“Акела промахнулся”.

Затянувшийся поцелуй не отпускал Марка, выбивая что-то потаенное, запрятанное, неведомое очень глубоко. Его мутило от нехватки кислорода, перед глазами зыбко плыло маревом, а внутри была пустыня, раскаленная выцветшим добела, солнечным диском. Марк сделал глубокий вдох, оторвавшись от губ Акелы и скульнул шипяще, чужие пальцы в нем двигались жестко, настырно, пробираясь глубже. Тело давно отвыкшее от какого-либо тактильного контакта, изголодалось по прикосновениям и чем глубже, тем сильнее его пробирало накатывающей волной колкой, щекочущей дрожи напряженных мышц. – Повернись! – голос Акелы прозвучал бескомпромиссно, в нем был неприкрытый приказ, его незримо тряхнуло, повело. Упираясь рукой в спинку переднего сиденья Марк неловко развернулся, полуспущенные брюки мешали, сковывая движения, но ему удалось сесть на колени Акелы, спиной к нему и повернул голову, глядя через плечо. – Так?.. – и снова раздражающей затаенной едкостью шелестнуло в коротком уточняющие вопросе, и судя по том, как заметно посветлела радужка глаз Акелы до оплавленной хищной желтизны, это не осталось незамеченным. Упирающийся в его задницу член, дернулся, мазнув по копчику предэякулятом влипая аккуратно между ягодицами, взгляд Акелы снова потяжелел и его руки легли на талию Марка, огладив бока. **** Ярость отозвалась в руках легким покалыванием, стекла в кончики пальцев неистребимым зудом и Акела оскалился, не отрывая взгляда от его глаз цвета горького шоколада. Он уже видел такой взгляд Марка – тщательно скрытый вызов, филигранно отточенная насмешка, ювелирно завуалированное презрение. Это и был манок, который цепанул его, проник и застрял зазубриной, врос в его плоть, неумолимой медлительностью травя Акелу. Большие пальцы застряли на неглубоких ямках над ягодицами, вдавились в них оставляя темнеющие пятна, Марк дернулся, упираясь носком ботинка в пол машины и с тягучим придыханием сглотнул. Мокрая головка члена вдавилась в идеальную окружность ануса, вызывая торопливый вдох, плечи Марка ощутимо задрожали, и он впился пальцами в изголовье переднего сиденья. Акела не видел его лица, но знал, как в такой момент вспыхивают щеки Марка алеющими пятнами румянца, мгновенно, неотвратимо и безумно… Непрошеное воспоминание вонзилось в висок контрольным выстрелом и он услышал свой, такой далекий, такой счастливый смех. Себя и Марка на смятой постели в какой то захолустной гостинице, название которой полностью вытравилось из его памяти, закрывающего свое пылающее лицо руками. Как он пытался их отвести, покрывая поцелуями его длинные пальцы, прикусывая венки на точеных, словно вырезанными из слоновой кости, кистях рук. Потом он их связывал... Невообразимо. Как он продержался все эти три года, без этой узости – тесной, желанной, горячечно-топкой, обволакивающей. – А-ах! Ха-ха-ха! – не стон, выдох, настолько он тихий был, еле слышимый, когда Акела потянул мужчину на себя, насадив плотно, основательно и ткнулся лицом в напряженную спину Марка. "Все же надо было его раздеть..." – последняя здравая мысль мелькнула где-то на задворках подсознание и погасла, заглушенная инстинктами. – Блять, Марк! – его еще хватило на два слова, снова и снова насаживая его на член, дергая на себя, подталкивая бедрами и снова на себя, с какой-то оголодавший безнадежной жадностью. Бедра разметились царапинами и вдавленными, побагровевшими следами-полумесяцами от ногтей, когда Акела рвал его на себя, подминая по звериному, зло, несдержанно. Беспощадно, звучно, да если бы Марк и орал бы сопротивляясь, срывая голос от боли, он бы не отпустил его… Помешательство – четкое, осознанное, он ясно видел, как Марк скребет ногой по полу, пытаясь найти лучшую опору, но сбивал эту попытку, приподнимая его и меняя угол проникновения. Он без слов видел, взмокший от пота затылок Марка, напряженные плечи; видел, как вздувались вены на кистях рук, держащих за переднее сиденье; видел, сжимая свои пальцы кольцом на члене Марка. **** Истомленность – раздразненная и отчаянная, раздражительная и обреченная и клокочущее глухое бессилие. И въедливая дотошная память, что травила его изо дня в день, из года в год. Любви не было. Оставалась память. И именно память отзвуком былого заставляла тело двигаться, вспоминать, чувствовать отголоски самого себя прошлого. И змеиным извивом пульсировала жилка на виске; и лоб, с прилипшей прядью черных волос и Марк задыхался, давился тихими подвывающими стонами. Глубоко... Ныли наспех растянутые мышцы, расшорканные без смазки; ныли болезненно, покалывая стреляющей болью, когда он садился на член Акелы и скулил задушено и беззвучно. И жгло его изнутри, жгло выжигая каждым размашистым толчком; его колотило, он никак не мог найти нужную точку опору; его сбивало, ноги скользили по рифленой резиновой поверхности автомобильного коврика. И плавилось раскаленной зыбкостью, отражение тусклой лампочки в зеркале заднего вида. И скатывалось все ниже и ниже по позвоночнику ерошистой колючей смолой, выжигая нутро. И тянуло за крепкой ладонью растертую кожицу на члене, предэякулят смешанный с семенной жидкость быстро стыл, даря секундный эффект острого, пробирающего холодка. Марка вело от температурного контраста, вело от слегка шершавой коже на большом пальце Акела. Казалось что он клеймил его своими отпечатками; клеймил, как тавром выжигая, гладкую отполированную головку. – Глубоко... – Марк подорвался с колен, соскользнув с члена Акелы. Вдох, выдох, дергано сжались впустую внутренние стенки ануса, он качнулся, уперся второй рукой в потолок. – Нет! – резкий окрик Акелы, резанул по растрепанные нервам, и Марка рванули назад, подхватывая под колени. – Ааааа... – его голос перебился криком, имя так и застряло в лёгких, Акела не позволил, усадил на изнывающий член, подгреб его ноги к груди, задрал, перехватив рукой под коленями. – Еще глубже? – прохрипел незнакомым, рычащим, ревнивым голосом, вгрызся в плечо, закусывая ткань, так и не снятого пиджака, давно уже превратившегося в мятую шерстяную тряпку. Кадык рывками заходил по шее, размеченной темнеющими пятнами, запрокинутая назад голова Марка лежала на плече Акелы. Мерный скрип подвески автомобиля, рваное лихорадочное дыхание, стоны, сушащие его подрагивающие губы, зажатость и безвольность позы. И предательская покорная жадность тела, требовавшего еще, еще, еще… Больноооо – тянуло низ живота, тянуло растраханный анус, не успевавший сжиматься, с припухшими вывернутыми краями. Глубокоооо – Марк подвывал, осаживаясь после толчка на член Акелы, влипая ягодицами в пах, его трясло неуловимо мелко, часто, пробираясь, выскребывая сокровенное, под кожу. Занозистая дрожь прошибала по позвоночнику и он выламывался назад, поджимая пальцы ног, орал пересохшей глоткой, раздирая ее чужим именем. Пилящий тремор прошивал грудную клетку, где бесился между ребер кусок мышц, разгоняя кипящую кровь. Колени прижатые к его груди, влипший в живот член, влажно елозящий по нему, задевающий головкой плотную ткань брюк, натирающий ее до ожога. Пробивал под черепом, куда так удобно и надежно было стрелять, в мокрую выемку под самым основанием. Под веками плыли светящиеся пятна – искрящиеся, разбегающиеся, режущие по глазам, Марк мотал одуревшей, налитой свинцовой тяжестью головой, забывая, как дышать. Теснооооо – твою мать, как же тесно, внутри; кричать, кричать. Он не слышал себя, думая что кричит, только раскрывал рот беззвучно, надрываясь немым криком внутри себя, пока очередной спазм не пережимал кислород. Выжженный дотла, напоенный запахом мокрой кожи и их тел, спермы, табачного запаха, впитавшегося в пальцы Акелы. **** У его наваждение было имя, было тело, был вкус, был запах, был цвет. Оно было осязаемо, ощутимо, вытравленное в нем поцелуями, размеченное, растраханное, воющее на его члене. Животное, оголенным проводом под напряжением, а он сам был камикадзе, с одним единственным желанием – не отпускать свою смертоносную мечту больше никогда. – Марк... Марк... – имя произнесенное сбивчивым шепотом вибрировало на кончике языка, он лизнул выемку под черепом, ощутив привкус его солоноватого пота. И снова, шипящим заклинанием, пополз искушающе губами по краю уха, дразняще шепча. – Марк... Марк… – обостренная голоданием помешанность, сейчас рвалась из него жаждой присвоения, подчинения и ответной безотказной, ослепленной преданности. Мало, мало, мало... – стучалось в его виски. Мне мало... Мало такого, обволакивающего его член пульсирующими внутренними мышцами; сжимающего отчаянно, обреченно, когда он выходил из него, старающегося удержать собой; заходящегося в агонизирующем хрипе, бьющегося раненой птицей в силках, когда Акела рвал, дергал его на себя, вонзая коротко остриженные ногти в бедра Марка. Отметиться, вытравить себя, там внутри, где одуряюще и до сумасшествия жарко. Расплавится, заполнить это тело, душу собой; остаться неискоренимым следом, победой в необъявленной войне между ним и его прошлым. Он не помнил в какой момент и как, сумел вывернуться и содрать с Марка мешавшие ему брюки. Дорогая тряпка была откинута в сторону и Акела смог раздвинуть его ноги, давая упереться одной в край сиденья. Длинные аристократичные пальцы Марка, стиснули побагровевший член, и повели в возвратно-поступательных движениях. Акела поймал себя на том, что липкая влага, сочащаяся сквозь пальцы Марка, это самое возбуждающее в нем сейчас. Зеркало заднего вида отразило его взгляд – настороженно-опасливый, звериный, оголодавший. Акела отвернулся от своего отражения и придерживая под колено одну ногу Марка, оставшуюся на весу, скользнул требовательными своими губами по его затылку. – Маааарк... Лицо, покажи мне свое лицо, – не сразу поняв сиплый шепот, Марк повернул к нему пылающее лицо с плывущим, расфокусированным взглядом и потянулся к его губам. Поцелуй был недолгий, сухие горячечные, истерзанные и искусанные губы Марка скользнули по его губам с тихим всхлипом. И этот всхлип сработал спусковым крючком, переклинив Акелу. Что было дальше, он уже не контролировал, смазанными фрагментами складывалось в пазлы разнузданного полового акта. Нога Марка задранная на изголовье переднего сиденья, отведенная в сторону вторая, которую он удерживал под коленом. Расхристанная, откровенная поза. Марк – невообразимо узкий, желанный, выстраданный, воющий на его члене, подгоняющий себя жесткой дрочкой. Его пальцы. Как отдельный фетиш с белесо-перламутровыми каплями выжатой спермы, его запах, тело покрытое следами доказательств его принадлежности ему. Перехватив Марка второй рукой за плечо, Акела драл его, вытрахивая крики, вытрахивая свое имя рвущие хриплыми стонами идеальные губы. И обезумев, повторял и повторял его имя, с гулом в ушах, набатом бившегося пульса, пряча свое лицо в плечо Марка, двигался беспощадно, грубо вколачиваясь в него. Спазм внутренних мышц, так восхитительно сжавших его член, заставил его сильнее вскинуть бедрами до звучного шлепка их тел и увидеть острую до рези ломку Марка. Удерживая бьющегося в оргазме мужчину, Акела сам, едва смог дождаться пика и рыкнуть протяжно в спину завалившегося вперед Марка, содрогаясь вместе с ним, порывисто стиснув его. Марка мелко пробирало затяжными послеоргазменными спазмами – медленными, тягучими, он цеплялся за спинку переднего сиденья, чтобы не свалится с колен Акелы. Рука соскользнула по крупным ляпкам его спермы, щедро выплеснутой на кожу обтягивающей спинку переднего сиденья, размазав их и Марк втянув отяжелевший, спертый воздух, закашлялся им. Звук кашля заставил очнутся Акелу, сидевшему с прижатым лбом к его спине и поднять голову. Марк завозился, пытаясь сесть ровнее на его коленях и прошипев что-то с изумлением понял, что его и не собирались отпускать. Акела провел ладонью по его животу, притягивая к себе, с силой продавил пальцами над лобком, размазывая вязкую влагу, член дернулся внутри Марка и он услышал его тихий томный стон. – Мы продолжим? – в голосе черноволосого мужчины прорезалась льдистая усмешка, впрочем тут же погаснувшая. – В следующий раз я возьму машину побольше, – ответ Акелы прозвучал обещанием. **** Хотелось курить, до подкатывающейся к горлу тошноты, Марка шатнуло, он остановился, привалившись к дверному проему, не замечая, что пачкается цементной пылью. Ноги его не держали, подгибались при шаге, тело ныло и при более резких движениях напоминало о себе колючей, болезненной резью пониже спины. Прохлада пригладила его волосы, прошлась зябко по коротко стриженному затылку и Марк облегченно выдохнул, когда к его плечу прикоснулся один из тех, кто сопровождал его на кладбище. – Сигарету, – потребовал он, кашлянул пару раз, сорванный голос наждачкой прошелся по глотке, осел в лёгких сухой дерущей пылью. Тот, кто временно выполнял сегодня роль его добровольно-принудительной охраны, нашарил в кармане пиджаке пачку дешевых сигарет, поколебался пару секунд, смотря на початую пачку и все же достал одну, протянул ее фильтром вперед, старательно отводя взгляд от шеи хозяина. Слишком старательно. Слишком показательно. Пытаясь спрятать плохо скрываемое презрение, и даже некоторую брезгливость, вон как непроизвольно руку обратно отдернул, ту самую, которой он его коснулся. – Я – гей... – проговорил, точнее просипел Марк, выдавливая из себя слова. – Пидор, гомик, педераст, – приглушенная язвительность в его голосе, прозвучала хлестко. Марк наклонился к протянутой руке охранника и накрывая яркими, горящими от еще не остывших поцелуев, губами фильтр, вытянул ее из дрогнувшим пальцев бугая, с квадратной, выбритой до синевы, челюстью. Реакция была до нелепости предсказуема, охранник чуть ли не отпрыгнул от него, затряс рукой словно к ней прилипла неведомая голубая зараза. – Кха-ха, – продавленный сквозь нывшие губы смешок, вызвал лёгкую боль, и Марк поморщился, переборщили с поцелуями, растер настолько, что любое движение давалась с ощущением, что покрасневшая, сухая кожа готова вот вот лопнуть. Зажигалку он требовать не стал, прикрыл глаза, крепко закусив фильтр, привычное действие оказалось спасительным и зацепившись за него, Марк вздохнул и процедил. – Поехали. Дорогу он знал наизусть, до зубовного скрежета, скрежет и был, там, под ребрами, противный, скользкий, тошнотворный, въедливый. Он незаметно вытер заледеневшую ладонь о колено, и подмигнул похабно в зеркало заднего вида, охранник резко вывернул руль и машину дернуло в сторону, из под колес вылетел мелкий гранитный гравий, стрельнув каменной очередью в кусты олеандра, росшие по краям аллеи. Выглядел он конечно колоритно, этакая загулявшая великосветская блядь, голубых кровей – полурасстегнутая рубашка с вырванными пуговицами, галстук болтающийся удавкой на шее, мятые брюки в пятнах органического и очень понятного происхождения. И лицо, блядское, блядское… Глубокий выдох и на выход, сплюнув пережеванную сигарету в кусты, в предупредительно распахнутую дверь машины засуетившим охранником. Небольшой загородный особняк с черепичной крышей, с узкими стрельчатыми окнами, полуоткрытая дверь, с медным колокольчиком, визгливо тренкавшему входящему Марку. Полутемный холл, лестница с темными дубовыми перилами, ведущая на второй этаж и двустворчатая дверь, ведущая в спальню. И ничем не пробиваемый больничный запах, йодистый, стерильный, хрусткий и безысходный.К горлу подкатила едкая, прогорклая горечь, Марк незаметно перевел дыхание, глядя прямо перед собой. В комнате были плотно задернуты шторы, тяжелые шелковые портьеры в красных и оранжевых цветах, с утрированно большими тычинками обведенных золотом, похабно торчащими в стороны. Свет от стоящего на низком столике торшера, с ножкой в виде девушки в тунике и с гроздью винограда в руке, и мозаичной, из цветного стекла абажуром, очерчивал четкий круг расплавленного медяного цвета. Тихие, шаркающие шаги послышались за спиной Марка стоявшего в световом кругу, кто-то проскреб пальцем по его позвоночнику, он невольно задержал дыхание и выпрямился, потянув за узел галстук. С узлом пришлось повозиться, затянутый, потерявший форму он поддавался плохо, еле распутываясь. Шаги, четко слышимые двигались по границе светового круга, медленно, неотвратимо, круг за кругом, в нагнетающей тревогу тишине. Галстук все же поддался и отброшенный на столик, лег сдохшей змеей на его полированную поверхность. За ним последовал костюм рубашка, брюки, белье… – Прекрасно, – из тени появилась рука, забинтованная почти до локтя, коснулась алого пятнышка засоса под челюстью вытянувшемуся Марка, ковырнула его пальцем, обмотанным толстым слоем бинтов пропитанных йодом, протерлась по шее. Спустилась по груди замеревшего черноволосого мужчины, дрожа и когтясь, и зажала шершавыми тисками распухший от языка и губ Акелы, горошину воспаленого соска. 20.04.2024