Шампунь для ресниц

Раковина в офисном туалете была настолько узкой, что бутылек шампуня дорожного размера едва нашел на ней место между мыльницей и футляром для линз. Стоило мне его туда вместить, как щипание, появившееся сразу после нанесения вязкой жидкости на ресницы, стало нещадным, и я с силой зажмурил глаза, тихо зашипев сквозь сжатые зубы. Слезы потекли по щекам, смешиваясь с мыльной пеной. Сансилк — красота в полном объеме, чтоб его. Но оно того стоило. По-быстрому смыл шампунь и запрокинул голову, пытаясь худо-бедно проморгаться. М-да, вставить контактные линзы после такого не представлялось возможным. Я вытащил очки из нагрудного кармана пиджака, которые всегда там носил — на всякий случай, да и выглядывающие тонкие металлические дужки по соседству с парой ручек добавляли профессионализма. Перед кем было красоваться в этой богом забытой конторке — непонятно, как и непонятно, зачем было соблюдать такой строгий дресс-код, когда тут уже все свои, но Валентин Львович в этом отношении, как и во многих других, был непоколебим, а его суровые порой до нелепости правила уже стали традиционной причиной для брюзжания сотрудников между собой у кофемашины, пока начальник не видит. Но в такие дни, как сегодня, я был даже рад неудобному брючному костюму: добавляет антураж. Я нацепил на нос очки и критично оглядел свое отражение в зеркале над раковиной, гадая, действительно ли они скрывали покрасневшие белки глаз или это тусклое освещение туалета не давало насладиться видом налившихся кровью капилляров раздраженного органа зрения. Вроде как и правда было незаметно; хотя что там — он заметит точно, всегда замечает, как и криво застегнутую рубашку, небрежно завязанный галстук или запылившиеся туфли. И это тоже добавляло антуража — выносить ему мозг всякими мелочами, вроде и раздражающими, но не настолько, чтобы нарваться на преждевременное дисциплинарное взыскание. Ну, это было явно лучше, чем косячить по работе. На то, чтобы занимать туалетную комнату и дальше, не было больше ни причин, ни терпения, да я и без того опаздывал на несколько минут, так что быстро запихнул шампунь и чехол с линзами в карман и выскользнул наружу. Просторный опен спейс был безлюден: ушла даже секретарша Лариса Пална, в вечер пятницы все хотели как можно скорее отстреляться от еженедельного индивидуального разбора полетов и сбежать домой, где можно было в очередной раз пожаловаться на излишне строгие правила босса — теперь уже семье — и на целых два дня забыть о существовании офиса. Я же специально каждый раз заходил последним вот уже почти год; все к этому привыкли, хоть периодически и проскальзывали шуточки, что я, видимо, мазохист, раз готов дожидаться официального конца рабочего дня, а не пользоваться возможностью уйти пораньше. Что ж, в каждой шутке есть доля шутки. Жалюзи на внутреннем окне, отделяющем кабинет Вали от офиса, были опущены, но я точно знал, что он все еще был внутри. Я подошел к двери, поправил галстук, дважды перекатился с пятки на носок и обратно, слушая, как внутри меня взволнованно поддрагивает сердце, и постучал. — Входи. Валя сидел за своим столом напротив окна, оранжевые лучи закатного солнца играли в его аккуратно уложенных волосах; он поднял взгляд от каких-то бумаг в своих руках, когда я вошел, и улыбнулся — хищно, так, что во рту у меня мгновенно пересохло. — Опоздал на десять минут. — Извини. — Почему глаза красные? Знал же, что заметит: не прокатили ни трюк с очками, ни те несколько метров, отделяющие меня у двери и его на другом конце кабинета. Я машинально провел пальцами по щеке, но столкнулся с его насмешливо изогнутыми бровями и строгим при этом взглядом и опустил руку, так и не дотронувшись до уголка глаз. — Шампунь попал, — сказал легко, тоже насмешливо, не желая давать ему еще больше преимущества в нашей маленькой игре. Валя вздохнул и отложил бумаги на край стола. — Мы же уже обсуждали это, — вновь посмотрел на меня, все так же игриво и вместе с тем грозно, и от одного этого взгляда я почувствовал, как в брюках вдруг стало тесно. — Помнишь? — Не мыть ресницы шампунем, — выдохнул я и облизнул губы. Валя кивнул. — Зато посмотри, какой объем! — Дим, прекрати, — он кратко хохотнул, все еще пытаясь сохранить в голосе остатки строгости. — Боже, как же ты меня заводишь. «А уж ты-то как», — пронеслась в голове мысль, но я промолчал — время игр закончилось. Хотя тут как посмотреть: в каком-то смысле оно только вот-вот должно было начаться. Валя встал из-за стола и начал медленно сокращать расстояние между нами. Я вздернул подбородок; он был чуть выше меня, но не критично, я мог бы вообще голову не приподнимать, но тогда Вале казалось, что я смотрю на него исподлобья, и это его тоже слегка раздражало, а раздражать его можно было только за пределами этого кабинета. Ну или почти. Он подошел ко мне и легко, почти невесомо, взял за подбородок, заставляя еще больше вскинуть голову. — Какие еще правила нарушил? — спросил томно, проводя большим пальцем по линии моей шеи; захотелось поежиться, потеревшись щекой о его руку, но я упрямо держал голову ровно. — Как будто вы и сами не знаете, Валентин Львович, — протянул я издевательски. Валя снова усмехнулся — хоть и вышло больше похоже на оскал. — Не паясничайте, Дмитрий Ильич. Ну так? — Отчет вчера задержал, — весело начал я, пока Валины пальцы пробрались дальше, расстегнув воротник и проходясь теперь по моим ключицам прямо под рубашкой. — Сегодня утром только сдал. Перекурами пару раз злоупотребил. Посплетничал о тебе немного с Верой Семеновной в начале недели и… — пальцы ощутимо надавили на ямку между ключицей и плечом. — Уф… на встречу опоздал. — Не так много на этой неделе. Похвально, — одобрительно заключил Валя, вытаскивая руку из-под моей рубашки и оглядывая меня все так же хитро. — Но все равно заслуживает наказания. Я кивнул, хоть моего одобрения и не требовалось, и сопроводил его взглядом, пока он вновь подошел к столу и выудил из стоящей подле него интерьерной вазы трость, обычно прячущуюся среди декоративных веток бамбука и еще какой-то лабуды. Деревянная, длинная, достаточно тонкая и такая красивая в его сильных руках, и если до этого от его взгляда и голоса меня бросило в жар, то теперь коленки и вовсе подогнулись. — Скажем, — на секунду он сделал вид, что задумался. — Десять за отчет, пять за перекуры, пять за опоздание, сплетни — бог с ними, прощаю, всегда весело послушать, какие про меня слухи ходят… итого двадцать. А, — лучезарно улыбнулся, переводя на меня глаза. — Ну и, конечно, пять за шампунь, что за нелепая привычка. Двадцать пять. Валя мягко похлопал по столу, указывая на свою полную боевую готовность, и я начал раздеваться. Медленно, но не переходя границы его терпения; Валя не торопил. Пиджак устроился на спинке кресла для посетителей, вслед на ним там же повис галстук. Ворот рубашки ослаб еще на пуговицу. Оставались штаны, но их я расстегнул лишь после того, как подошел к нему. Брюки сползли до самых щиколоток, и я нагнулся над столешницей, упираясь руками ровно о то самое место, на которое указал Валя пару минут назад. — Считать? — Валя пристроился сбоку и положил руку мне на поясницу, надавливая и прижимая к столу. Я знал, какой будет ответ, но вопрос тоже стал частью ритуала, как приход последним или медленное раздевание. Менялись, с разной периодичностью, только девайсы. — Нет, я сам, — в голосе явно слышалась насмешка. — А ты сосредоточься на ощущениях и подумай о своем поведении. Я тоже не смог сдержать ухмылки — которая, впрочем, тут же исчезла с губ, стоило трости просвистеть в воздухе и быстро, без предупреждения, опуститься на мою задницу. Я чуть не подпрыгнул: удержала только рука Вали. Пусть все повторялось из раза в раз, из недели в неделю, с педантичной точностью почти в каждой детали, первый удар всегда заставал меня врасплох. Я зашипел: — Если все двадцать пять будут такими же, мой зад можно будет жарить и подавать как отборную отбивную. — А что, неплохая идея, — хмыкнул Валя, примериваясь и занося руку. — Хороший выйдет романтический ужин по окончании недели. Можем и свечи зажечь. Ответить я не успел: кожу вновь неистово обожгло. Новая полоса вспыхнула параллельно предыдущей, к ним стали стремительно добавляться еще, и еще, и еще, заставляя меня дергаться и без стеснения скулить — все равно в офисе были только мы — что от боли, что от удовольствия, что от возбуждения, не спавшего ни на йоту и отчаянно дающего о себе знать. Боль, впрочем, пока что выигрывала; облегающие задницу боксеры совсем не спасали, не спасли бы и брюки: трость, все же, кусачая, а рука у Вали была тяжелая, и хоть удары и потеряли часть силы по сравнению с первым, все равно были весьма ощутимы, особенно когда начали наслаиваться друг на друга, пересекаясь и создавая причудливые геометрические узоры на моей пятой точке. От мысли я фыркнул, пусть в уголках глаз уже и скопились слезы второй раз за день: Валя ж сам потом будет любоваться, вот и расписывает там все так старательно, художник этакий. — Ты там о своем поведении думаешь? — спросил он на мою усмешку, останавливаясь и мягко проводя ладонью по моим горящим ягодицам. По ощущениям, удары перевалили за дюжину — значит, осталось около половины. Я поерзал на столе, подаваясь навстречу его остужающим прикосновениям — черт, какие же у него ледяные руки, — и выдохнул: — Думаю, какой же ты садист. — Вот как, — протянул Валя и вдруг ощутимо шлепнул меня рукой, выбивая вскрик — скорее от неожиданности, хотя на свежих следах от трости шлепок был весьма болезненным. — Запишем это в косяки и учтем на следующей неделе. И порка продолжилась. Вторая часть далась тяжелее: Валя бил лихо, с оттягом, как будто бы опять увеличил силу, но тут сложно было понять — сказывалось, что удары уже давно покрыли всю поверхность равномерно, не оставляя ни одного нетронутого местечка. Задница опухла и словно горела огнем, но свист в воздухе продолжался, трость жалила ягодицы, и все повторялось вновь и вновь. Я почти полностью лег на стол и лишь постанывал после каждого удара, которые на последней пятерке перешли на бедра. Слезы стекали по щекам и размочили остатки шампуня на ресницах, отчего в глазах знакомо защипало, и в голове с горечью пронеслась мысль: ну вот, больше никакого объема. Закончилось все так же, как и началось: неожиданно, но лишь потому, что я не считал — точно знал, что Валя не добавит ни единого удара, если не считать шлепка рукой на передышке. К концу я успел впасть в своего рода транс, нарушаемый только резкими вспышками боли, которые, впрочем, в трансе быстро затухали. А вот на выходе боль на меня обрушилась: горящая задница, затекшие спина и ноги, глаза, которые, похоже, следовало еще раз промыть и больше никогда не пользоваться советами по увеличению объема ресниц в домашних условиях из интернета — действительно, привычка нелепая. Рука Вали убралась с моей поясницы, и я встал, преувеличенно страдальчески застонав. Услышал Валин тихий смех и обернулся, застав его вставляющим трость обратно в вазу. — Что, неужели ни у кого не возникло вопросов о том, почему у тебя среди бамбука лакированная трость? — Ты знаешь, никто не вглядывался, — он повернулся, окинул меня взглядом, и на его лице заиграла довольная улыбка. Ну точно садист. — Может, ты один такой озабоченный, что тебе везде девайсы для порки мерещатся. — С тобой померещатся, — проворчал я и наигранно поморщился — хотя нет, все же наполовину по-настоящему. — Мне из-за тебя теперь все выходные придется провести лежа на животе. Хотя, если ты при этом будешь за мной ухаживать… — Может, и буду, — Валя закатил глаза, но подошел ко мне и мягко провел пальцами по щеке, и на этот раз я позволил себе наклонить голову и потереться о его руку. — Одевайся уже, и пойдем, офис давно закрывать пора, охранники заждались. И Валя вышел из кабинета, оставив меня одного для того, чтобы сперва застегнуть рубашку, повязать заново галстук и набросить на плечи пиджак, и уже только после этого, максимально оттянув неизбежное и закусив губу, осторожно натянуть на поврежденную задницу брюки. Думать о том, как я буду сперва ехать в машине, потом сидеть за ужином, и все это в сопровождении удовлетворенной улыбки на Валином лице, не хотелось, но все это тоже было частью ритуала, который, безусловно, повторится через неделю. Как и шампунь, который я нанесу на свои ресницы.