Доверять или предавать?

Хэ Сюань держал в руке голову Ши Уду, взирая на младшего из братьев Ши. На Цинсюаня. Того самого Цинсюаня, который считал его — не его, конечно, а Мин И, но суть это мало меняло — другом. А тот лишь смотрел пустым взглядом на мёртвое тело брата и прерывисто дышал. — Не хочешь ничего сказать? — Хэ Сюань посмотрел на голову Уду сверху вниз и, не переводя взгляда, обратился к Цинсюаню. Тот бросил взгляд на горшки с прахом семьи Хэ, на веера, свой и брата, брошенные на полу. И ещё долго молчал, а после отрывисто произнёс: — …Я хочу умереть. Хэ Сюань бросил «размечтался» с ледяным безразличием в голосе и скрылся с места действия вместе с головой. Его разум давно заполонила злоба и жажда мести. За неудачи, за подмененную судьбу, да даже за собственную смерть, в которой злосчастный Уду виноват не был. Но даже когда сам Хэ Сюань умирал, он не чувствовал ничего даже немного похожего на то, что почувствовал сейчас.  И вот, кажется, возмездие совершено, но, всё равно, что-то не давало покоя душе демона чёрных вод: он должен был исчезнуть, раствориться, как только цель многовекового пребывания на этом свете (насколько, конечно, можно было назвать его нынешнее существование пребыванием на этом свете) была выполнена. Но он не пропал. Не растворился. Не рассыпался. И душа его не упокоилась раз и навсегда. Он всё ещё оставался непревзойдённым демоном. И это почему-то его напугало. Он не мог объяснить эту эмоцию и чувство: он уже много веков не чувствовал ничего кроме отвращения, ненависти и злобы. Да, он играл роль, и играл её столетиями, но его оболочка — Мин И — тоже не была особенно эмоциональной, по крайней мере он старался так выглядеть, вести отчужденный образ жизни и просто (а так ли просто?) следить за небожителями и докладывать об обстановке в небесных чертогах Хуа Чэну, вроде и ничего сложного. Но чёртов Цинсюань сам увязался за ним. Сам назвался другом, сам таскался за ним повсюду, увлекая в бурную жизнь небесных чертогов. Младший Ши был громким и болтливым, а Хэ Сюань любил тишину. Цинсюань был счастливым, а Хэ Сюань тихо его ненавидел, продолжая тягаться за ним и злиться. Злиться на то, что он сам должен был быть на его месте. Но Цинсюань не был виноват в том, что столетия назад сотворил его брат. И убивать Цинсюаня Черновод никогда не собирался. В его пустой черепной коробке теперь пульсировало это цинсюанево «я хочу умереть». Хотя, объективно, там не должно было ничего пульсировать. Это было… странно… ненормально. Вообще всё в этом дне было странным и ненормальным. Бездна на месте его души почему-то заныла. И Хэ Сюань поставил голову Уду рядом с урнами с прахом его семьи, процедив сквозь зубы: — Теперь вы довольны? Теперь-то я могу уйти?! Он сорвался. От ледяного спокойствия не осталось и следа. Он закричал. Кричал от бессилия и собственной беспомощности, не понимая, что теперь должен делать. Образы замелькали бесконечной каруселью в голове, но больше всего кричал голос младшего Ши: всё вторил «Мин-сюн, Мин-сюн, Мин-сюн». Бездна внутри Черновода переворачивалась с ног на голову. Он не хотел об этом думать. Он не хотел думать о чёртовом Цинсюане. О Цинсюане, которого ненавидел. О Цинсюане, забравшем его судьбу. Они провели вместе столетия. И, как бы Хэ Сюань не хотел себе в этом признаваться, Цинсюань ему доверял. А теперь Хэ Сюань его предал, подорвав доверие убийством брата. Но не совершив этого, он предал бы себя. Себя и свою семью. У него не было другого выбора. Но почему-то вся ситуация казалась ему до ужаса неправильной. Что-то неизвестное самому демону ворочалось внутри. С этим «я хочу умереть» будто что-то умерло в и так безжизненной душе Хэ Сюаня. Завяли цветы, что так старательно все эти годы и века высаживал внутри бездны Цинсюань — их смыло сумасшедшим штормом. Хэ Сюань не хотел признавать, не хотел верить, но ему теперь не хватало этой болтовни над ухом, дурацкого «Мин-сюн», что вообще не было его именем, но ему уже было плевать. Сам того не зная, Цинсюань по чуть-чуть рассеивал тьму внутри чужой бездны. И Хэ Сюань привык к этому источнику света внутри. И теперь без него что-то казалось неправильным, не таким. Теперь его бездна казалась ещё более пустой и глубокой, чем раньше. Со смертью Ши Уду облегчения не наступило. А ведь это было целью его бессмертного существования. Ничего не изменилось. Хотя, нет, — Хэ Сюань замотал головой отгоняя эти мысли, — стало только хуже. — ПОЧЕМУ?! — кричал он, стоя посреди своих владений. Он не понимал почему было больно ему. Ему не должно было быть больно. Он должен был упиваться болью Цинсюаня. Но вместо этого стоял и кричал, стараясь унять разрывающую его изнутри бездну. А после… волной снизошло осознание. Он предал... предал того, кто считал его лучшим другом. Справедливости ради, сколько бы Хэ Сюань не отнекивался, Цинсюань правда им стал. И только теперь, сделав младшему Ши больно, хотя здесь больно было не тем словом, но другого Черновод подобрать не смог, он понял… понял, что не мог ненавидеть Цинсюаня. Потому что в глубине отсутствующей души… любил его… А Цинсюань сейчас рассыпался на части, потому что одну из них… Хотя даже две, выдрали из него с корнями, бросили наземь и растоптали в мелкую крошку. Хэ Сюань знал, что Цинсюань его не простит. Никогда не сможет простить ему смерть брата и столетия лжи. И демону было больно по-настоящему. И он не понимал, что было больнее: доверять или предавать? И что было страшнее: умирать или убивать? А на следующее утро Хэ Сюань решил вручить собственный прах Цинсюаню. Пусть делает с ним, что хочет. Пусть хоть развеет. (В глубине души Черновод надеялся именно на этот путь развития событий). Пусть только Ши Цинсюаню перестанет быть больно. Ведь только так Хэ Сюань сможет стать свободным. Возможно, это было его изощренным способом самоубийства. Только вот Цинсюань прах не развеял.