Кровоточия

На кухне Оля старается находиться как можно меньше. Не готовит, разогревает готовую еду, иногда просто не ест. Перед поездом всё-таки нужно нормально поесть, и Оля готовит себе завтрак. Последний завтрак в этой квартире на ближайшие месяцы. Поезд уходит в полдень. Сесть за кухонный стол почему-то сложнее всего. Оля спокойно принимала ванну, в которой её мучила Соня, Оля спокойно спала на диване без неё. Но сидеть за столом, за которым они раньше вместе завтракали и просто разговаривали, как миллионы других, нормальных людей, было хуже всего. "Вот здесь сидела я, у окна. А напротив — она. Я не знаю, почему так", — рассказывает Оля невидимому собеседнику в тысячный раз. Они расстались три месяца назад, два месяца назад Соня забрала все свои вещи. Дальше будет просто, Оля лишь сделает то, что привыкла делать — отдаст своё выносливое тело, влюблённое в боль, в чужое распоряжение. Оля стоит на перроне, Оля заходит в вагон, Оля раскладывает вещи. Картинка прошлого распадается, но если уцепиться за воспоминания и попытаться вспомнить Сонину руку в своей, заболит искалеченный мизинец. Поезд едет, и Олю бесконечно размазывает колёсами по железнодорожным путям. … … … … … На войне как на войне, и иногда Оле приходится смиряться с болью, которую никто уже не контролирует. Никто не спрашивает её, хочет ли она сломать руку или получить контузию. Хотя, надо признать, ей всегда поразительно везёт, и она отделывается ранениями там, где погибают другие. Особенно тяжело приходится в Сирии. Пуля прилетает в бедро, боль — как белая вспышка перед глазами. Первое время, в бреду, Оля иногда говорит по привычке: "Хватит", будто от этого боль прекратится, будто кто-то её послушает. Было бы ещё смешнее тараторить: "Красный, красный, красный!". Прошли годы, и память о Соне истлела. Оля помнит события, но не помнит, что чувствовала и о чём думала. Да и нужно ли помнить? Давняя история, две глупые девочки делали глупые вещи. Оля слышала, что Соня основала какую-то айти-компанию и стала знаменитостью. Тепло её кожи уже не вспомнить в пустыне, как и изгиб её спины или черты лица. Как пальцы Сони вторгались в рот или другие отверстия — вместо этих воспоминаний мозг почему-то подсовывает воспоминание о простреленном мясе. Боль ощущается раскалённым добела металлом, жидко пронзающим кость. Эти белые вспышки — они выжигают или замораживают? Неконтролируемая боль стирает с Оли человеческие черты, и она не против.