Лесные травы

             Когда остатки Универсама рассыпаются по соседним конторам, бурный роман Турбо с уличной жизнью резко обрывается. Совершенно нелепо - на очередных сборах, на которых не появляется никто из скорлупы, не заглядывают черт знает куда пропавшие старики, а остатки суперов обсуждают свои будущие смены в Снежинке. Дино многозначительно стучит неожиданно ухоженными ногтями по стеклу дешевых наручных часов: до его поезда на Свердловск остается не слишком много времени, и возвращаться он явно не собирается. Сваливает так далеко, как только может, и совершенно этого не стесняется, оставляя разбитые губы и опухшие скулы буйной юности. Он не говорит, почему именно Свердловск, но чужие ноты в его запахе проявляются теперь сильнее, чем раньше, да и новая прическа, никем, кроме Турбо не замеченная, оставляет маловато простора для воображения.              Турбо понимает, что это конец, когда единственным, кто с ним прощается, оказывается Дино, и вместо пацанского рукопожатия он оставляет на впалой щеке Турбо легкий чмок. Так иногда делали омеги из техникума - Турбо видел их, когда отжимал мелочь у их чушпанов - и никогда не делали универсамовские. Но Универсама больше не существовало, и с этим следовало научиться жить.              Пришиваться к другой группировке Турбо даже не думал: прекрасно понимал, как к чужому омеге на сборах отнесутся обычные уличные альфы. А ему, такому занятому, теперь нужны были целыми и лицо, и жопа. Зима тоже новую контору себе искать не спешил - или просто не рассказывал об этих поисках Турбо. Сразу после последних сборов улица пропала из их разговоров, а пару дней спустя - и из жизни Валеры.              Выходить из дома одному, без мнимой поддержки своих пацанов за спиной, было страшно - наверное, всем отшитым пацанам страшно, но кто ж в таком признается.              Валера чувствовал себя улиткой с расколотым панцирем, комком едва ползающей слизи, которому негде скрываться. Улица из родного дома превратилась во враждебные дебри, чужую совершенно территорию, на которой постоянно рыскали гиены. Всем и сразу морды не набить, как бы не хотелось, а вот его самого толпой загасить - раз плюнуть.              Поэтому Валера остается дома, на хозяйстве. Все, как когда-то в средней школе пророчила его тогда еще обеспокоенным родителям классная руководительница: он у вас останется домохозяйкой без образования, замуж выйдет по залету, жить будет с алкашом - все по материнскому сценарию, ничего нового изобретать не пришлось. Ваха, правда, не пьет - пока не пьет, безрадостно поправляет себя Валера. Отец его тоже пить стал, только когда на заводе стали зарплаты задерживать, и в своей карьере алкоголика он продвинулся гораздо быстрее, чем в заводской.              Вахит все еще работает в универсамовском видеосалоне, и зарплату получает точно в срок: пацаны не государство, с бюрократией не парятся. Валера туда вернуться даже не пытается: сам себе говорит, что в полупустом с утра помещении сидеть впадлу, и боится признаться себе, что своих бывших братанов он немного опасается.              Зима всегда деньги забирает первым из работников зала, и к его необходимости кормить семью все относятся с насмешливым пониманием, особенно тогда, когда Валера, опять не рассчитавший количество порций, собирает ему с собой обед. Валера об этом не знает, конечно - Вахит не хочет бередить его раны, еще и напоминая о том, что когда-то альф вокруг Турбо было куда больше.              У Вахита получилось Валеру одомашнить, и менять ничего он не хочет.              Когда однажды ночью Вахит кусает его за загривок в порыве то ли горячечно-бредовой страсти, то ли желания присвоить себе омегу, как присваивают из покон веков, Валере, в общем-то, наплевать: укус ноет неприятно, но все равно отдает ментолом по позвоночнику, а это одна из немногих вещей, которые ему все еще нравятся. Метку он раньше не хотел, потому что это как-то не по-пацански, но теперь он не пацан больше, и, наверное, все к этому и шло. Обидно немного, что Ваха его даже не спросил, и Валера ему это даже высказывает, но вяло и без огонька - все равно это ничего не изменит. Жаловаться, вообще-то, не на что.              Но все равно паршиво.              Валера спит по двенадцать часов в сутки, и - наконец-то! - убирается в квартире, даже оттирает дочиста заляпанные голубями подоконники и жирные разводы на плите. Вахит именно тогда понимает, что что-то не так - и не знает, что с этим делать. Валера не похож ни на того Турбо, которого Зима когда-то встретил мелким щеглом на хоккейной коробке, ни на того Турбо, который регулярно раздавал подзатыльники и хуки всем подряд в линейку, как по талонам. Валера и на полноценного человека теперь не очень похож - скорее, на небольшой набор повторяющихся функций. Он регулярно готовит еду - овсянку, гречку, плов, потом по новой - иногда стирает грязное шмотье и периодически трахается с Вахитом. За право быть сверху он больше не сражается - эта война давно проиграна, время поднимать кипельно-белый флаг и снимать угольно-черные трусы.              Вахиту нравится стягивать с Валерки пижаму - ни во что другое он дома не переодевается - и натягивать его самого, особенно первые пару дней. Потом как-то вдруг оказывается, что даже почти ежедневный хороший секс не гарантирует... да вообще ничего он не гарантирует, на самом деле, даже оргазмов. Вахит только тогда понимает, что самой горячей вещью в Валерке был его характер, выкованный молотом-Кащеем на наковальне-Адидасе.              Идея обратиться к (уже почти что бывшим) старшим витает в воздухе. Турбо уважал Адидаса так, как не уважал отца, партию и родину, и если даже автор не сможет вернуть ему самого себя - то не сможет никто.              Зима выцепляет Маратика во дворе его школы. Ни он, ни чушпанчик с девчонкой, шедшие с ним под руки, напуганными не выглядят, хотя Зима с улицы никуда не уходил и исправно таскал в кармане нож, а Маратик не мог об этом не знать.              Он понимает, как много пропустил, когда замечает на шее мелкого красный галстук, а вопрос "где найти Адидаса" он повторяет своей девчонке - и она тут же находится с ответом. Маратик поясняет, что просто не помнит точный адрес, и она тепло улыбается ему, как будто даже мысли не допускает, что незнакомый бритоголовый гопник может кому-то навредить.              Адрес был ему знаком - Зима понимает это, когда на повороте к нужному дому почти утыкается носом в багажник кащеевой тачки. Ее сложно не узнать - слишком уж часто они намывали ее, когда были скорлупой. Турбо ее игнорирует так же, как игнорирует каждого пацана, встретившегося им по пути - не важно, своего или чужого. Турбо вообще отвык смотреть по сторонам, потому что теперь опасность есть везде - может быть, кроме криво окрашенных стен их с Вахитом спальни.              В дверь приходится стучать долго        Зима уже через минуту понимает, что авторы надеются на то, что незваные гости свалят, как советская армия из Джелалабада, но решает, что Турбо нуждается в псевдо-отцовском чапалахе больше, чем авторы нуждаются в покое, не пенсионеры, все-таки.              Дверь открывает Адидас - не соврали, получается, мелкие - в домашних штанах и серой майке, совершенно не похожий на гостя. Протягивает руку обоим, и Турбо немного оживляется, и руку жмет, но молчит, не рискуя заговорить первым даже ради приветствия.              Адидас приглашает их пройти внутрь, чтобы не давать любопытным соседям поводов для сплетен, а сердобольным - для вызова ментов. И они заходят и неловко мнутся на пороге - в гостиной кащеевой квартиры - как неожиданно! - лежит на диване Кащей. Он смеряет пацанов недовольным взглядом, от которого раньше хотелось сбегать из коробки, но здоровается даже не кулаком, а словами.              Зима не понимает, почему Кащей, от которого несет омегой так, как не несло никогда раньше - слухи о том, что Кащей таки оказался омегой, по городу уже ходили, но Зима не верил, пока не увидел сам - так миролюбив, но это вселяет уверенность. Может быть, омега Кащей сможет помочь - хотя бы из пацанской солидарности?              - Ну что, Зима, с чушпаном теперь ходишь? - иронизирует Кащей, припоминая ему показушную веру в понятия, которой Ваха выебывался на улице годами. Но теперь, в теплой гостиной просторной квартиры, без оголтелой толпы народа, для которой нужно быть быдло-мессией, очевидно, что Кащей смущен своим положением - и тем, что не может его больше скрывать.              - Ну, может его к другой моталке подтянут, - неуверенно предположил Зима, смущенный ситуацией не меньше.              - Как подтянут, так и натянут, - ехидно обрывает его Кащей. - погулять по кругу и с домбытовскими можно, а всерьез его никто уже не воспримет.              Кащей немного лукавит, конечно: сам он на переговоры ходил и с пузом, и с Адидасом, и с огнестрелом, и все варианты так или иначе работали на него. Но Турбо себе такого авторитета не заработал, а ручаться за него никто из них не стал бы - бешеным его считали не только альфы, которым он отказывал апперкотом.              Бабские конторы сейчас остались только у грязей, которым Валерка носы переломал в порядке старшинства, да у рабочего квартала, но туда даже в магазин соваться смысла не было. Вот и получалась у Валеры прямая дорога с улицы, на которую он пришел одиннадцатилетним школяром, домой, просто заняла она, вопреки погонялу, вместо пары часов почти десяток лет.              Адидас качает головой вместо ответа, возвышаясь над развалившимся на диване Кащеем точно так же, как когда-то в качалке.              - Мне-то что теперь делать? - убито спрашивает Турбо, косясь на заметно выпирающее кащеево пузо. Вот кто со всех сторон в жизни устроился, не доебаться. Не то, что сам Турбо.              - Жить, Валер, - спокойно пожимает плечами Адидас. - В жизни вообще много всего можно сделать.              Турбо прикусывает язык, чтобы не сказать, чем именно хозяева квартиры, очевидно, занимались до прихода незваных гостей.              Они скомкано прощаются уже на лестничной клетке - номера Турбо не берет - и расходятся в разные стороны. Адидас идет к своему будущему успеху - разве может Кащеева правая рука не быть успешной? - а Валера возвращается в квартиру Зимы, которую до сих пор стесняется назвать своей.              В горле стоит неприятный ком, и половина пачки сигарет улетает в пепельницу автоматной очередью. В шкафу в спальне находится зимняя куртка Зимы, спрятанная вглубь за ненадобностью сразу же, как только снег окончательно растаял даже на самых далеких окраинах. Валера зарывается в нее лицом и беззвучно плачет - впервые за много лет.              Усилившийся запах химозной дыни тянет за собой Вахита, как порыв ветра тащит воздушный шар - легко и быстро. Он садится рядышком на выцветший потертый ковер и протягивает своему омеге руку, разочарованный тем, что никакого полезного разговора у них с авторами так и не получилось. Валерка переплетает свои пять пальцев с его тремя и отказывается выпускать - его руки, в отличие от духа, ничуть не ослабли за время спонтанной аскезы.              Валеру успокаивает тишина - и Вахит, потому что тишина без Вахита может только убивать.              В комнате пахнет ментолом, как и сотню дней до этого.