Студенческие будни

Камушки на асфальте так и манили толкнуть их, да желательно так, чтоб кому‑нибудь наверняка попасть в ногу. Да и кто вообще придумал субботники? Те, кому хотелось запрячь детей за работу или чрезмерные любители порядка, которым мало самим убирать — надо и других заставить? И ведь как всегда убирают те, кто совсем неповинен, пока настоящие «преступники» где‑нибудь отсиживаются в теньке, если вообще не сбежали… — Нет, я конечно не ангел, но… Но я не оставляю такой срач за собой! — Возмущался Николай, правда не понятно кому он всё это высказывал. — Не оставляешь? Ты нашу комнату вообще видел? — С заметной усталостью, но всё ещё с той же машинной вежливостью протянул Сигма, прищурившись на Гоголя, который в данный момент пытался выковырять что‑то из‑под накрашенного ногтя. — Вижу, как страдаю в ней ежедневно! — Драматично вскрикнул выступающий, театрально прижимая ладонь к груди. — И, кстати, между прочим, бардак — это концепт. Художественный протест против систематизации пространства. Да и нашей комнате точно не помешает щипоточка стиля. — Концепт не должен вонять, — Сухо заметил красноглазый, поднимая с земли пластиковую бутылку и демонстративно кидая её в мешок. — А это ты просто не понимаешь современного искусства! — Строя из себя обиженного всем миром создания, беловолосый сложил руки перед собой и опёрся спиной об угол сооружения, именуемого «общежитием №2». — Ты прятал в ней курицу, которую не мог доесть неделю назад, Николай! Курицу! Парень с двухцветными волосами был на самом деле спокойным человеком.И до ужаса терпеливым. Но даже его такое явление, как ходячая катастрофа в лице соседа по комнате, выводило из себя. Да так, что парень впервые кричал на кого больше, чем пару секунд. — Арт‑объект! «Гниющее мясо капитализма». — Тот торжественно раскинул руки, будто сейчас собрался читать лекцию. Сигма хотел было сказать что‑то в духе «ты — ходячий санитарный кодекс в отрицании», но его спас… нет, не здравый смысл. Человек, вмешавшийся в их разговор. —Эй, мученики коммуны. — Раздался голос позади. Это был Иван Гончаров. Он стоял с лопатой через плечо, будто герой, вернувшийся с полей сражения. Только вот лицо было совсем не героическое — скорее измученное, в пыли, волосы растрёпаны, на носу перекосились очки. Но держался он прямо, с тем трагическим пафосом, который мог бы позавидовать даже древнегреческий хор. На нём была майка с логотипом «Труд делает свободным», которую он явно носил иронично. Такая ирония не могла не заставить улыбаться окружающих. — Всё, окончание этого идиотского фестиваля грязи официально наступило. Можете разлагаться обратно по комнатам. — Слава гнилому мясу! — Театрально возликовал Гоголь, подбрасывая лопату в воздух. Она упала с грохотом и чуть не попала Сигме по ноге. — Коля, твою ж… — Тихо, но зловеще выдохнул тот, отступая в сторону. — Что ты психуешь, друг? Я всего лишь внес в субботник каплю сюрреализма. И перчинки. — Расхохотался, совсем не смущаясь факта, что от его рук чуть не пострадал другой человек. — Если бы это была всего лишь капля… — Кто‑то явно успел устать от чужих «фокусов», так что кроме слов ничего более не последовало.

***

По лестнице они шли сначала молча, из последних сил передвигая ноги. Всё‑таки три часа на солнце, с граблями и мешками, способны выбить даже самого стойкого, не говоря уже о людях, которые при слове «физический труд» обычно начинали шутить о рабстве. А после убегать со скоростью марафонца. — Семь этажей ада. — Простонал Николай, уставившись вверх на бесконечную спираль лестницы. — Девять. — Поправил Иван мрачно, вытирая лоб рукой. — Если ты думаешь, что тебе плохо, вспомни обо мне. Я — как Моисей, только вместо пустыни — девять этажей вверх с перегрузом на колени. — Моисей хотя бы вел людей к земле обетованной, а ты тащишь задницу к своей комнате с облезлой мебелью и тараканом по имени Гриша. — Проворчал Сигма, уже поднимаясь. — Гриша — личность! — Огрызнулся Гончаров с таким тоном, будто заговорили о близком человеке. — И, кстати, он живёт у меня дольше, чем ты в этом здании, так что будь вежлив. — А у нас — Жорик. — Заявил Гоголь. — Тоже таракан. Он мне вчера цитировал Ницше через телепатию. Тихоня закатил глаза так, что, казалось, сейчас увидит свою душу, улетающую в рай. — Вы оба свихнулись. — Смех совсем тихий, будто и смешно, и печально от реальности этого факта. — Он просто не верит в магическое мышление. — Пожаловался «клоун» сероволосому, тот понимающе кивнул: — Сигма просто человек будущего. Там эмоции будут продаваться в капсулах и никто не будет держать дома тараканов. — А я вот куплю капсулу с твоей жалостью и разобью её об стену. — Парировал собеседник, поднимаясь всё медленнее. Хотя такие слова были не совсем к месту, поэтому поймав удивлённые взгляды, решается сменить тему как можно быстрее. — И кстати, чёрт возьми, почему в этом общежитии нет лифта?! — Потому что он один, и не справляется со своей работой. Ну и ещё пару идиот приложило к этому свои руки. — Мрачно сообщил Иван. — Администрация разбиралась с этим вопросом и в итоге закрыла его на неопределённый срок. — Как будто всё здесь не закрыто на неопределённый срок, включая наши мечты. — Театрально произнёс Николай. Сигма, уже на пятом этаже, даже не стал вступать в чужой разговор. Удивительно,как он, выглядящий миловиднее и слабее, обладал такой стойкостью и упорством. — Ребят. — Выдохнул он через плечо. — Если я дойду до комнаты раньше вас — то принимаю душ первым. — Только попробуй, и я приду по твою душу ночью, и буду стоять над твоей кроватью с той самой гнилой курицей. — Зло пообещал Гоголь. А ведь исполнить такой номер он мог — это и пугало больше всего окружающих. К седьмому этажу не дошли — доползли. Рюкзаки, садовый инвентарь, мешки и остатки достоинства — всё осталось позади, рядом с дверью в их общую комнату, среди забытого мусора и проклятий. Иван свернул выше, бросив через плечо, будто прощание в последний путь. — Если не доживёте до завтра, я унаследую Жорика. И коробку с печеньем, что прячете за книгами. — Он знал… Вот жучара… — Прошипел Коля, опускаясь на пол прямо в коридоре их блока, совсем не переживая, что кто‑то может споткнуться об его ноги. — Он всё знал. — Выдохнул второй, прислонившись к стене. Пот с его лба стекал по лицу до подбородка, а футболка прилипла к спине. Он держался из последних сил. Не для себя — для душа. — Я иду мыться. — Выдавил он, скидывая кроссовки так, будто они пытались его убить. — Ха‑ха, шутка хороша, но нет, мой дорогой сверстник. Я иду в душ. — Отозвался его товарищ, внезапно воспрянув. Не иначе — адреналин. Или у него в организме встроен отдельный энергетический блок для конфликтов. — Я серьёзно. — Сигма уже шагнул к двери. Его волосы слиплись, а лицо было красным от пережитых нагрузок за утро. —Я не просто иду. Я иду умирать, но в чистоте. — Именно поэтому тебе нужно подождать, пока я воскресну там. И тогда мытьё твоего бренного тела не будет похоже на экзорцизм. — Аргумент бесполезный, как и надежды на понимание. Сейчас это не сосед по комнате, а самый настоящий противник на поле боя — где наградой для победителя станет прохладная вода и свежесть. — Николай, не испытывай судьбу. — В такие моменты этот человек мог выглядеть вполне угрожающе. Он был слишком серьёзно настроен и явно не планировал вот так просто уступать кому‑то другому. — А если я уже бросил вызов? — Перекатился на бок, буквально подползая ближе. Его разноцветные глаза зыркнули прямиком в душу — не то чтобы сейчас таким можно напугать, но вот попытаться сбить с толку можно. Оторваться от таких очей сложно:один зелёный как только скошенная трава, а вот другой… Голубой, как небо. Именно ясное, безоблачное и когда солнце в самом зените. Сигма посмотрел на него. Медленно. Глубоко. С тем выражением, каким он обычно смотрел на плесень в чайнике или забытые носки соседа. — Не смей. — Цедит сквозь зубы. Слишком пристально следит, иначе этот… Не важно, он точно что‑то выкинет. — Я быстрее. — Взгляд заиграл новыми красками. Весельем, волнением, огнём… Точно! Азарт! — Разве? — Шёпот. Слишком резкий и ровный. Это была первая трещина в безграничном терпении. — Я артистичнее! — Гордо вскинул подбородок Гоголь и рванул к двери в ванную. Тут он был абсолютно прав — артистичности ему не занимать. А может и ещё на пару человек хватило бы. С запасом. — Стой. — Тон не приказной. Злобный. Тихая злоба с раздражением. Затишье перед бурей — да, что‑то схожее с этим описанием есть. Слишком поздно для слов. Босыми пятками по плитке, Николай почти влетел в комнату и следом в душевую со всеми вещицами, но не учёл, что Сигма может в критические моменты стать реактивной ракетой. И оказался ведь куда продуманнее, так что тратить время на сборы не пришлось, — просто тихо прошёл следом, но к своей кровати с готовым набором для купаний и чистыми вещами. Остаётся лишь обогнать соперника и всё. Грохот. Шумный вздох. Оба хлопнулись в дверной проём. Почти сбили друг друга с ног. Секунда. Другая. Тишина, кроме тяжелого дыхания и сдавленного «сука» где‑то в промежутке между дыханием и захлёбыванием воздухом. Сигма оказался в проходе один. Николай лежал на полу. Взгляд его уполз куда‑то в сторону раковины, как будто надеялся, что сантехника спасёт от участи проигравшего. — Всё. Душ — мой. — Сволочь… — Прохрипел Гоголь, раздавленный и морально, и физически. — Добро пожаловать в реальность. Беловолосый лежал как выброшенная рыба, с драмой в глазах и заломленной рубашкой. Дверь закрылась. С тихим щелчком. Проигравший остался один, разбитый, побеждённый и до жути грязный. — Ему всё‑таки повезло. — Пробормотал он в потолок. — Умрёт чистым. А я… Я стану легендой. Про меня будут слагать мифы. «Тот, кто хотел помыться — и не смог». Ну ничего… В следующий раз — добегу первым. — Пообещал себе. И забыл об этом через пятнадцать секунд.