“Акела промахнулся”.

– Х-ха.., – пробивая какую-то незримую преграду, Марк шумно перевел дыхание, закрыв глаза. Акела поднял голову, отлипнув от дернувшегося кадыка и втянул зверино, сторожко незнакомый ему запах, особо ощущаемый там, где плечо плавно переходило в шею и выше,за ухом у линии роста волос. Он все еще цепко его держал за влажный галстук, сейчас больше похожий на веревку, опасаясь отпустить шелковый поводок. Загар, сколько он помнил, только покрывал эту светлую кожу лёгкой, быстро тускнеющей позолотой, а вот гематомы сходили долго, бледнея от багрового до едва заметной глазу розовинки. И он помнил каждую, оставленную им метку, укус, поцелуй, по памяти мысленно рисуя плавные границы кончиками пальцев на поверхности, выцарапывая их в бессильной ярости потери. Будь это залитая дешевым алкоголем барная стойка, или отполированный вышколенной прислугой бокал из богемского стекла. Мерзкая привычка. Помнить кожей. Марк вздрогнул, опираясь отведенной назад рукой о сиденье и он торопливо протерся щекой по рубашке, сдернув костюм с плеча, спутывая и ограничивая его движения. Нашарил жадными губами под тканью рубашки затвердевшую горошину соска и торопливо накрыл губами, чувствуя реакцию молодого мужчины. Лёгкая дрожь прошлась по его телу и вызвала в нем отклик, растекшийся по венам ершистыми пузырьками двуокиси углерода.Горячо плеснула горючим ядом под его кожей и он сжал зубы, кусая Марка, чтобы тут же почувствовать удар в плечо, смазанный, но заставивший его приподняться. Снова лизнул, проводя языком по тонкому хлопку, вдавливая сосок кончиком языка, медленно свёл зубы, прикусывая его и смотря на Марка шалым растекшимся взглядом. Тот отчаянно вцепился в его плечо, царапнув ногтями стертую кожу куртки и дернулся всем телом, давя в себе крик. – Марк... – проговорил он, сжав колено когтистой хваткой и отводя его ногу, закинул себе на бедро, провел ладонью торопливо. Член вжимался в плотную джинсовую ткань и дергано ныл, он снова перекатил его имя на кончике языка, оглядывая черноволосого мужчину, с трудом переводящего дыхание, на заднем сидении его автомобиля. Застрял взглядом на аккуратно подбритых висках и нервозно шикнул сквозь плотно сцепленные зубы. Память услужливой сукой подсунула ему поблекшую картинку. Он, Марк, лето, солнце ложащее на их тела слепящими пятнами. Волнистые, отросшие за несколько недель волосы Марка, в которые, так было удобно запустить пальцы и стискивая отливающие черным шелком пряди, подтянуть его к себе, заставляя подставить горло. – Марк... – снова проговорил он, выцеживая короткое имя сдавленным горлом. Три чертова года… Широкая ладонь прошлась по торсу лежащего, прилипшая влажная ткань, пропитанная дождем, неуловимо раздражала, мешая чувствовать, осязать, ощущать. Сколько бы он сейчас не подбирал синонимов, Акела знал, что ни одно не подойдет, когда откровенно, открыто, кожа к коже. Он опустил ладонь на пах Марка и сдавил его натянувший шерстяную ткань член. Четко обрисованный, прилипший к животу, мучительно чутко реагирующий на его касание. **** – Ыть! – Марка тряхнуло, повело, он выгнулся, его продрало по позвоночнику текучим жаром, стон застрял где-то под кадыком, оплавил глотку. Скатился вниз, бухнул раскаленным комом в желудок и отозвалось мелкими колкими стеклянно-звонкими иглами в нервных окончаниях. Стрельнула куда-то в сторону пуговица, когда Акела дернул за рубашку, выдирая ее из под ремня. Марк протестующе мотнул головой, выдавив из себя, – Испортишь… – и захрипел ломко, надсадно. Горячий язык бывшего телохранителя гулял по груди, оставляя стынущие на горячечной коже влажные извивы, легкие покусывание уже порядком истерзанного соска, только все больше раздражали, раззадоривали, заставляя его торопливо хватать губами, пропахший мокрой кожей сиденья, воздух. В ушах гулко стучал пульс, на какой-то своей порывистой частоте, оглушенный им, Марк закрыв глаза, пытался оттолкнуть от себя Акелу. Пытался отползти, но его держали, пригвождая поцелуями, помечавшими крупные вены уходящими под ремень, к липнущей сырой коже, скрипящей под ними. – Марк... – он снова услышал свое имя и тонкое звяканье металлической пряжки и следом, прерывистое шуршание молнии и обессиленно выстонал, запрокинув голову. Стылый воздух коснулся головки с которой потянулась прозрачная вязкая капля предэякулята, тут же смазанная шершавой, с рубцами тонких ножевых шрамов, ладонью Акелы. Взглянув на него туманным взглядом, Акела нависал над ним, прихватив оба члена вместе. Он сжал плотно губы, сбив свой стон, горячо… Мелкая дрожь била его изнутри, остро, впиваясь зазубренными занозами, скатываясь вниз по телу, застревая где-то внизу живота, сворачиваясь в тугой, тянущийся жаром клубок нервов. Беззащитных, оголенных. Он сам был оголенным, ободранным от защитной оболочки, потерянным, застрявшим в топком омуте расплавленных, темного янтаря глаз, своего бывшего. Марк бился каблуком ботинка об дверцу машины, глухой отзвук слышался по всей парковке, затравленно шипел, когда жесткая ладонь обхватив два ствола, задвигалась рывками. Сдвигая, влажную от липкой жидкости крайнюю плоть, полируя выступившие вены, Акела что-то шептал на ухо, цепляя зубами покрасневшую от прилипшей крови мочку. Марк мог разобрать только свое имя, произнесенное шепотом, с придыханием, а все остальные слова терялись за гулким стуком обезумевшего сердца. Казалось оно пляшет в тесной костяной клетке ребер, впивается в них, смазмически сокращаясь, гоняя кипящую кровь по венам.Растерянный и оглохший он цеплялся за плечи мужчины склонившегося над ним, терзал его кожаную куртку, впиваясь в нее ногтями, застревая ими на отсроченных швах, тянул к себе. Расплавленный, дыша через раз, Марк толкался бедрами в ладони Акелы, скользящие по прижатым к другу членам, то мягко, поглаживаюшими движениями и тогда можно было перевести дыхание, сделать спасительный вдох. То жёстко, с силой, стирая кожицу вынуждая его срываться на подрывающий хриплый крик, то дразнил, буравя большим пальцем отверстие уретры и тогда Марк захлебывался стонами и воздухом, ставшим тяжелым, липким, обжигающе горячим. Он давился короткими глотками-вдохами, его вело, горло перехватывало невидимым ошейником, низ живота тянуло, что-то шарахнуло в висок ослепив его, мышцы свело оргазмом и в голове стало удивительно звонко и оглушительно пусто. **** Наваждение, единственное что пришло Акеле в голову, смотря на капли своей или его спермы на губах Марка. Бывший объект его охраны, бывший любовник лежал перед ним, надсадно дыша. Рубашка, пиджак, все это было безбожно смято, обнажая его торс, залитый крупными ляпками белесой жидкости. Галстук еще держал ворот рубашки, на фоне ее потускневшей белизны особенно ярко выделялись истерзанные соски, торчавшие крупными алыми горошинами. – Быстро... – Марк протянул негромко, едва не закашлявшись, Акела сжал свой член у основания и второй рукой дернул его за лодыжку, задирая ногу себе на плечо, ощерился недобро, с жгучей подозрительной ревностью. Протест он не услышал, только рука черноволосого мужчины уперлась ему в плечо, пытаясь снова оттолкнуть. Марк попытался приподняться, когда он накрыл плотно, голодно губами головку его члена, слизав горьковато солоноватую сперму. Как-то он слышал сравнение, что сперма пахнет сладковатыми цветами каштана. Марк пах по другому. Словно дорогая пряность, одновременно свежая и обволакивающе теплая, с едва слышимой металлической ноткой. Дурманящий запах, чистый, осколком янтаря, правда вот смолистости приевшейся хвои в нем не было, как и не было застоявшейся приторности парфюма. Это был его собственный запах. Вбирая подрагивающий член и дыша носом, Акела впитывал собой этот запах, сгущающийся в паху, начисто выбритом, обволакивающий, насыщенный. Видел, как все более отчетливо проступал рисунок крупных вен на плоском, покрытом бисерным потом животе. Марка трясло, крупно, пробивая по пальцам, он продолжал тянуть его от себя за ворот куртки, сгребая ее с широких плеч. Горячность влажного рта, язык протирающийся по стволу, по набрякшим кровьювенам, Акела слишком хорошо помнил.Он и не забывал. Как ни старался выдрать из себя, но перед глазами плясали засвеченные солнцем кадры, безжалостно выхватывая то обметанные искусанные губы, растертые докрасна его поцелуями. То упрямый жесткий подбородок, с закинутой назад головой, с легкой шероховатостью щетины, раздражающей и дразнящей его губы, когда он прикусывая под ним пульсирующую венку. Или излом плечей, четкий треугольник лопаток, когда Марк опираясь об выбеленную стену, прогибался под его руками с той особой, неуловимой грациозностью кошачьих. И помнил, врубившееся острым краем, наручники в запястье заломленных назад рук, закусанные от боли, побледневшие до синевы, губы и раскаленное железо капота с распластанный на нем телом, в слепящих его багровых мазках ярости. И Акела знал, что никогда не признается в том, что Марк с его особой незаметной притягательностью оказался личным наркотиком, неуловимо манким, независимым от него и чудовищно чувственным. - Хватит! - крик Марка вырвал его из полной сосредоточенности и Акела поднял голову, выжидательно уставившись на него. Внезапный толчок в плечо заставил его откинуться на спинку сиденья. Взгляд Марка потемневший и решительный, заворожил Акелу, он машинально обтер мокрые и блестящие от слюны и спермы свои губы и потянулся к нему. Став на колени, на край сиденья, продолжая прижимать его к спинке одной рукой, Марк завел вторую руку назад, спуская свои брюки вместе с бельем, оголил ягодицы. Его щеки пылали, сквозь полуоткрытые губы вырывалось хриплое дыхание и хоть он явно старался это скрыть, но Акела чувствовал мелкую предательскую дрожь в его пальцах. Тихий шорох одежды в маленьком темном пространстве звучал очень отчётливо, или это острое изголодавшееся возбуждение так обострило слух Акелы. Он мог бы поклясться, что слышит, как пальцы скользят по разгоряченной коже, как вдавливается протискиваясь палец, в сжатое кольцо мышц ануса, неохотно поддающиеся под нажимом. Акела сжал зубы, скрипнул ими, на щеках проступили желваки, безмолвие, прерываемое лишь хриплым, прерывающимся дыханием Марка и его самого, давила, глушила до омерзительного однотонального звона в заложенных ушах. Темное, первобытное, вытащенные со дна подсознания, возбуждение рвало последнее, оголяя неутоленный голод. Голодать по человеку, три чертова года, а он голодал… Голодал безумно. Осторожно, боясь сорваться Акела протянул руку и повторил движение руки Марка, нащупав дергающийся анус и притеревшесь пальцем к его пальцу, протиснул его глубже. Марк ахнул, как-то неожиданно звонко, невольно наклонившись к нему, закрыв глаза. Прилипнув взглядом к его губам, с идеальным контуром изогнутого лука, Акела застыл, почти соприкоснувшись с его губами. Почти. Чуть-чуть, но чуть-чуть не считается. Не считалось… Пронзительно, что-то словно раскололось внутри, была возможность до поцелуя отступить, отпустить, вырваться из западни по имени Марк, он прижался к его израненным губам ошалело их выцеловывая. Выцеловывая жаркий рот, обхватил второй рукой, отчаянно прижимая к себе. Сбитое дыхание, пальцы тянущие неподатливые мышцы ануса, пробираясь глубже мелкими толчками, и крупная дрожь, что шла по телу черноволосого мужчины, заканчиваясь тихим задушенным стоном в его глотке. Акела чувствовал эту вибрацию сдавленного стона кончиком языка, чувствовал, как неохотно поддаются тугие пульсирующие мышцы, обволакивающие его ненасытные пальцем, пачкающий предэякулятом стояк, упирающийся в его бедро и свой, дергано и требовательно нывший. И теряться от пауз между поцелуями было так болезненно сладостно, от предвкушения, растянутого, томительного, страстного. На грани, сдерживать себя, подпуская по чуть-чуть, балансировать на острие своей издерганной выдержки. 13.04.2024