Цепи в полдень

      Его никто не беспокоит до назначенного срока, не стучит в дверь, и не просит объясниться, кроме одного человека.       Упрямого и взъерошенного кота.       Аластор уже давно научился тому, как ему с Хаскером следует разговаривать: уничижающе и жестоко, так чтобы он даже не думал высунуть свои когти, оставляющие острые и болезненные царапины, вскрывающие корку на старых шрамах.       Потому что Хаск рвется, непостоянный, всегда меняясь местами с тем прежним собой, что помнит о доброте и справедливости, и тем адским созданием, которого ничего из этого не волнует.       Апатичный, но героический, простодушный, но мыслящий чрезмерно, прямолинейный, но сожалеющий, озлобленный, но сотрясающийся в акте оказанной ему доброты.       Игнорирует в один день, чтобы по той же причине восстать в другой.       Хаскера проще убить, чем иметь с ним дело.       -Босс.       О, он знал, что это случится.       Аластор складывает на груди руки, наблюдая за пришедшим к нему созданием, что стоит посреди комнаты и все еще не смотрит ему в глаза.       Он сидит на краю кровати, позади него — бесконечный залив и сумеречная полутьма вместо оставленных ему Люцифером стекол, выходящих на пылающую Пентаграмму.       На столе горит мягким и теплым огнем старая винтажная лампа, едва задевающая своим ореолом края кожаных ботинок на паркетном полу.       Хаск прячется в ее свету, боясь заходить во тьму, и все же он здесь, сжимает в кулаки дрожащие когти.       -Какого черта ты вытворяешь?       Разговаривать с ним вот так, Аластор смеется, недоверчиво созерцая, у этого брошенного кота действительно нет никакого такта.       -Тебе следует выражаться точнее, мой старый друг. Что именно во всей этой ситуации тебя так злит?       Ему на самом деле ответ не нужен.       Он запрокидывает ногу на ногу, наклоняясь слегка вперед, и переводя взгляд на скомканное покрывало. Светлячок из залива ползет по нему, погасший, пытаясь перебраться через очередную складку.       -Ты, ты меня злишь.       Хаск сегодня совсем не в духе. Переходит границы, как только перешагнул порог, и это что-то дикое, Повелительское внутри, что ничем невозможно выжечь.       У него даже в мыслях нет, что провоцировать мразь — рискованно, сколько бы раз он не резался об один и тот же нож — все впустую. Словно он считает, что, если достаточно постараться, что-то сможет наконец измениться.       И это делает его смешным.       Аластор чувствует, как непроизвольно улыбается немного шире.       -О чем контракт с Воксом? О чем ты вообще мог с ним договориться?              Светлячок падает на спину, и демон подставляет костяшки пальцев, чтобы он, цепляясь за них, забрался немного дальше. Маленькое тельце слегка мигает, залезая на тыльную сторону его ладони, и снова сливается с чернотой.       Паразит жжется, вызывая острую боль и спокойствие потустороннее, не способное существовать нигде, кроме Рая и его истерзанного гнилого сердца.       -Хаскер, с чего ты вдруг решил, что имеешь право обращаться ко мне с такими вопросами?       Снова.       Тень хмурится на стене, хмурится так ужасно, что ее глаза начинают истекать кровью, белыми дырами на темном фоне. Ее улыбка вьется, изгибаясь разошедшимися краями, напоминающими порванные рубцы.       Светлячок перебирается осторожно с фаланги на фалангу, пытаясь не упасть в пропасть меж его худых, соединенных пальцев.       -С каких пор твое мнение должно начать интересовать меня? Или мне стоит сказать,- Аластор поднимает на Хаска взгляд, и Хаск вздрагивает, осмелившись встретиться с ним глазами.- С каких пор ты решил, что смеешь указывать, что мне делать?       Хаск не дает советов, не пытается помочь справиться, нет, в его природе ткнуть носом в твои собственные проблемы и довести до предела, если не соглашаешься с его мнением.       Так забавно наблюдать за тем, как подобный эгоизм принимают за доброту.       Аластор уверен, что именно это случилось между ним и Энджелом — то же, что между ним и Хаскером, когда его навестила Мимзи, но с одними только разными результатами, потому что Паук может защитить себя лишь слезами.       Аластор же в состоянии его уничтожить.       Но демон, сейчас, не тогда, не бежит и не прячется, купленный его безмятежностью в противовес едким словам. Демон стоит, полный своей уверенности, сконцентрированный на каждом его движении, на фигуре расслабленной, не изменившейся ни на мгновение: ни в тоне голоса, ни в тонком изгибе плеч.       Даже если Хаск лучше, чем кто-либо знает, насколько опасно тревожить омут и взирать на затишье, способные за мгновение проглотить его целиком.       -Ответ все еще тот же: это — ты. С тех пор, как я встретил тебя, ты был главной моей проблемой.- Чужой страх смешивается с адреналином, и у Хаска, загнанного зверька, напрочь срывает крышу.- Я не могу больше просто смотреть, как твоя нарциссичная задница, втягивает всех в неприятности ради собственного веселья. Я хочу знать, какого хрена ты собираешься делать с этим Отелем.       Аластор молчит, лишь изучает на своей руке болотного жучка, который продолжает мигать, и что-то в нем тоже едва задерживается на вдохе, чтобы затем сразу же умереть.       Ярость распадается в умиротворение и вновь рождается из ничего. Его чувства смешаны в клубке из колючей проволоки, созданные святостью паразита.       Он зажимает голову светлячка, прежде чем раздавить его.       -Ты никогда не умел читать ситуацию, несмотря на то, как хорошо разбираешься в людях. Что еще более неприятно, ты совсем не понимаешь, когда следует держать язык за зубами.       Аластор поднимается, делая шаг вперед, и насекомое хрустит под подошвой его ботинок.       Предплечья Хаска трясутся, слабая тень поглощается чернотой демонического силуэта. Он приближается, пока между ними не остается расстояния, заполненного трепетом ресниц и судорожным дыханием.       Аластор видит собственное отражение — монстра чудовищного и отвратительного — в темных расширившихся зрачках. Его голос тонет хрипотой грубой человеческого воспоминания, истязая животный ужас адского существа.       -Единственное, что тебя должно интересовать — это твои обязанности очаровательного бармена, и ничего более, тебе понятно?       Сумасшествие мечется с удовольствием в раскуроченной клетке ребер, наслаждаясь вырванным перед ним, оголенным чужим страданием.       Челюсти Хаска содрагаются, стучат друг о друга, перебивая слова и звуки, однако он сопротивляется, пытается показать, что не играет роль миленькой домашней зверушки, твари на его поводке.       Но это жалко.       -Ты лицемер.       Аластор чуть склоняет голову набок.       -Так и есть,- он смеется искренне.- Но разве не все мы? Или теперь «Отель» в твоих словах мне следует приравнивать к имени Энджела Даста?       Когти Хаскера впиваются в собственные ладони, раскраивая плоть и заставляя течь кровь на вычищенный паркет.       О, сколько раз каждый здесь собирается игнорировать то, что он произносит для них так ясно и четко? Сколько еще раз ему следует сказать им одно и тоже?       -У тебя такие прекрасные кошачьи уши, и ты все еще не в состоянии разобрать моих слов?- цепь появляется в его руке, и она больше не сияет зеленым пламенем в чертогах зла, она чернильная, исписанная трещинами багровых узоров на толстых звеньях.- Хаск, я глубоко разочарован.       Они не верят ему, никто, может быть, кроме Шарлотты, не способен здесь воспринять его слова правильно.       Цепь стягивается в кулаке.       -Мне не нужна эта шлюха,- он не видит перед собой ничего, кроме золота ярких глаз.- И мне все равно на твои брачные игры. Но если я еще раз услышу, как ты прикрываешься именем моих друзей, чтобы выразить свое негодование, я не буду тратить время, чтобы настроить радио. Ты меня слышишь?       Хаска тянет его рука, удерживает от падения на пол, не позволяет ему отвернуться.       Тело Аластора — каленая сталь, он ощущает, как сцеживаются края его раны под разинутым во грехе ртом паразита. Жар опаляет горло, образ выжигается на изнанке черепа, и он скорее умрет, чем сам станет чем-то подобным перед лицом собственного контрактора.       Но он вынужден выслушивать, как их ставят с этим ничтожеством в один ряд?       -Я...       -Раз уж ты не слышал меня на ужине, мне следует удостовериться, как хорошо ты услышал меня сейчас. Повтори, что тебе нужно делать?       Хаск задыхается. Ему нечем дышать, но почему его должно волновать это в первую очередь, раз его старый друг считает их одинаковыми?       Экстаз смешивается с тошнотой.       -Быть... барменом и... не... задавать вопросов.       Когти цепляются за его руку, раздирая рукав пальто, и Аластор отпускает цепь, позволяя ей исчезнуть в небытие. Он склоняется перед кашляющим беспорядком бывшего Повелителя.       И где вся эта храбрость, с которой он осмелился сюда явиться?       Как отвратительно.       Он никогда не позволит себе подобное пресмыкание, пока это не войдет в его план.       Аластор вспоминает, как ползал на коленях перед Адамом, и его тень искажается в безумном скрежете, пытаясь изодрать себе глотку.       Мягкий и теплый свет старой винтажной лампы опаляет благосклонностью фигуру съежившегося под ним демона.       -Ну же, Хаскер, что еще я не хочу от тебя больше слышать?       Это не милосердие, но его голос жестокий звучит именно так, нежно и позабавленно.       -О Воксе.       -Ах, ты схватываешь на лету, ха-ха!       Аластор треплет его по голове, как по-настоящему хорошего зверя, и отворачивается, создавая возможность для Хаска прийти в себя и исчезнуть из этой комнаты.       Убирайся.       Ему хочется вцепиться зубами в свое запястье.       -Ты...- но, словно этого было мало, Хаск все еще говорит, говорит, игроман зависимый, несмотря на риск.- Ты действительно его простил?       Аластор оборачивается. Он стоит боком к поверженному Повелителю, пока тот смотрит на него снизу-вверх, и в этих трезвых больших глазах отражается искренний поток замешательства.       Демон молчит, и Хаск продолжает перебирать мысль, от которой он, видимо, не способен отказаться даже на грани смерти.       Привычки сожженного казино.       -Какую бы схему ты не придумывал, какой бы обман не плел, что бы он не предложил тебе, и в какой ситуации ты бы сейчас не находился... Но позволить ему быть к тебе так близко после того, что случилось, для тебя попросту невозможно.       Аластор смотрит на Хаска стеклянным взглядом.       Его запястье с царапинами нестерпимо жжет, жжет само прикосновение, пропитанное, о, надо же, кошачьей жалостью.       Его разум немеет от терпкой боли воспоминаний.       -Тебе интересно, верно? Любопытный старый-старый приятель.       Хаскер хмурится на внезапную смену эмоций, на контраст откровенно фальшивой маски. Он поднимается и отступает быстрей к двери, но его это не заботит. Тень скручивается вокруг, петляя печальная под ногами.       -Прощение? Существует ли в Аду прощение где-либо, кроме Отеля нашей любимой Чарли? Как ты думаешь, Хаск?       Хаск держится за дверную ручку, прижавшись спиной к стене. Он пригвозден цепким взглядом багровых глаз, потерявших всякое здравомыслие.       Ад — это не ангельские объятия, это сами люди, грешники, объятые желанием и безумием, и он смотрит в раззявленную пасть одного из своих кошмаров.       -Но неужели ты правда считаешь, что такой человек, как я, способен на подобный святой поступок?       Ему отвечает судорожная тишина, тревожное страдание не способного открыть рта, чтобы выразить очевидное отрицание.       Он снова идет к нему, к сотрясающемуся в борьбе за дыхание в его присутствии.       -Милый Хаскер,- Аластор открывает для него дверь, в которую тот вцепился так болезненно, но бесполезно, и распахивает ее шире.- Я позволяю Воксу быть рядом, потому что мне не за что его прощать.       Глаза демона расширяются и тут же гаснут, будто понимают внезапно то, чего никогда не должны были.       Истина течет, открывая шрамы. Сегодня вместо смерти Хаск получает один золотой жетон победителя.       А затем он исчезает в коридоре, повернувшись к нему спиной, и Аластор захлопывает за ним дверь.

***

      Глядя на Вокса нельзя сказать, что он — без души, и Аластор находит это весьма чарующим.       Потому что Вокс, казалось бы, должен злиться, должен впадать в волны своей истерики маниакальной, во вспышки жадности и тревоги, как и в тот день, когда Аластор от него отказался.       Когда ушел, оставив его ни с чем и без всего — без самого дорогого, что у него тогда было.       Сейчас же у коробки нет ничего, кроме самого дорогого, и это смешно. Может быть, он просто думает, что принадлежать Радио-Демону все равно, что принадлежать самому себе.       Вокс спокоен лишь на поверхности, расстроен под ней тем осознанием, что подарил ему разговор с Чарли, и тень, довольная этим, счастлива, растекаясь во тьме позади пришедшего Повелителя.       Повелителя, согласившегося на сделку.              -Ты действительно добровольно идешь на это?       Чарли ни удивлена.       Она знает, в чем дело, знает, и провоцирует на честность, на грубость и встречный гнев, чтобы понять, с кем ей придется иметь дело: с Ви или бывшим партнером ее сотрудника.              -Ты ведь понимаешь, Принцесса, что если бы не фрик рядом с тобой, я бы даже не признал, что твой Отель существует?       Чарли не вздрагивает и не сжимает губы, не прячется в скорлупе. Она лишь кивает, удовлетворенная его ответом, и просит о росписи под наблюдением Дьявола.       Это не душевный контракт, но наличие в свидетелях Люцифера делает его в тысячу раз нерушимее и отвратительнее.       Аластора это никак не беспокоит.       -Каков первый шаг?       Потому что даже Люцифера можно использовать.       Вокс смотрит ему в глаза, и Аластор смотрит в ответ, спокойной улыбкой изображая нежность и утешение.       -Сперва мне нужно поговорить с Аластором наедине.       Дьявол сужает глаза, но ничего не говорит, ставя руку на подлокотник и упирая кулак в висок. Скучающий на вид, заинтригованный под вычурным хладнокровием, возведенным ради доказательства сохранности собственного превосходства.       Чарли окидывает внимательным взглядом его фигуру и слегка прикусывает внутри щеку, погружаясь в черноту навязчивого размышления, прежде чем обреченно сдаться.       -Пятнадцать минут, Ал.       Он качает головой и поднимается с кресла.       -Этого достаточно.       Они исчезают в коридоре второго этажа, поднявшись по мрачной лестнице, и Вокс идет за ним, потрескивая электричеством в скрученных за ребрами кабелях сети.       Здесь никого нет.       -Рай не особо любит длительные поездки, верно? Полагаю, они уже начали терять терпение.       Аластор разворачивается к Воксу в длинном и пустом коридоре бесконечной иллюзии созданного кошмара: красные обои с золотым рисунком по-детски изображенных сказок и двери без номеров, уходящие в темноту.       Вокс от него в одном шаге, затравленный и возбужденный.       Все понимающий.       -И это твой план?       Аластор смеется, пожимая плечами и отводя руки, сцепленные на локтях, за спину.       -Для начала,- он чуть склоняет голову, изучая малиновые отсветы ярких глаз на матовом полотне монитора.- Тебя что-то в нем не устраивает?       -Ты невыносим.       Вокс выглядит хуже, чем вчера посреди ночи на одной с ним кровати. И это правильно, потому что так и должно быть.              Он должен чувствовать себя плохо.              -Ты сохранил видео моего поражения. Теперь, будь любезен, покажи его всей Пентаграмме.       То, о чем они говорили прежде, то, чего теперь нет необходимости выжидать в неизвестности идей Ви, когда можно всего лишь вежливо попросить: нажать спусковой крючок и с упоением наблюдать за выстрелом.       Одно видео снимет подозрения о связях демона с Отелем Хазбин — они примут его частые визиты за шантаж и переговоры, снимет волнение следящих за Воксом ангелов — заставит их считать, что за все это время он добился большего, чем они думали, и снимет главную цель — превратит Отель в прославленную дыру, не имеющую защиты.       Никто из Ада не знает, что здесь Люцифер, взгляд Небес не способен добраться сюда из-за Люцифера. Дьявол — их главное оружие, скрытое за завесой тайн.       Парадоксально, самое ужасное место в Кольце Гордыни, на самом деле самое безопасное.       В коридоре темном горят огни, напоминающие пламя заблудших душ.       -Я понимаю, к чему этот шаг для меня и Отеля, но,- Вокс склоняется над ним, подходя ближе, отказывается прикасаться, сжимает кулаки, разрывая ткань манжетов,- зачем это тебе?       Аластор усмехается, его глаза поглощает экранный свет, фосфоресцирующий на сетчатке кровавой бездны глубокими синими впадинами.       Он ощущает тепло бионики, процессора, плоти, тепло потустороннее, поглощающее его костлявый холод монструозного силуэта.       Умная коробка с картинками.       Руки жгутся вызвать из мрака цепь только, чтобы взглянуть, как она смыкается узко вокруг тонкой шеи.       -Это весело.       -Что в этом веселого?       Аластора растерзают домыслами и сплетнями, унизят открыто перед тысячей чужих глаз и приравняют к низшему существу за свою слабость, высокомерие и глупость.       Даже если это то, чего он хочет сам, даже если ему самому нет до остальных никакого дела.       Одно видео подобно смертельному выстрелу в темноте.       Одно видео, что до сих пор почему-то не вышло еще на свет.       -Потому что это придется сделать тебе, Подкаст.       Выражение Вокса трескается, и Аластор делает шаг назад, чтобы быть скованным вцепившимися в него руками.       Отчаяние скользит в ужасе, недоверии, панике и вине, искажающим выражение сумрачных алых глаз.       Это наказание, это боль за то, что он когда-то свершил. Это пуля, не предназначенная никому, кроме Вокса.       -Или ты думал, я позволю тебе от этого убежать?       Сделай то, чего так боишься.       То, ради чего продал душу, чтобы не позволить себе желать попытаться снова.       Сделай, потому что я так прошу, и страдай. Горько, медленно и мучительно.       Вокс удерживает его талию, когтями цепляясь за острый изгиб бедра, и терпкий голос Аластора заставляет его содрогаться.       Невыносимо.              Он шепчет, пытая все его существо:       -Уничтожь меня.