Versicolor

      Безумие.       Чонгука штормит: он то снова хотел бы ощутить это всё, то находится в страхе. Совершенно нетипичное для него поведение, какое-то безумие! Кошмарно поехавший мозг, он ведь абсолютно ничего не знает про этого чувака! Щупальца, бро! И кожа меняет цвет! Опасность, опасность! Но…       Это было прекрасно. И каковы на вкус его губы?..       — Овечка влюбилась в льва…       Он намеренно берёт заказы поблизости или просто строит маршрут так, чтобы поехать мимо: вдруг Тэхён выйдет в магазин или на крышу постоять, или ещё что.       Каждый раз — нет. Иногда есть свет в окнах, и тогда он смотрит, ожидая, что мелькнёт силуэт. Он ведёт себя по-идиотски и отлично это осознаёт, но никак не может перестать думать про чувака с синей или вовсе разноцветной кожей. Рискнуть подняться к нему?       Сильный дождь через неделю резко прибавил работы и риска: тяжело везти что-то, пытаясь держать ситуацию под контролем и руль крепко в руках.       Чонгук заканчивает последний заказ и сворачивает на уже привычную улицу: вдруг… Хватит смелости подняться? Ну, или встретит? А он вообще выходит на улицу? Поворот, ещё один, осторожно, а тут газануть, и вот здесь поворот, и громко припарковаться.       Он снимает шлем под козырьком подъезда и упирается взглядом в Тэхёна, который стоит, выглядывая из-за двери на улицу.       От неожиданности Чонгук не знает, что делать. Прикуривает. Он лет сто не курил и не собирался, но всегда таскал с собой сигареты, оправдывая себя типичным: «я могу, просто не хочу».       Тупее ситуации не бывало в его жизни. Он мысленно: провалился под землю, пошёл пятнами, сказал что-то умное, что-то остроумное, что-то крутое, что-то смешное. Но на деле просто молчит и прикрывает сигарету от дождя, который становится всё сильнее.       — А лев-то… Просто мазохист…       Чонгук едва не подавился дымом, поднимая глаза на Тэхёна.       — Что?..       — Я говорю: лев — мазохист. Я, то есть. Ну, хищник.       Тэхён выходит под капли дождя и протягивает руку к Чонгуку, не касаясь его. Дурацкая мелодрамная сцена. Но тот поднимает руку в ответ и легко касается пальцев хищника.       От места прикосновения разлетаются искры, цветы, звёзды. А сам Тэхён улыбается. Улыбается, и из-за спины видны щупальца. Нестрашные, они тоже раскрашены в лепестки, цветы, во влюбленность и готовность рискнуть.       — Ты посмотрел? — Чонгук делает затяжку и отбрасывает сигарету в решётку водосборника.       — Посмотрел, — Тэхен отводит взгляд на мгновение, то ли вспоминая, то ли смущаясь. — Ну, в целом там всё верно.       Чонгук поднимает бровь вопросительно.       — Я про то, — Тэхён гладит его руку от запястья до локтя, — что льву придётся несладко…       Сверху их поливает дождь, и в конце концов Чонгук ёжится от холода. Тэхён тянет его за руку, чтобы подняться в мастерскую.       — Предупреждаю в последний раз: я вряд ли смогу сдержаться.       Чонгук на это краснеет, как школьник, сжимая тёплую чужую ладонь.       — Почему ты так этого боишься?       — Потому что последний раз закончился крайне печально…       — Расскажешь до или после?       — До или после чего? — Тэхён смеётся, а Чонгук смущается. — Ого-го, какая решительная и глупая овечка!       В студии тот же лёгкий бардак, как запомнил Чонгук, всё те же краски и кисточки, хаотично расставленные стулья и незамеченная ранее кровать. «Узкая» — мелькнула мысль, которой Чон удивился и улыбнулся одновременно.       — Тэхён… Может, чаю? — ему неловко, но отступать он не намерен.       — У меня есть идея получше, честно… — Тэхён рядом, он обнимает и подталкивает к столу бедром, приближает лицо, сначала медленно, словно спрашивая, а потом решительно, прижимаясь всем телом, пробуя на вкус, осторожно языком касаясь, путая пальцы в волосах.       — Согласен, — еле слышно шепчет Чонгук, — нахер чай.       Он отвечает, и вкус Тэхёна заполняет рот — сладкий, соленый, терпкий, нежный, нужный… Он пьянит, будоражит, горячит! Что это?..       — Лев вынужден предупредить. Я опасен. Я идеален для тебя — на вид, на ощупь, на вкус. Я и лекарство, я и яд: вещества в моём организме заставят тебя хотеть меня, тебе будет так хорошо, как никогда ни с кем. Это приманка для жертвы… Колючки на цветущем шиповнике. Но, Чонгук, — тянет вниз лямку майки, губами повторяет рисунок тату на плече, — я не могу выкинуть тебя из головы, ты мне нравишься!       — И ты мне!.. — голова, и правда, плывёт, и дерзость возрастает многократно, как и смелость, и решительность. — Покажи мне! Хочу видеть, трогать, хочу тебя!       — Чонгук… — целует в шею, и горячо шепчет в ухо: — Моя кожа меняет цвет, и у меня есть… они, — касается нерешительно щупальцами бедра, забирается под футболку щекотно. Я всегда контролирую себя. Но мой яд опасен. От него нет противоядия, насколько я знаю, и он смертелен. Остановка дыхания, остановка сердца… — слова оседают на шее горячим дыханием, лаской бесцеремонных тентаклей, которые тепло и сухо скользят по телу, сжимаясь и разжимаясь.       — А как… Откуда берётся этот яд? Ты же не собираешься укусить меня? — Чонгук очень старается быть серьёзным, насколько это возможно для него сейчас, когда аж колени подгибаются, насколько ему хочется большего.       — Как знать… — Тэхён слегка прикусывает мочку уха Чонгука.       И тот скулит:       — У меня коленки разъезжаются, Тэхён… Тэ… почему так?! Я почти не знаю тебя!       — Я ведь говорил. Я хищник… Боюсь, у тебя нет выбора.       — Выбор есть всегда. Я встану и уйду сейчас, и всё.       — Как давно ты следишь за моими окнами, Чонгук?       Чон вспыхивает и молчит, насупившись.       — Ты коснулся меня, ты нравишься мне — этого достаточно. У меня уже выработались вещества, которые кружат тебе голову. Честное слово, это даже нечестно! Как мне понять, кому я понравлюсь на самом деле?! — Тэхён горько улыбается и целует плечо, рисуя пальцами по ключицам сложные узоры.       — Так ты нравишься мне или нет? — Чонгук ловит руками чужие пальцы, подносит к лицу, рассматривая.       — Это ты мне скажи, — жёлтые глаза заглядывают в чёрные Чоновы, словно пытаются в голову, в ум, в сердце заглянуть.       — Я подумаю об этом позже, — Чонгук целует глубоко, неожиданно, решительно. Ему не хочется сомневаться, ему очень хочется обнимать, целовать и прижиматься. Ему немного страшно, немного любопытно, и ужасно горячо.       Тэхён легко скидывает одежду, словно она сама скатилась с его тела, и оставляет её кучкой на полу. Перешагивает этот беспорядок и протягивает руку:       — Идём.       Впервые Чонгук видит Тэхёна так: нагого во весь рост, лёгкого, гибкого — в полоборота к нему, руку тянет. Он высокий, и лучи света из окна отчётливо обрисовывают силуэт с широкими плечами, узкой талией и… Тентакли. Они распускаются вокруг ног, и каждый живёт своей жизнью, пытаясь привлечь внимание. Такие гибкие, мягкие, упругие.       Чонгуку нестрашно, ему ужасно любопытно. Как это будет тактильно? Противно? Хотя… это же осьминог, ну! Сколько их он трогал? Живых тоже… Правда, давно. Вроде всё было нормально.       Он поднимается и также сбрасывает одежду, чтобы оставить её чёрным пятном около светлого Тэхёнова и смело взять протянутую ладонь.       Он торопится прикоснуться, потрогать, приласкать и осторожно произносит:       — Надеюсь, весь хентай был враньём.       Тэхён смеётся, и это разряжает обстановку ненадолго:       — Ну что ты, я не настолько могущественный! Но ты имей в виду, что они, — касается щупалец, — могут проявить хм… самостоятельность.       Тэхён вкусно целуется, его язык нагло хозяйничает во рту, не давая вдохнуть, разрешая только отвечать и толкать в ответ. На короткое время Чонгук теряет ориентацию в пространстве, хватаясь за Тэхёна, ощущая, как тёплые ладони оглаживают плечи, спускаясь по груди, очерчивают напряжённый пресс, поддерживают за спину, вцепляясь в неё будто ногтями, чтобы прижать сильнее.       Бесцеремонные щупальца оплетают ноги, удерживая его от падения, но вместе с этим отправляются в исследование открывшейся обнажённой кожи. Они гладят, трогают, сжимают, раздвигают тоже бесцеремонно. Чонгук охает от неожиданности и тактично пока отодвигает настырные нежные щупальца от ягодиц, хотя ему, пожалуй, приятно. Тогда тентакли ласкают руки, палец за пальцем, ладони и запястья, удерживая их в мягком плену.       — Что это… — выдыхает Чонгук, потому что там, где щупальца, становится скользко, ровно настолько, насколько приятно.       — Смазка. Тебе хорошо? — Тэхён с нежеланием отодвигается от его рта, скользит губами по щеке, подбородку, по шее, кадык облизывает.       — Боже, да.       Чонгук никогда не испытывал ничего подобного. Словно человек сразу с десятком рук пытается сделать тебе хорошо. Тэхёну не нужно даже спрашивать. Такое ощущение, что он знает или чувствует, как именно нужно сделать.       От новизны прикосновений Чонгука слегка колотит адреналином, и голова плывёт. Он опирается на постель коленом, спиной к Тэхёну, и все его самые чувствительные точки заняты. Длинные пальцы хищника на груди играют с сосками, губы на шее и тут же гуляют по плечам, по спине вдоль позвоночника, щекочут, то и дело выпуская язык, скользкий и дерзкий, такой же, как и щупальца, которые оплели бёдра. Ласкают так и там, где раньше никто и никогда. Чонгуку очень тяжело оставаться в этой вселенной, потому что он может только ощущать — ритмично сжимают тентакли его мошонку, нежно, на грани боли, щекочут все складочки кожи, между ног скользко, по стволу скользят бережно, тоже на грани, кажется, один из них, любопытный, осторожно тычется в уретру, без наглости, просто ласкает слегка.       Тэхён тянет его, прогибает в пояснице, чтобы запрокинуть голову и целовать глубоко снова, покусывать губы легко, посасывать язык, шептать «Вкусно» и совсем заблудить Чонгука в пространстве и времени. Он чувствует его эрекцию — горячий член тычется меж бёдер, не пытаясь вломиться, куда не звали. Чонгуку очень хочется вместе с ним, хочется, чтобы одновременно, кажется, он даже мычит про это хриплым шёпотом, и Тэхён согласен:       — Опусти ногу… сожми бёдра покрепче, детка… О, да…       Член Тэхёна скользит между бёдер Чонука, попадая по измученной ласками мошонке, один из тентаклей бесцеремонно, но нежно и сколько, узкий, пробрался внутрь, чтобы мягко упереться в гладкую стенку и вибрировать над простатой, вызывая поскуливания, заставляя Чона сильнее вжимать в себя хищника, выпрашивая «Быстрее, пожалуйста… сильнее, дааа!»       Тэхён сдерживается изо всех сил, чтобы не прикусить сильно так беззащитно и беззаботно подставленную шею, и заставляет Чонгука наклониться от себя, придерживая за бёдра и заглушая желание укусить полновесным оргазмом, пачкая постель и бёдра Чонгука, смешивая их сперму на его красивом животе ладонью, словно в знак того, что теперь этот человек — его.

***

      У Чонгука голова кругом, крылья за спиной и улыбка с лица не отклеивается. С утра учёба, потом заказы, и потом к художнику домой. Иногда не получается, но он не слишком грустит — тем лучше, соскучится, забросает фотками и секстингом. Всего неделя прошла, а ощущения такие, как будто всю жизнь этого парня знает. И не боится, как будто всю жизнь со смертельно опасным хищником жил бок о бок.       Он прочитал всё, что смог и нашёл про яд осьминогов, и успокоился: да ну, не укусит же его Тэхён?       Когда он только в первый раз после прочтения пришёл, у него на лице было написано недоумение и смущение, и он долго не решался, а потом, после уговоров, спросил, краснея всем собой:       — Если у тебя тентакли ну… от пояса… у тебя клюв, ну… Хитиновый… В анусе? — Чонгук спросил и лицо пылающее руками закрыл, потому что от хохота Тэхёна соседи начали стучать по батарее.       — Детка, я обожаю тебя и твою логику! О, великий рыб! Клюв в жопе, ну надо же! Почти вагина с зубами, ну еж твою медь… Чонгуки. Иди сюда. Иди. Хочешь, я тебе покажу? Даже не так, проверь. Хочешь меня? Ты.. так ты поэтому?! О боже! — и только что успокоившийся и умилённый Тэхён снова ржёт, хлопая себя по коленкам, заваливаясь на пол, и обнимая сворачивающегося в клубок Чона.       — Иди сюда, детка. Хочу, чтобы ты сам исследовал то, что непонятно. Там нет никаких клювов, клянусь!       — Тогда… Тогда развернись!       Вообще, мало кто из людей интересуется собственной анатомией, отчасти потому, что визуально исследовать это сложно, отчасти потому, что это стыдно. В чужой тоже плавают, хоть и по разным причинам. Сейчас Чонгуком руководило отчаянное любопытство и желание принести удовольствие. Мешает только смущение. И тогда Тэхён целует его и прикасается ладонями к шее, к груди, тентакли скользят по ноге под штанину.       Только увеличившиеся зрачки дали бы ответ, что за зелье смелости принял Чонгук, но он ничего больше не просит — делает. Сам отодвигает, наклоняет, гнёт… Непривычно. Когда он добирается до храма таинственности Тэхёна, обнаруживает самую обычную, красивую, упругую задницу. Ничего в ней нет странного, родинки самые обычные, симпатичные. Кожа мягкая, бархатистая и упругая. Тентакли вспухают по бёдрам, наподобие юбки от спины, раскрываются навстречу, обнимают, успокаивают. Под ними ничего нет, никаких клювов, только тело. Чонгук с наслаждением мнёт нежную кожу, наблюдая за следами, которые оставляют его пальцы — разноцветными, легкими, которые растекаются волнами, пытается угнаться за ними с поцелуями, и рассматривает, как сжимается и расслабляется звездочка ануса.       — У тебя тут родинка. Красивая, — Чонгук тянется и целует. Он не знает, чего ждать, каково будет на вкус, переживает, вдруг ему не понравится, и как с этим справиться, если что, но с Тэхёном так не работает. Чонгуку нравится всё — и на вкус это чуть солоно, терпко, а ещё очень-очень нежно, гладко. Тэхён позволяет ему всё, лишь направляет и подсказывает, как ему приятнее, как лучше…       Лёжа рядом на узковатой, но такой удобной кровати, они обнимаются.       — Хён, послушай… Ты говорил что-то о негативном опыте? Ну… С кем-то раньше…       Тэхён мрачнеет.       — Да. С тех пор я очень крепко себя контролирую. Если моя слюна попадёт жертве в кровь — это смертельно.       — Боже, ты убил кого-то?!       — Его спасли врачи и то, что он не был в меня влюблён.       — Как это?       — Яд сработает, если я прикасался к жертве, если она попала под чары и мой организм настроился. Я был молод, ужасно влюблён, и ходил кругами, стесняясь. А он… Он не был заинтересован во мне, кроме как в партнёре на один раз. Он был моим первым… В туалете того клуба, где он закинулся весёлыми таблетками и решил под ними лишить меня девственности, я потерял контроль и укусил его за губу. До крови. Я сам не понимал, что делаю… В общем, когда он упал на пол, забившись в конвульсиях, какой-то студент-медик начал его откачивать, вызвали скорую. Потом выяснилось, что он был серьёзно отравлен, его спасло исключительно чудо. Поэтому будь осторожен со мной, Чонгуки… Никогда не теряй бдительности. Для тебя это будет смертельно.       — А ты знаешь толк в признаниях в любви, хён, — Чонгук улыбается, выудив из всей информации самую позитивную.

***

      Томный тёплый вечер рассыпался искрами уходящего за горизонт солнца, когда Чонгук спешил к Тэхёну. Сегодня месяц с того самого заказа, поэтому он его повторяет: нори, вода, тушь, салфетки. Настроение отличное, и дорога знакомая, и его мопед заправлен и исправен, но — всегда это дурацкое «но»!       На повороте в него врезается велосипедист, у парня отказали тормоза и он совершенно ничего не успел сделать — удар, громкий звук — пуфф, больно где-то в районе бедра, но он так эффектно перелетел велик, выпустив руль, чтобы меньше травмироваться и отпустить мопед в сторону, что неудивительно. Чонгук быстро проверяет ладони — порядок, их спасли перчатки. Джинсы плотные, но вроде всё в порядке. Никаких нет повреждений. Велосипеду повезло значительно меньше, чем парням в шлемах: одно из колёс просто в хлам, торчащие спицы, рванина покрышки.       — Простите, простите меня!       — Извините!       Они говорят одновременно, и парень помогает собрать разлетевшиеся бутыли с водой, после чего Чонгук прыгает в седло. Отлично, все живы, пострадал только велик. Жалко пацана, но ничего, это научит его смотреть по сторонам и соблюдать правила!       Тэхён уже ждёт. Он буквально приплясывает за дверью, чтобы открыть её, синий, и при виде Чонгука покрывается сердечками.       — Это краска. Правда!       — А вот и проверим! — Чонгук достаёт одну из влажных салфеток и трёт запястье Тэхёна. Салфетка моментально становится синей. — Господин, вы врёте! Срочно нужно помыть вас, господин, нельзя так ходить, это неприлично! — Чонгук закидывает хохочущего Тэхёна на плечо и отправляется с ним в душ.       — Ну-ка, что у нас тут… мммм, голая кожа со вкусом краски, ну, конечно!       То, что начинается, как весёлая игра, переходит в полновесный и жаркий секс, когда хочется и не слишком спешить, и руки подрагивают от предвкушения, и тело ждёт ласки.       Чонгук думает: удивительное дело, тентакли — тёплые, гладкие и чрезвычайно приятные на ощупь.       — Ты мне доверяешь? — шепчет Тэхён.       — Да… — отвечает Чонгук и погружается в шквал эмоций, как и всегда, но сегодня хочется больше, сильнее, плотнее — рискнуть и разрешить щупальцам, пальцам, губам всё, чего те захотят.       Горячий язык хозяйничает во рту, Чонгук полностью в плену тентаклей, которые зафиксировали его около стены: одна нога поднята, согнутая в колене, чтобы был свободный доступ к любому из самых чувствительных мест. Тэхён, не стесняясь, приседает и тянет его член в рот.       Он мокро и глубоко втягивает, оглаживая языком, в горло, как можно глубже, чтобы любоваться, выпуская ненадолго, ниточками вязкой слюны вперемешку со смазкой, со стонами Чонгука. Он помогает себе руками, обхватывая ствол и, размазывая смазку после по ягодицам, по ногам, наглаживая всего своего детку, доводя его до упрашиваний трахнуть поскорее, но не спешит. Он поднимается в рост и даёт тентаклям полную волю, любуясь.       Это Чонгуков самый первый в жизни «сухой» оргазм, потому что кольцом тентаклей обёрнут член у основания и перехвачен у головки, и нежные толчки осторожным щупальцем прямо в чувствительное местечко простаты внутри. И всё, что может Чонгук — скулить и стонать. И даже тогда он стонет только имя Тэхёна и слово «пожалуйста».       Хищник смилостивился и опустил ладонь на член Чонгука, чтобы вызволить из плена тентаклей и в несколько движений довести до края, чтобы забрызгать стекло белой россыпью капель. Спросил на ушко:       — Можно мне… войти?       Согласно кивает головой Чонгук, не в силах что-то говорить. И Тэхён перехватывает его под коленом, раскрывая, и приникает к расслабленному входу щупальцами, чуть растягивая приоткрытый вход, удерживая Чонгука вертикально буквально силой своих мышц.       — Чонгуки, сладкий мальчик, мой хороший, вот так, да…       Тэхён воркует, низкий голос вибрирует в кабинке по запотевшим стеклам и нежной коже шеи. Влажные щупальца оставляют легкие следы на белом животе, пальцы гладят и шлёпают округлые ягодицы. А когда сладкий мальчик просит взять его сильнее прямо сейчас, прямо как следует, чтобы было сидеть неудобно: «блять, Тэхён, пожалуйстаааа!» — у Тэхёна срывает тормоза.       В отражении затуманенного стекла жёлтые глаза, выросшие в длину и толщину сильные щупальца. По синей коже волнами наслаждения расплываются цвета — от розового до багрового. И что-то собирается внутри него, внутри Тэхёна, и готово вырваться на свободу. Но он держится. Он хищник и должен сдержаться. Нельзя. Руками ловит Чонгука, обнимает, вталкиваясь в подготовленный анус, старается не отпустить контроль полностью.       Но хищник есть хищник. И с победным вскриком кончая, он опускается без сил на тёплый мокрый кафель, обнимая обмякшего Чонгука.       Тэхён пытается отдышаться, обнимая Чона, и улыбается, постепенно меняя цвет с багрового на розовый, телесный.       — Офигеть!.. Это было… Крышесносно, правда?       Но Чонгук молчит. Он недвижим. Голова набок, руки плетями по полу. Волосы струятся вместе с водой, пытаясь добраться до слива. Лицо бледное до синевы, и отметины на шее, на бедрах и животе особенно чётко видны.       — Чонгук… Что случилось, детка? Чонгук!       Тэхён плачет, тормошит Чонгука, пытаясь поймать его дыхание, биение жилки, движение чего-нибудь, но находит только счастливую улыбку, застывшую маской, столь же прекрасной, сколько ужасной. Надо собраться! Он снова проверяет все жизненные показатели, и едва нащупав легкое движение крови по артерии и вспомнив всё, чему учили на курсах первой помощи, принимается за непрямой массаж сердца и искусственное дыхание, прерываясь ненадолго, чтобы вызвать скорую, и продолжает реанимацию.       К моменту прибытия врачей он едва успел натянуть спортивные штаны, дальше на бегу натягивал кофту и прыгал в кроссовки, когда ему сказали, что с потерпевшим могут ехать только родственники. Усталый молодой врач сжалился и назвал Тэхёну больницу.       Ким бежит за ключами от машины, документами, деньгами, плюхается в тачку и старается собраться. Кем представиться, чтобы его пустили? Кому-то заплатить? Брат? Да, пожалуй. Записать Чонгука, как Ким, документов не было же. Ехать, скорее. Улицы Сеула и ночью полны машин, и Тэхён нарушает скоростной режим, но к черту это.       В больнице он заполняет бумаги, представившись братом, записывает прибывшего на скорой, как Ким Чонгук. Что случилось — принимал душ, я брат, нашёл его на полу, начал реанимировать. Ну а что писать?.. Занимались сексом, и он его укусил? Но не кусал же! Как тогда?       Тэхён снова и снова прокручивает в голове события вечера и не находит ничего такого, что могло бы спровоцировать такие события. Он не кусал! У Чонгука не было видимых повреждений! Он всегда ездит в защите.       К нему вышел врач. Вообще, их учат приносить новости, и, наверняка, чтобы это было чинно, со спокойным принятием и скорбью, но у этого прямо на лице всё написано, и слезы катятся сами.       Тэхён только спрашивает:       — Как?..       — Ваш брат, скорее всего, сегодня купался в море и встретил осьминога. Как мы знаем, они обычно пугливы, и весьма странно, что они как-то взаимодействовали, но на теле вашего брата многочисленные следы щупалец, особенно на боку. Там же на ноге есть колотая рана, она ещё довольно свежая, не могу сказать, откуда. Но предполагаю, что яд осьминога с чернилами или ещё как-то попал в организм через неё.       Врач говорил ещё что-то, но Тэхён уже не слышал. Он вспоминает новую родинку на бедре Чонгука, что увидел, когда сидел и ласкал его, размазывая слюну и смазку по его телу, такому живому, такому чуткому, и с ужасом думает о том, что сделал это сам. Он сам, своими руками, не проверив. Сам. Сам.       Врач ещё, кажется, пытался что-то сказать, когда Тэхён развернулся, чтобы выйти. Он не помнит, как добрался к воде, ехал или шёл, но ему надо было туда. Вода всегда его успокаивала.       Тэхён сел на мокрые камни, сунув ступни в холодную воду, и спрятал лицо в сложенных на коленях руках.       Уйти следом? Это никак не вернёт Чонгука… Что делать?       В воде собирался светящийся планктон, рыбки не боялись и стайками кружили у ног, тычась холодными носами в кожу, пытаясь вытолкать из воды, словно понимая, что он не изменит своего решения: остаться в глубине.