Кровоточия

Она клянётся себе, что больше никогда сюда не поедет. Жара донимает всех. В палатках бубнят и тяжело вздыхают. День за днём погода стоит пламенная, и кажется, что жара никогда не кончится. Оля думает о жаре очень много, день и ночь, как поэт о любимой женщине. Ей приходит в голову, что пекло в этом очень похоже на боль: и то и другое кажется бесконечным, когда ты в эпицентре; и то и другое забывается, когда отступает. Всё плохое длится вечно, а хорошее проскальзывает за секунду. Оля хмурится, потирая потную шею. Как говорит Мальвина, "Ничто так не стабильно, как пиздец". … Это привычно — жертвовать собой, не задумываясь, ради чего. Терпеть боль привычно тоже. И всё же вернуться в прохладный Питер приятно. Лето пока балует свежестью. Оля отдыхает в съёмной однушке — в большой бабушкиной квартире живут жильцы. По ночам она плохо спит, иногда помогает дрочка, иногда нужен обезбол, иногда не помогает ничего. … В отряде есть мужик, чьё лицо раздражает Олю. Раздражает даже не из-за того, что хозяин лица — ящерица с шутками про еблю и мамку. Раздражает потому, что кажется знакомым, а где она могла его видеть, Оля никак не может вспомнить. Может быть, Дракон просто похож на того парня, о котором она фантазировала когда-то. Большой, широкоплечий, белобрысый, с чем-то звериным в физиономии. Когда Дракон трахает Олю, с её разрешения прихватив за волосы, Оля думает о том, что когда-то это с ней делала девушка. С ним лучше, чем было с ней? С ним хуже? Она не помнит. Наверное, с ним так же. По крайней мере, ощущения от фрикций такие же: давит, распирает. Чуть более ощутимо, чем трахать себя пальцами (Оля пыталась раньше), но так же бестолково. Какая-то хуйня, если честно, и кончить от такого невозможно. Чего-то не хватает. Будто есть какие-то волшебные слова, которые он должен сказать, но он их просто не знает. Или нужно почувствовать что-то настоящее к нему. Вообще же нужно просто помочь себе пальцами, получить разрядку и уйти к себе поспать. … Она возвращается к Соне, стоит той поманить её одним пальцем. Это происходит странно и быстро — как всегда всё и было у них. … Соня лежит на животе, опирается на локти. В белых простынях, волосы размётаны по спине. Устало улыбается. Голливудская звезда. Оля пытается вспомнить её двадцатилетней. Оля гладит спину и поминутно целует. По этой коже она очень сильно скучала. — Думала когда-нибудь, что всё будет вот так? — спрашивает Соня. Думала ли, что они встретятся спустя десять лет, Оля — опытная наёмница, а Соня — Софья Викторовна — миллиардерша и террористка? Олю забавляет нерешительность Сони. Та будто хотела бы, как раньше, дёрнуть за волосы, укусить, поставить на колени, но смотрит на то, чем Оля стала, прищуривается и забывает эти идеи. Они нежны друг с другом. Забавно, Соня не хочет причинять боль телу, которое давно с болью на "ты". — В общем, чего я только не делала, — улыбается Соня, как будто бы со скромностью, после того, как перечислила Оле все свои грехи, сотворённые под маской Доктора. Оля почти что видит перед собой воображаемые вырезки из газет: если бы они жили в прошлом столетии, Соня вполне могла бы маниакально собирать газетные статьи про свои же преступления. Оля как будто бы хочет осудить, но молчит и постепенно смиряется. То, что натворила Сонечка, вызывает лёгкое отвращение и попахивает безумием, но точно не наёмница должна учить её жизни. — Ты не представляешь, как сильно я по тебе скучала, — говорит вдруг Соня, болезненно сведя брови, и эти слова удивительны ей самой. — Представляю, — отвечает Оля, думая о той чиновнице, которой Соня выпустила кишки и которую повесила на фонаре. … Оля становится правой рукой Чумного Доктора. Работать с Соней довольно легко. Оля не боится — что Соня может сделать с ней теперь? Попугать ножичком? Или разбить сердце? Оля чувствует себя уверенно, потому что никто не знает Соню лучше и дольше, чем она. Соня держит Олю за свою собачку, Оля держит Соню за “свою бешеную” на поводке. Когда Соня начинает страдать от кошмаров в Венеции, бьёт посуду, бьёт зеркала, огрызается и покрикивает на Олю, та снисходительно закрывает на это глаза. Это бешеный зверь, но Оля его хозяйка, так что ничего страшного, если зверюга шипит и царапается. … Цена ошибки — вновь расколотый разум и искалеченное тело. Оля помнит, как белый свет выжег всё вокруг, когда Соня выпустила в неё обойму. После него не может быть уже ничего. Больничные потолки и постоянная боль — и ничто не имеет смысла. Нет сил ненавидеть Разумовскую. Оля снова не помнит о ней ничего хорошего. Перевязки, выписка, раны медленно исходят в рубцы. Оля опирается на раковину и смотрит на расстрелянное тело в зеркале. Шрамы, которых Оля не хотела — она не давала на них согласия, так нельзя, ёбаная ты бешеная рыжая псина, люди так не поступают. Это не любовь, это война. Глядя на своё отражение, Оля думает, что нет такого пряника, ради которого стоило бы терпеть удары кнута. Оля находит нормальную девушку. А потом время и знакомый крюк издевательски возвращают Олю на новый круг, она вынуждена снова льнуть к человеку, которого нужно спасать и от которого нужно спасаться. Тело помнит одно, разум помнит другое, и существовать на этом переломе равноправных реальностей мучительно, но. Оля преследует и не отпускает Соню, и это ощущается правильно. Она чувствует себя бездомной, и дом можно найти только в одном человеке. Да, Соню снова нужно спасти, Соню нужно выхаживать, Соня царапается в дверь подвала, потом сутки напролёт спит в доме гостеприимного немца, заново учится ходить и наконец может сформулировать связный вопрос: — Почему ты опять вернулась за мной? — и Оля хрипло смеётся. … Великие идеи Сони — её гений и её проклятье. Сонечка замахнулась на очень смелую цель и не рассчитала силы, и когда Волкову поймали, допросы были с пристрастием. Соня придёт на помощь почти вовремя. Она вызволит Олю из застенков в столице одной из южных республик, только руку Оле придётся ампутировать. Когда проходит шок, Оля радуется тому, что отрезали не ту руку, на которой был покалеченный много лет назад мизинец, дорогой её сердцу. Оля шутит, Соня умирает от чувства вины. Оля предлагает нанять кого-то третьего. “Мы с тобой слишком старые, чтобы бегать и сражаться с плохими дядьками самим. Да и рука у меня осталась всего одна. Пора делегировать грязную работу кому-то, кого нам не будет жалко”. … — Почему ты опять вернулась к ней? Волкова хрипло смеётся. — Какое из возвращений ты имеешь в виду? Лера знает только о Венеции. О том, что было до и после, пока что рано ей рассказывать: они не подружки, хоть Оля и привязалась к ней за месяцы работы. Лера отпивает чай и качает головой: — Мне сложно представить, как можно… жить и работать с человеком, который в тебя стрелял. Оля простила Соне гораздо больше, чем Лера думает. Девушка смотрит на её правую руку — искусно сделанный протез. Наверное, она думает, что и руку Оле отпилила Соня — такое у Леры представление о своей работодательнице. А Оля помнит, как Соня перестреляла всех, кто был в той душной полуподвальной комнатке, вынесла оттуда Олю (то, что от Оли осталось), а чуть позже сожгла всё здание. Оля пожимает плечами. — Она тоже вернулась за мной.