Versicolor

      Красный шар над горизонтом медленно падал в воду, весна неспешно прогревала воды Жёлтого моря около острова с храмом Будды, спрятанным в горах. Снег ещё не сошёл, но вездесущие туристы уже прибыли посмотреть на свободу от суеты. Они не шумят, здесь не принято шуметь, зато принято подолгу созерцать и думать.       Тысячи статуэток Будды загорают вокруг храмового комплекса. Тут тишина и покой, только дворник шуршит метлой, усердно выметая несуществующий мусор на территории.       На нём стандартная форма, на лице маска, длинные неухоженные волосы собраны в хвост смешной лиловой резиночкой, которую он, наверняка, нашёл, пока убирался.       Тэхён не носит одежду монахов, не положено, он не служка, так…       Работник. Волосы отросли, борода и усы тоже, но они спрятаны за гигиенической маской. На длинных пальцах перчатки и мозоли, рот сжат в узкую линию. Он ни с кем не говорит, словно дал обет молчания. Только работает — делает, что сказано, идёт, куда велено, сказано мести — метёт, чистить — чистит, скрести — скребёт. Он пришёл переждать зиму, укутавшую море ледяной тягучей шуго́й, в такой воде он не мог больше прятаться после того, как…       После того.       Тэхён не смог заставить себя вернуться в квартиру. Лишь оплатил её из сбережений на год вперед, выключил всё и уехал куда глаза глядят, поближе к воде. Он оставил машину на каком-то бесплатном паркинге, пришёл к морю и оставался там до самой осени. Когда жизнь сосредотачивается на поиске пропитания и защите себя от хищников — становится не так больно. Вернее, мозг просто не успевает сфокусироваться на мыслях.       Ему нельзя к людям. С людьми нельзя. Уж лучше бы клюв в жопе, честное слово, но быть ядовитым для того, кого любишь?!       Он честно искал неприятностей на задницу: гонял акул, пытался доплыть до кита, не выныривать из воды совсем, но в конце концов пришёл к тому, что жить дальше — самое большое наказание, потому что помнит. Забыть не может.       Когда стало холодать, он был вынужден выбраться из воды на берег, где его и нашёл один из братьев в сильный дождь. Щупальца монаха не напугали, и он утащил исхудавшего Тэхёна повыше, на гору, в сам храм, в тепло. Его ни о чем не спрашивали, просто кормили, поили и дали выспаться несколько дней. Но потом к нему пришёл лама и увлёк за собой в горы лёгким жестом.       Тэхён тогда спокойно и покорно встал, отряхнул руки и отправился следом. Он был уверен, что его ведут на выход, но лама просто шёл впереди, неспешно поднимаясь выше в горы, рассматривая остаток ещё ярких листьев на деревьях и наблюдая за солнцем.       На самой вершине нашлось обустроенное место, скрытое от глаз — небольшая беседка, скамейки, крыша… Лама сел сам и приглашающим жестом попросил Тэхёна присоединиться.       Ким почти привык к тишине, нарушаемой только редким пением птиц да шорохом ветвей, когда негромкий и спокойный голос ламы раздался осторожно, чтобы не нарушить гармонии места:       — Знаешь, какие правила соблюдают все буддисты?       Тэхён молчал.       — Я тебе скажу. Все братья должны следовать пяти правилам, установленным Буддой: не причинять вред живым существам, не воровать, не прелюбодействовать, не лгать, не употреблять алкоголь и наркотики. Обычно людям становится очень плохо, когда они что-то нарушают. Судя по тебе, ты сделал что-то очень серьёзное. Вряд ли ты увёл из семьи жену или мужа. Алкоголь и наркотики тебе не подходят, ты не совсем человек. Кому ты причинил вред?       Тэхён вздрогнул и посмотрел на ламу с уважением, испугом и даже страхом:       — Мне нужно уйти?..       — Сначала расскажи. Говори, что считаешь нужным, ветер взвесит твои слова, а Будда рассудит.       — Я… Я убил человека. Любимого человека. Я был неосторожен, и это случилось.       Он замолчал. Всё, что так долго сдерживалось внутри, что никогда не было раскрыто человеку, медленной волной поднималось в рот, набивало его песком слов, собиралось в глазах слезами. А он-то думал, что выплакал всё, выговариваясь рыбам и раковинам! Но под водой не видно много или мало ты плачешь, соль слёз лишь приумножает соль мирового океана, а рыбам всё равно.       — Это не было намеренно, это был несчастный случай? — голос ламы мягкий, сочувствующий. Без осуждения или напряжения, сочувствующий.       И тут Тэхён заплакал. Он ожидал чего угодно: осуждения, обвинений, гнева. Но полного понимания и не осуждения — нет, и плотину прорвало.       Он сквозь всхлипы и слёзы рассказал, что он не совсем человек, что полюбил, что был счастлив, что случилась ужасная беда, и что в больнице сказали, что всё кончено, что…       Лама слушал, иногда касался ладони сочувствующе, иногда гладил упавшего ему в ноги юношу по волосам.       — Будда учит, что никто не спасёт нас, кроме самих себя. Никто не может и ни у кого другого это не получится. Мы сами должны пройти этот путь. Не мне осуждать тебя или давать советы о том, что делать с этой болью. Боль неизбежна; страдание необязательно. Оставайся с нами, сколько тебе нужно. Проживи это чувство полностью и скажи, если поймёшь, что путь закончен.       Тэхён, успокаивая дыхание и стыдясь того, что слезами и соплями замарал одежду ламы, поблагодарил и осторожно отодвинулся. Лама посмотрел на него, улыбнулся, кивнул и уселся поудобнее — медитировать.       Тэхён с благодарностью и очень тихо отошёл в раздумьях: лама дал ему возможность жить спокойно, пытаясь принять или искупить, а потом и умереть здесь — «путь закончен», о чем бы это ещё.       Наверное, было бы идеально состариться здесь, в тишине, среди монахов, не пытаясь чего-то достичь, кого-то впечатлить. Просто работай. Ешь. Спи. Повтори. Прогуливаясь по горе обратно к храму, Тэхён вышел на утес и посмотрел под ноги. Далеко внизу шумела вода, ледянистым языком облизывая скалу, рассказывая что-то важное, чего он никак не мог понять. Холодный ветер был здесь особенно сильным, и он поежился, отходя от края.       Щупальца чуть пошевелились под одеждой, и впервые с той ночи Тэхён ощутил, что ему не хочется их отрубить. Спи. Ешь. Работай. Повтори.       Ночами во сне к нему приходил Чонгук. Но в отличие от первых ночей после побега он был жив. И уже не пытался уйти или обвинить, просто был рядом. Тэхён старался сохранить его образ, запомнить каждую черточку.       Выброшенный телефон был бы полезен сейчас, увидеть фото. Вспомнить. Длинные волосы, родинка под нижней губой, смешной заквадраченный кончик носа, чёрные оленьи глаза, разворот широких плеч, эх… У него пять сережек в ухе или четыре? А в правом или в левом?       Эти воспоминания помогали ему работать с концентрацией: взмах метлы, мах, мах, вжух…       Как его смех. Как звучал его голос?       Знаете это чувство, когда память составляет чей-то идеальный портрет, выделяя именно те черты, что нравятся и сглаживая то, что неприметно, плохо запомнилось или хотелось подправить?       Тэхён знал это слишком хорошо и боялся, что забудет. Совсем выпустит из памяти, как выглядит Чонгук, как, кажется, забыл его прикосновения.       Нос — глаза — волосы — родинки — сережки — смех — манера ходить… Нос, глаза, волосы, родинки, уши, смех, взгляд… Нос, глаза, родинки, челка… Челка?       Да, челка. Растрёпанная, отросшая, падающая на лицо. Родинка. Под нижней губой. А ещё на щеке. И шрамик.       Татуировки! У него такие тигровые лилии на предплечье! Красиво. Говорил, что хочет набить рукав…       Нос, глаза, волосы…       Родинки…       Когда выпал снег, Тэхён обрадовался. Каждое утро он видел белый, нетронутый холст. С помощью метлы он он рисовал узоры и линии во дворе монастыря, успокаивая себя привычной работой, взмах — нос — взмах — глаза — взмах — родинка…       — Скоро новый год, Тэхён, — лама всегда очень спокойный. Как скала. И позитивный. Или нет?       Тэхён кивает.       — Я хочу показать тебе кое-что.       Тэхён отставляет метлу и следует за ламой. Тот отводит его ближе к храму, и достаёт телефон. Тэхён крайне удивлен, и брови его поднимаются над маской, но лама смеется:       — А ты думал, прана и вода? Я обычный человек! Но погоди, мы не об этом.       Он открывает галерею и показывает территорию храма сверху, снято явно из его крошечных покоев на третьем этаже. На всех фото — Тэхён подметает. И на всех фото в самом начале одно и то же лицо, выметенное метлой на белом, чистом снегу: нос, глаза, родинка под губой, длинные волосы и шрамик на скуле.       — Хочешь, съездим в город, узнаем что-нибудь? — лама мягко касается плеча.       Тэхён кивает, сдерживая слезы. Ему кажется, что портрет — не то. Не похож. Надо вспомнить. Нельзя забыть.       — Хорошо. В конце недели поедем, да?       Тэхён кивает.

***

      Шумные интерны первого года с некоторым страхом притаранили в тихий вычищенный морг каталку с телом. Патологоанатом, поправив шапочку, принялся за осмотр с карточки.       Мужчина, ориентировочно двадцать четыре, на теле следы щупалец осьминога, подвид узнать не удалось, команда прибыла на место в период первичной реанимации.       «Ну-с, приступим!» — хрустит пальцами патологоанатом и поднимает простыню.       Молодой, ладный юноша. Волосы чёрные, длинные, до лопаток, на руке и плече татуировка, следов внешнего воздействия нет, что там в заключении? Яд осьминога, хм. Шея чистая, грудная клетка чистая, кожные покровы целы, кости тоже. Док идёт вдоль прозекторского стола, рассматривая внимательно, пытаясь понять как яд попал в организм. Чтобы он подействовал, нужно определенное количество, иначе не будет смысла и эффекта. Нейротоксин, если это осьминог. Здесь ничего, кроме ИВЛ не поможет. Может, он принял яд перорально? И во рту была ранка? Просто проглотить не поможет, агрессивная среда желудка всё переработает. Откуда вообще взялся осьминог?       Смертельно ядовиты не все из них. Следы присосок на бедре, животе, след тянется от внешней части бедра к внутренней.       Док осторожно пытается изменить положение тела, раздвигает ноги. Ага, здесь тоже есть. А ещё вот тут рана. Совсем маленькая. Её бы и не заметили, если бы не время — кровь свернулась и слегка её растянула. Это явный укол, что-то острое, тонкое…                   Свежее, иначе бы затянулось. Но жизненные процессы прекращены, и внешняя среда сделала своё дело — итак, укол, может, шилом.       Он уже занес скальпель над трупом, настраиваясь, когда труп от души вздохнул. Полной грудью, с удовольствием, стоном наслаждения воздухом.       — Аааа!!! — короткий панический вскрик привёл «труп» в сидячее положение. Сам доктор оказался на железной тумбочке у противоположной стены, поджавши ноги и с трудом приводя пульс в спокойное состояние. Просто неожиданность. Подумаешь, труп встал! Подумаешь, дело-то житейское. Нужно просто встать и спросить у молодого человека, что с ним приключилось. Вдооооооох, выыыыыыыыдох, вдох короче — выыыыыдох длинный… Ну, вот.       — Трахнутый насос! Это чо, блять, за такое на…?! — в целом Чонгук был значительно более красноречив.       Доктор спустил ноги на пол и поправил волосы.       — Ну, я тоже пока не очень понимаю. Но… если сложить два и два, то осмелюсь предположить, что осьминог, который вас укусил, не настолько ядовит, чтобы убить вас. А если я верно прочёл вашу историю болезни, а я ее внимательно прочёл, то вам делали отличную реанимацию, доставив в легкие достаточно кислорода. Организм замедлился, чтобы не расходовать его зазря, и… Впал в сонный паралич или вот такое состояние. Вы обманули все приборы и всех врачей, — он встал на ноги и одернул халат. — Но, я уверен, что смогу найти подобные случаи. Позвольте, я возьму у вас анализ крови и дам пару направлений, на кардиограмму и на…       — Но как он попал в организм? Он не кусал меня!       — Опять же, если верить тому, что я видел, то у вас колотая рана на бедре. Тонкая. Не болит?       У Чонгука перед глазами мелькнула небольшая авария до прибытия на квартиру. Но он же…       — Сраный велик! Ему колесо ударом разнесло, спицы торчали, а я через него перекатился… блять! — он обеспокоенно потрогал рану. — Не болит, если не трогать. Одежда. Мне нужна одежда, — Чонгук опёрся руками и соскочил с прозекторского стола, слегка пошатнувшись. — Не хотелось бы выйти отсюда в таком виде.       — Одну минуту, — доктор направился к шкафу в углу, куда складывали одежду пациентов, и перебрал все бирки, которые сам и клеил на пакеты. — Ким Чонгук?       — Чо… Чонгук, да, — Чонгук было запнулся на фамилии, но сам себя перебил, улыбнувшись чуть-чуть. — Ким Чонгук.       Ни денег, ни документов — пришлось идти пешком. Спасибо, телефон был, и его не отдали Тэхёну, который, к слову, недоступен. Чонгук задумался, куда пойти, и решил сначала домой — документы и…       Стоп, он всерьез думает снова пойти к Тэхёну? Из-за которого оказался в больнице?!       Кажется, организм пока не пришёл в себя от шока, потому что эмоции не накрыли. Чонгук прибавил шагу. Тэхён… Наверное, он в шоке тоже. Ему наверняка сообщили о смерти. К черту домой, надо зайти к нему. В целом, даже ближе. Как здорово, что он остался жив! Это значит, что Тэхён для него не опасен?       Блять, как вообще он докатился до того, что рассуждает в этих категориях?! Не умер — значит, не опасен? А если бы умер?! Или есть шанс, что умрёт?! Он замедлил быстрый обеспокоенный шаг. А если следующий случай будет смертельным?..       Рядом внезапно оказалась остановка, и Чонгук сел на лавочку, стараясь прийти в себя. Подошедший автобус оказался нужным, и он молча вошёл и, сунув руку в карман, обнаружил там проездной, приложил к валидатору и плюхнулся на сиденье.       Если следующий случай будет, он хорошо подготовится. Надо уточнить: смертельный ли яд, проверить его, Чонгука, резистентность. Да. Именно так они поступят.       — Тэхён! — он влетел в квартиру, введя код на замке.       Тепло, окна на микропроветривании, как и было. Вообще, всё как было — нетронутые разбросанные кисти, упавшие со стола, вот тут его рубашка. На полу. Всё выключено, тишина. Она давит на уши, странная. Когда Тэхён дома, он всё заполняет собой, звуками. Напевает, слушает музыку, всё вокруг танцует вместе с его карандашами и кистями…       Руки и ноги внезапно тяжелеют, Чонгуку очень хочется сесть. Кровать у стены — самое удобное, что здесь есть, и он опускается на неё, пытаясь снова, как в прошлый раз, собрать голову в одно целое из осколков, и снова держит её руками.       Это всё точно было? С ним? Тэхён, влюбленность, страсть, флирт, смерть… Точно с ним? Это он — умер? А потом воскрес?       Что он помнит? Что было очень хорошо. Очень. В душе. Невольно Чонгук смотрит в сторону душа, даже встаёт, чтобы зайти и увидеть — вода выключена, но всё брошено, как было: они снесли полку с гелями, все раскидано.       Чонгук медленно расставляет всё по местам, прикасается, ощущает гладкий твёрдый пластик под пальцами, это немного спасает от ощущения нереальности. Он гладит стекло душевой, вспоминая ощущения, трогает ступнями пол, кафель, и снова попадает в тот день. Кстати, сколько времени прошло? Сколько он был без сознания? (Ему очень не нравится слово «мёртв», и он сознательно избегает его).       Включил телек, полистал каналы, нашёл новости и в углу бегущей строкой дата и время. Два дня. Ну то есть чуть меньше двух суток, если верить часам. Получается, ночь, потом день, и ещё ночь и вот утром он оказался на прозекторском столе.       Что ж… Ждать тут? Или попасть к себе? Ну, к себе всё равно нужно — там документы, паспорт, да деньги в конце концов.       Телефон завибрировал, и Чонгук подскочил на месте, вдруг Тэхён?!       — Вам одобрен кредит под два процента годовы…       Чонгук немного сник и отключил вызов.       Ожидание будет долгим…       Тэхён так и не вышел на связь в сентябре. И в ноябре. И в декабре, и после Нового года… Чонгук перебрался в его квартиру, чтобы не пропустить возвращение хозяина. Он узнал, что она оплачена на ближайший год, что в этом районе мало кто живёт из обычных людей, что спать одному здесь довольно холодно, но зато кровать в самый раз. Не узковата.       С каждым днём надежда, что Тэхён вернётся, войдёт и осветит собой студию на предпоследнем этаже, таяла. После новогодних праздников стало совсем грустно, несмотря на то, что день стал прибывать, и утром уже не так тоскливо было вставать. Перед праздниками Чонгук отлично провёл время на корпоративе и периодически вспоминал симпатичного парнишку по имени Чимин, который был настолько же милой булочкой, насколько занозой в любой заднице — острый на язык, шустрый и пытающийся флиртовать. Он влился в жизнь Чонгука незаметно, как молоко в кофе, и осторожно поддерживал во всех начинаниях про интерес к жизни.       Январь подошёл к середине, новогодние украшения пора бы уже и снять, решил Чонгук. Интересно, а Тэхён любит Новый год? Как бы он украсил ёлку? У него в квартире Чонгук ничего для этого не нашёл, поэтому просто украсил всё гирляндами фонариков и вырезал из фольги снежинки на стены.       Постепенно он привык к тому, что один, что ждёт. Жизнь проходит словно рядом, как будто не с ним. Без Тэхёна — не с ним.       «Привет! Ты уже снял все новогодние украшения? Скоро буддистский Новый год, а у меня друг отца при храме Чогеса работает. Если ты никогда не видел церемоний, можем сгонять посмотреть», — Чимин не теряет надежду вытащить Чонгука куда-то. Может быть, надо сгонять и проветриться? Пожалуй… До этого ещё есть время, буддистский Новый год в этот раз выпадает на первое февраля. Ну, точно успеет подготовиться.       Он беспокойно спал: снилось что-то очень нежное: касания, он пытается коснуться чего-то ускользающего, старается дотянуться, чтобы поймать, хватает и его утягивает ниже, глубже, без возможности дышать, и когда он хотел бы вырваться — вдруг делает глубокий вдох и попадает в тёплые объятия.       Он просыпается со слезами на глазах и, хватая воздух, крепко обнимает футболку Тэхёна.       Это не первый и не последний сон, Чонгук всё время видит его, а потом, утром, рассматривает фото и задаётся вопросами — почему он ушёл? Где его искать? Когда он вернётся? Каково ему знать, думать, что убил любимого человека?       Потом приходят сомнения в том, что «любимого». Раз за разом вспоминает слова «Я хищник, Чонгук, у тебя нет выбора».       Его нежность, его ласка, то, как он рисовал, касался, ждал Чонгука — всё это ради добычи? Да к чёрту, какая добыча! Не есть же его собирался Тэхён!       «Представляешь, завтра уже февраль» — и хитрый смайлик от Чимина. Неужели уже канун?! Надо собраться. Чонгук отправляется в метро, а оттуда к храму. Светлый ханбок выдали прямо на входе и показали, куда именно идти вначале, чтобы ничего не пропустить.       — Чонгук! — Чимин кидается к нему от небольшой кучки друзей и хватает под руку, вполголоса поясняя: — Привет, здесь Хёнджин, он активно ищет себе парня, а ты сильно в его вкусе, потому я буду защищать тебя, но для этого мне нужно, чтоб Хёнджин поверил, что ты со мной.       Хорошенькое начало! Чон несколько ошарашен. Парней он знает, с кем-то ближе знаком, с кем-то нет, но не знал, что они все дружат. Хёнджин жадно оценивает пришедших и с сожалением цокает языком, когда отмечает крепко вцепившиеся в Чонгука ладони Чимина.       Спустя полчаса Чонгук расслабляется и улыбается искренне. Он бойко отвечает на заигрывания Хёнджина и зовёт всех перекусить. Чимин не отлипает ни на минуту, всё время что-то рассказывает и показывает, надо сказать, интересно. Чонгук никогда не был здесь раньше во время праздника.       Тут можно попробовать белую пищу, вот здесь послушать учения монахов, здесь — перетягивание каната, дартс, другие игры, везде много людей, все в хорошем настроении, радуются и поздравляют. Настоящий праздник!       Чонгуку удивительно. Он и забыл, как это важно: чувствовать себя живым, желанным, настоящим. У Чимина горячие руки и маленькие крепкие ладони, а когда он смеётся, он утыкается лицом в Чонгуково плечо, и от этого жарко и приятно.       Как получилось так, что Чимин обнимает его, сидя рядом на лавке и сияя улыбкой? Когда Чонгук решил, что это даже приятно? Чимин рядом, тёплый, и на подначки друзей отвечает мягко, но вполне определенно:       — Хэй, перестаньте пялиться на красавчика, сегодня он мой! — и смеётся колокольчиком, и руку под чонов ханбок отправляет, не застегнутый на верхней одежде. Куртка у Чонгука так себе, короткая, и пальцы Чимина нечаянно касаются голой кожи спины, когда он притискивается поближе, и замирают. Потом, слегка осмелев, ласкают спину, бок, большой палец совсем чуть-чуть забирается за пояс штанов. И тогда Чонгуку отчаянно хочется жить жизнь вот так: полную друзей, тепла, праздников и встреч, смеяться и гулять. Давненько он не выбирался…       Вдруг он увидел странную тёмную фигуру, которая наблюдает за ними, довольно далеко от них, но человек точно рассматривал, а ещё… Тэхён! Это Тэхён! Он в чёрном, и руки в карманах, и волосы отросли!..       Чонгук убирает руку и бежит. Толпа, которая только что была тёплой и радостной, мешает.       Никого нет. Никто не видел юношу в чёрном, ты чего, парень, Соллаль же! Все в ханбоках! С квадратной улыбкой? С длинными тёмными вьющимися волосами? Родинка на кончике носа и под глазом? Да нет, не было здесь никого. И тут тоже. Ты о чём, парень?       Чонгука накрывает тоска, ему срочно нужно домой, прямо сейчас!       Он торопливо прощается со всеми, ничего не объясняя Чимину — перед ним он испытывает жгучий стыд, сожаление, и что-то ещё, неприятное, как будто грязное — как мог он подумать о том, чтобы променять Тэхёна на него?!       Он сбегает и направляется в метро, забыв ханбок снять, а по дороге ругает себя: как, как он мог?! Всего ничего прошло, а он уже готов к другому в постель прыгнуть?       И сам пугается этой мысли: правда?.. Готов?..       Но ему же было приятно, когда Чимин касался его? Когда заигрывал с ним.       Чонгук — предатель. Чонгук недостоин Тэхёна!       С мрачным лицом и непонятным жжением в груди он вбегает в студию, зовёт Тэхёна по имени. Но внутри темно, тихо и пусто, только гирлянды перемигиваются на стене.       Никого.       Все ещё.       На что он надеялся?       На то, что Тэхён, спешно сбежавший, вернётся? Тот, что сменил номер, выбросил телефон, ни разу не искал его, Чонгука, могилы.       Он сам вздрагивает на этих словах — а он бы смог?       Зная, что убил — искал бы могилу? Чтобы что?       Нет, он не вернётся.       Пора жить дальше, если можешь.       Сегодняшний день показал, что очень даже может. Что ему нравится, когда его касаются нежно, нравится, когда его оберегают, когда с ним заигрывают.       Тэхён не вернётся.       Но он же оплатил жильё… На целый год. Что за слабак бросит всё и убежит? Скорее всего, это был знак, что он собирается вернуться, чтобы Чонгук ждал.       Ведь ни у кого больше нет доступа в это жилище. Только он, Чонгук. И Тэхён.       Раздираемый на части мыслями, Чонгук делает, как всегда: разувается, чтобы касаться пола босыми ногами. Ламинат, ковёр, плитка, коврик. Столешница под пальцами гладкая, а холст на ней — шершавый.       «Ты в порядке?» — Чимин беспокоится.       После молчаливой паузы, приходит ещё одно сообщение:              «Надеюсь, у тебя всё хорошо, и ты с семьёй. Я… Извини, что вис на тебе, но, если честно, ты мне нравишься. Когда ещё сказать об этом, если не в Новый год?»       Сообщение повисает неуместным тёплым цыплёнком, солнечным лучом — ты мне нравишься. В его привычном тёмном мире оно смотрится чуждым. Как красивый рассвет после ядерного взрыва.       Чонгук набирает ванну, запрещая себе обдумывать и рассуждать логически. Тёплая вода. Тёплая, как пальчики Чимина у него на поясе. Вода звонкая, как голос Чимина. Как звучит его голос? Как колокольчик. Нежный. Его голос — нежный.       А голос Тэхёна? Глубокий, обволакивающий, нежный. Как он смеется?       Чонгук силится вспомнить и не может. Он пытается изо всех сил, чтобы воспроизвести в голове образ, голос — получается через раз. Точно?       Тэхён. Его родинки: нос, глаз, щека. Волосы, тёмные волосы, приятные. Чонгук очень любит ощущение гладких сильных прядей. Перебирать волосы пальцами одно из удовольствий, и волосы Тэхёна он помнит отлично.       А лицо? На мгновение ему показалось, что он ничего не помнит, совсем, и от этого стало страшно и холодно. Чонгук потянулся за телефоном. На рабочем столе фото Тэхёна и всплывшее сообщение «Абонент снова в сети».       Чонгук чуть не уронил телефон в воду, так задрожали его пальцы. Что?! В смысле — Тэхён снова в сети?! Он едва может набрать номер, чтобы позвонить, и ждет долгие десять гудков, бесконечные, словно лисий хвост, но вот взяли:       — Алло, Тэхёна, где ты? Я так жду!..       — Простите, что вы сказали? Кажется, вы ошиблись номером!       На том конце недоумевающий женский голос, совершенно незнакомый, потом отбой и короткие гудки.       Чонгук некоторое время смотрит в стену. Очень хочется разъебать телефон об неё, но вместо этого он пишет сообщение:       «Чимин, привет. Давай прогуляемся? Встретимся у набережной через полчаса?»       «Хорошо»       Неужели он действительно это делает?..       Не давая себе шанса обдумать, Чонгук выскакивает из ванны, вытирается, одевается и направляется к месту встречи. Он идёт пешком, зная, что успеет, а в любом транспорте просто изведётся. Ему нужно, чтобы под ногами была почва, а в голове ни одной мысли, потому что с него хватит.       Полгода! Полгода он ждёт, и, оказывается, только и думает, что о странном парне, который меняет цвет кожи и едва не убил его, что за бред?! Он ненормальный? Самоубийца?       Да к черту это всё, в жопу, поглубже, бл…       Имеет он право хотя бы попробовать?       Чимин уже ждёт: светлый и тёплый, он просто улыбается навстречу, а Чонгук налетает ураганом, кабэ-доном жмёт к ближайшей бетонной стене, плечами закрывая, и целует.       Чимин замирает испуганной белкой, не понимая, что происходит, боясь спугнуть и переживая за Чонгука. Он не расспрашивал особо, но знал в общих чертах, что тот кого-то ждёт. Ему пиздецки любопытно и страшно, что расспросы спугнут, заставят уйти.       — Чонгуки… Расскажи мне…       — Чшшш… — тот жмёт палец ему у губам и пытается поймать снова это волшебное ощущение, что поцелуй, в котором приятно и можно раствориться — правильный.       Но нет.       Он отстраняется, раздосадованный, с ощущением, что всё делается неправильно.       Поэтому на очередной вопрос «Что случилось… Расскажи мне?» он сползает по стене и начинает говорить.       Чимин слушает сначала с улыбкой, а потом закуривает.

***

      Тэхён медленно идёт по улице, поднимаясь к своему дому. Каменная кладка, сглаженная шагами людей за многие годы, довольно скользкая, если мокрая, потому он так нетороплив. Лама высадил его, сказав, что будет ждать вечером у этого самого места, и если что, чтобы приезжал сам, но желает ему удачи.       Ему страшно. Тэхён уверен, что он идёт окончательно оборвать все держащие его здесь нити, но перерубать ту самую, что кровью от сердца идёт, всё ещё страшно рубить.       Неизвестно, сколько призраков Чонгука ждут его в этой квартире, чтобы отомстить.       Неизвестно, не ограбили ли его жилище, не сдали ли повторно?       «Никто не сможет пройти твоего пути, только ты сам» — он набирает код и поднимается на предпоследний этаж старого дома, немного медлит перед тем, как открыть дверь, но решительно входит внутрь и…       Темно и тихо. Ничего. Никого.       А на что он надеялся?       Тэхён разувается и проходит в глубину квартиры, попутно включая свет. Дома ничего нет, ни поесть, ни попить. Ну, должен был выжить чай, заварка. Рис. Кофе. Он не лезет в холодильник, но клацает чайником, потом думает и выливает из него воду, проверяя: не заплесневела ли?       Когда он рассуждал мысленно над тем, достаточно ли чист чайник, он почувствовал удар, после чего тьма накрыла ненавидимый им без Чонгука город, проще говоря, его вырубили.       Может, это и есть Нирвана? Нигде, никто, никак?..       Открывать глаза очень сложно. Веки свинцовые, губы кривятся, и он приходит в себя медленно, очень медленно. Какой-то ноющий звук пытается прорваться через гул в ушах:       — Тэхён, слышишь, Тэхён? Я не хотел… Ты ужасно напугал меня! Если честно, сегодня последняя ночь здесь, я собирался уходить. Слишком много времени я провёл здесь один, чтобы что? Видимо, чтобы дать тебе по башке…       Кажется, призраки Чонгука всё-таки живут здесь.       Круглые глаза, нос, родинка под губой, шрамик… Тэхён, кажется, скулит вслух, пытается сказать что-то, но сердце бабахает по ребрам так сильно, что главное сейчас — реально не умереть. Вряд ли Чонгук бы такому порадовался, но сарказм вселенной бы оценил точно.       Тэхён чувствует, что его крепко обнимают, и отпускает себя на волю, он, всё-таки, дома, и какая разница, кто из призраков здесь — он воет, плачет до хрипоты, до икоты, пытаясь рассказать всё — как пытался откачать, как мчал в больницу, как врачи грустно качали головами, как ушел и пытался умереть, как вынесло на берег, как работал при храме, как ему не хватает Чонгука и рисовать, он рисует даже веником, и что домой ехал прощаться с местом, а тут вот…       Говорить в таком состоянии совершенно бесполезно, да и что говорить?       Чонгук обнимает, слушает, плачет и счастлив одновременно, но это ужасно сложное состояние, потому пока он успокаивает и качает на руках Тэхёна, почти засыпает вместе с ним.       Он всё это время гадает: он здесь потому, что хищник похитил его волю? Потому что касался его, потому что охотился?       «Это кожа убийцы, Бэлла» — возникает в голове заюзанная цитата, и Чонгук улыбается во все зубы.       Сейчас этот самый убийца и хищник беззащитно обнимает его всеми конечностями, даже во сне всхлипывая от страха, что может снова его потерять.       У него перед глазами проносятся почти шесть месяцев, когда он просто ждал. Была ли это жизнь? На паузе. Он был на паузе, в режиме энергосбережения, потому что сейчас даже обычные цвета ковра играют яркими красками, дурацкий, кстати, ковер, надо про это Тэхёну сказать.       Очень сложно поверить, что он рядом, что это не сон.       Тэхен не открывая глаз, тянет руку, чтобы коснуться тёплой кожи, осознать, что он рядом, тут, и ловит в ответ поцелуй в шею:       — Даже не надейся, что я смогу отойти от тебя дальше, чем на десять метров ближайшие несколько сотен лет, Ким Тэхён.       — Слава богу, — Тэ укладывает голову поудобнее. — Мне только хотелось бы найти способ не переживать каждый раз за твою безопасность, Чон Чонгук. Что мы будем делать, если это произойдёт ещё раз? А вдруг этот раз будет смертельным? Как мы будем с этим жить? — Тэхён спал мало и тревожно, он охвачен страхом за жизнь того, кто ждал. Несмотря ни на что! Ждал!       — Ну, жить без этого мы попробовали. Кажется, у нас хуёво получилось, — Чонгук ловит и целует длинные пальцы. — Я изучил вопрос. Нам всего-то нужно, чтобы под рукой всегда был аппарат ИВЛ на самый крайний случай. Ну или вертолет, чтобы транспортировать меня в больницу. Но я никуда тебя не отпущу, ты слышишь?       — Овечка влюбилась в льва-мазохиста… — Тэхен ощущает уверенность в словах Чонгука, это дает надежду: может, не все так хреново? Они и правда теперь знают об опасности, и что делать.       Чонгук широко улыбается:       — Давай будем честными: мне всегда нравился легкий BDSM. Предлагаю попробовать вдвоём!       — Согласен.