Шампунь для ресниц

Дима опаздывал. Я покосился на окно, разглядывая кусочек виднеющейся внизу пробки, которая, судя по всему, нанизанными на нить бусинами растянулась через весь город. Тридцать первое декабря, чтоб его; всегда придерживался мнения, что настоящие садисты — те, кто придумал сделать этот день рабочим. Я, вопреки тому, как меня частенько кликал Дима, и не претендовал, чтобы сотрудники отдела сегодня действительно работали. Позволил им организовать небольшой стол с закусками, не стал протестовать даже против бутылки шампанского, успешно распитой на всех прямо с утра — сам выпил полбокала после традиционного тоста «за здоровье». Теперь подчиненные зависали в опен спейсе, общались; сквозь прикрытую дверь кабинета то и дело доносился чей-то звонкий, как рождественские колокольчики, смех. Я планировал отпустить всех домой пораньше — салатики нарезать, гостей встречать, подарки под елку подкладывать, то-се. А многие с утра и правда опоздали: кто на пять минут, кто на десять, и, хотя подобное не одобряю, и весь отдел об этом знает, да и пробка тогда только зарождалась, я слова никому не сказал. Но Дима не просто задерживался, угодив под снегопад или застряв в битком набитой маршрутке; Дима опаздывал уже на полтора часа. Я вздохнул и отвел взгляд от окна, на всякий случай задернув жалюзи, чтобы не было соблазна зависнуть у него, пытаясь высмотреть спешащую к офису фигурку в знакомом синем пуховике где-то внизу. Соблазну ежеминутно проверять телефон на предмет новых уведомлений от него, впрочем, противиться было сложнее; я щелкнул по кнопке блокировки, заставляя экран загореться, но вновь ничего — хотя сообщение, которое я отправил ему еще с час назад после его короткого уже постфактум «Задержусь», было прочитано почти тут же. Но до сих пор оставалось без ответа. Я поймал себя на том, что совершенно не злился — ни на неотвеченное сообщение, ни на то, что он не позвонил. Скорее, начинал переживать; Дима не был замечен в регулярных опозданиях, как, в принципе, и в игноре. Мало ли, что произойти могло: затопили соседи, родственник внезапно попал в больницу, авария на дороге из-за вечного гололеда… Я попытался перестать думать о бесконечных вариантах развития событий, один хуже другого, и вместо этого сосредоточиться на лежащем в небольшой стопке документов на столе годовом отчете, но тщетно: мысли уже заполонили голову, проносясь по сознанию, словно водящие хоровод вокруг наряженной елки дети, и с каждым кругом становясь все громче. Цикл прервали еще более громкие приветствия и смех за стеной. Я поднялся из-за стола и слегка рваными, дергаными движениями подошел к двери, отделяющей мой кабинет от офиса, приоткрыл ее пошире, выглянул, высунув голову. Дима стоял у входа — в расстегнутом нараспашку пуховике, с растрепанными освобожденными из плена только что снятой шапки волосами, краснощекий из-за кусачего декабрьского мороза, запыхавшийся (надо же, торопился), но с его обычной широкой улыбкой на губах, подсказывающей, что все с ним было в порядке. Я выдохнул и встал уже свободнее, облокотившись о дверной косяк и строго скрестив руки на груди. Дима с видимой, должно быть, только мне опаской посмотрел в сторону кабинета, тут же поймал мой взгляд, потупился; улыбка стала смущенной. Я не успел ничего сказать или даже посмотреть на него должным образом — ему в руки тут же, не дав даже до конца снять пуховик, всунули бокал с шампанским. Дима неловко перехватил его в левую руку, и только тут я заметил, что в правой он держал странный сверток в цветастой упаковочной бумаге с каким-то зимним орнаментом. — Что это? — поинтересовалась припорхнувшая к нему Вера Семеновна, тоже, видимо, только отметив сверток. Дима приподнял уголки губ еще выше, хитро сощурился. — Посох Деда Мороза? — лукаво, с вопросительными интонациями ответил он. Дима не глядя поставил бокал на ближайший стол и любовно погладил пальцами упаковку. Сверток, конечно, был довольно длинным, но на посох уж точно не тянул, с этим Дима явно загнул; хотя на наконечнике и правда красовалась декоративная звезда, по типу тех, что цепляют на верхушку новогодней елки. Вера Семеновна хихикнула, но расспрашивать дальше не стала, вместо этого весьма недвусмысленно потянув его в сторону импровизированного застолья. Дима по-быстрому скинул пуховик на чье-то рабочее кресло, взял бокал и сверток и, косясь на меня, засеменил за ней. Прошептал мне что-то — за гамом сотрудников и вдохновленным щебетанием Веры Семеновны слов я, конечно, не расслышал, но сумел разобрать по движениям губ «прости». Я одернул плечами, нахмурившись, и вновь скрылся в кабинете. Устроенный неравнодушными подчиненными мини-корпоратив удался. Я все-таки вышел к ним спустя минут двадцать после прихода Димы, в течение которых сам себе старательно делал вид, что читаю отчет, после чего плюнул на это и решил, что дуться на него из-за оставленного в прочитанных сообщения было бы ну совсем по-детски. Ничего, пояснит; а если так хочется отпраздновать Новый год с расцветающими на заднице свежими следами от порки, то флаг ему в руки. А мне — ремень. Мы же вместе праздновать будем, сам и наслажусь его неловким поерзыванием на стуле и мимолетными гримасами на лице. Подчиненные, несмотря на мою репутацию строгого и отстраненного начальника — которая, как я подозревал, за прошедший год, что я возглавлял отдел, уже успела устаканиться, — с неожиданной теплотой приняли меня в празднование. Тоже впихнули до краев наполненный пузырящейся жидкостью бокал — я не стал уточнять, сколько именно бутылок шампанского они притащили в офис, но про себя решил, что напиваться пока не стоит: бог с ней, с машиной, до дома уж как-нибудь добрались бы и на такси, но предстояло еще и с Димой разобраться. Так что бокал я незаметно отставил (его тут же ловко перехватили чьи-то загребущие руки), заменив его стаканом сока, на коробку которого посягалась, разве что, немолодая уже секретарша Лариса Пална. Дима, как я отметил, тоже не злоупотреблял — мне показалось, что он все еще потягивал ту самую порцию, что ему вручили по приходе; он вообще больше просто крутил бокал в пальцах за тонкую стеклянную ножку, чем прикладывался к нему. Дима, по своему обыкновению, общался, но как будто бы не так активно, как от него это можно было ожидать: вроде и со всеми, вроде и с улыбкой, но сам не подходит, а, скорее, просто поддерживает разговор. На все еще безбожно липнувшую к нему Веру Семеновну (интересно, она всегда так активно ему глазки строит?) он внимания не обращал вообще — мне даже подумалось, что в таком темпе девушке скоро должно наскучить его общество, но та была на редкость упряма. Я на это лишь хмыкнул и поднес стакан с соком ко рту, чтобы прикрыть невольно наползшую на губы ухмылку: пусть себе пытается, мне-то что, будто ей хоть что-то может перепасть. Дима же то и дело косился то на лежащий на неиспользуемом сейчас столе сверток, будто удостоверяясь, что на него никто не посягнул, то на меня… Хотя чем я-то лучше, если во время светских бесед с совершенно другими людьми постоянно сталкивался с ним взглядами, словно влюбленные друг в друга школьники на дискотеке, которые только переглядываются, но поговорить не решаются? Мы, правда, были чуть постарше, но тоже как будто школьники на как будто дискотеке. И наш разговор лучше было как раз отложить: нечего давать всему офису повод для очередных сплетен. Впрочем, расходиться все начали и правда довольно рано, едва стрелки больших настенных часов перевалили за время обычного обеденного перерыва, который в этот день для нас всех начался чуть позже девяти утра. Первыми откланялись люди семейные — говорю же, салатики нарезать, гостей встречать, подарки под елку подкладывать. Потом засобиралась молодежь, торопившаяся, видимо, привести себя в порядок для намечающейся тусовки с друзьями — в том числе и Вера Семеновна, понявшая наконец, должно быть, что рыбка клевать не собирается. За каких-то сорок минут оживленный до этого офис практически опустел: остались мы с Димой, Лариса Пална да еще пара человек, достаточно совестливых и ответственных, чтобы помочь убрать со столов пустые бутылки и остатки закусок, и одиноких, чтобы никуда не торопиться. Я немного постоял в стороне, наблюдая за тем, как резво они вчетвером собирают со стола пластиковые тарелки и суют их в большой мешок для мусора, решил, что дополнительный человек только усугубит и без того образовавшуюся толкучку из не самых трезвых людей, что неминуемо приведет к разбитию пары-тройки стеклянных бокалов, и улизнул к себе. Тишина в пустом кабинете после наполненного болтовней и новогодней музыкой дня будто звенела. Я поднял жалюзи, впуская в комнату остатки белого света, постепенно уже сменяющегося сизыми сумерками, разгоняемыми фонарями. Вечерело, и пробка на дороге, насколько бы невозможным это ни казалось, только уплотнилась благодаря покидающим деловой район офисным клеркам. Снег вновь закрапал мелкими хлопьями — пока редкими, но грозящими перерасти в метель, будто назло застрявшим на дороге машинам. Я и сам вообразить не мог, каким образом буду выезжать из офиса; в любом случае, до этого еще должно было пройти какое-то время, так что надежда на то, что пробка хоть немного рассосется, теплела внутри. Я сел за стол и взял в руки оставленный на середине отчет, пробежался глазами по ровным строчкам, по числам в таблицах, по графикам, пытаясь заострить на них свое внимание и терпя в этом поражение всухую — мозг перешел в каникулярный режим и отказывался понимать написанное, вместо этого заставляя мысли блуждать в голове. Я все равно продолжал сверлить упрямым взглядом распечатку, словно стремясь заставить ее бегло проиллюстрировать мне итоги года вслух самостоятельно, но та, разумеется, поддаваться не желала. Несчастному отчету было явно суждено быть прочитанным только в новом году: в дверь постучали, оборвав мои и без того бесплодные попытки сосредоточиться. Я поднял голову и только тут понял, что кабинет был погружен в полумрак; все-таки в декабре темнело очень быстро, но ощущение возникло, будто я действительно был погружен в отчет добрых несколько часов. Не дожидаясь моего ответа, Дима приоткрыл дверь и окинул кабинет озадаченным взглядом. — Чего в темноте сидишь? — спросил он и, привычным движением вытянув руку, щелкнул выключателем. Я рефлекторно поморщился от яркого света, ударившего в глаза; Дима хмыкнул: — Зрение ведь испортишь. — Это я должен так говорить, — отметил я, протирая привыкающие к перемене освещения глаза. Дима вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь, но остался стоять там же, сложив руки за спиной. — Что, еще не все ушли? — А? — не понял он. Я кивнул на дверь, и Дима неловко хохотнул. — А, нет. Только мы остались. Это я так… по привычке. Я кивнул, выпрямился и откинулся на спинку кресла, скрещивая руки на груди — тоже по привычке. В этот раз, правда, я и смотрел строго — ну, насколько мог, все еще промаргиваясь от заполнившего кабинет желтого света. Оно, наверное, и не требовалось: Дима мялся у порога, неловко опустив глаза в пол, словно нашкодивший ребенок; в таких случаях еще говорят что-то вроде: «Будь у него кошачьи ушки, сейчас они были бы плотно прижаты к голове». Ушек у Димы не было — зато был сверток, этот самый «посох Деда Мороза», отчетливо видневшийся в его сложенных за спиной руках. — Слушай, — начал он, так и смотря в пол, — касаемо сегодняшнего утра… — Мог хотя бы на сообщение ответить, — перебил я — и тут же устыдился этого; так обиженно, действительно по-детски прозвучало это, будто я его о чем-то молю или безосновательно попрекаю. Жестче надо быть, ну, или спокойнее тогда уж. Впрочем, один другого стоит: Дима только больше смутился и шаркнул ногой, очевидно не зная, как себя оправдать. Ну не умеют взрослые, выросшие на постсоветском пространстве люди нормально мириться. Я вздохнул, продолжил уже ровнее: — Я волновался. Думал, случилось что-то. — Прости, — наконец произнес он то, что несколько часов назад я прочитал у него на губах. Дима поднял взгляд, посмотрел на меня с искренним сожалением. Я смягчился, но позы не поменял — лишь повел рукой, чтобы он продолжил. Но у Димы, казалось, атрофировалась его способность формулировать мысли в осмысленные фразы — хотя бы временно, я надеялся. — Опоздал я… короче… ну, в общем, вот. Он вытащил из-за спины руки, демонстрируя уже замеченный мной сверток, словно один его вид должен был все мне пояснить. — Посох? — против воли насмешливо спросил я, изогнув бровь. Дима хохотнул: — Ну, если хочешь, можешь продолжать так ее называть, — уточнить, почему «ее», я не успел: Дима пересек комнату и встал у стола напротив меня, протягивая сверток. — Это тебе. Я перенял его, старательно сдерживая польщенную улыбку, так и норовившую растянуться на моих губах. Подарок все-таки; пусть и было рановато, я начал разворачивать упаковку, аккуратно, специально растягивая время — все же было во мне некоторое количество садизма. Снял звездочку — повесим на как раз пустующую верхушку елки, — подцепил полоску скотча, оттянул ее. Бумага с умилительными белыми снежинками на красном фоне поддалась, обнажая… обитую черной кожей рукоять. — Трость? — удивленно спросил я, разворачивая упаковку по оставшейся длине уже резвее. Волшебный посох, вот уж действительно; я фыркнул. Едва ли гибкий ротанг умел творить чудеса, но… с другой стороны, зависело от того, что считать чудесами. Дима вновь смущенно потупился. — Ага. Заказал-то я не поздно, но у всех сейчас праздничный завал, сам понимаешь. Мастер только вчера вечером написал, что готово и можно забирать. А работал он сегодня до обеда, пришлось прямо с утра к нему ехать. Упаковывали ее там вместе, раз все равно нужно было в офис тащить, потом уже в пробку попал. Написал тебе как раз на остановке, — он неловко улыбнулся. — В автобусе все набиты были, как селедка в бочке, я трость защищал, чтобы не сломалась и не утащили. Не рискнул телефон доставать. А ларчик просто открывался. Я угукнул, продолжая крутить трость в пальцах. Она и правда выглядела качественной: гладкая, лакированная, приятного золотисто-орехового цвета, с оплетенной кожей рукоятью, удобно ложащейся в ладонь. Достаточно тонкая и хлесткая даже на вид; я вытянул руку в сторону, подальше от стола, замахнулся и опустил. Трость рассекла воздух, слегка изогнувшись, и задорно просвистела. Краем зрения я заметил, как Дима слегка вздрогнул, посмотрел на него и увидел, как глаза его жадно загорелись. Я усмехнулся: — А ты уверен, что это подарок для меня, а не для тебя? — Одно другому не мешает, — с готовностью парировал Дима, и тут рассмеялся я уже в открытую — свободно, счастливо. Что ж, я был тронут, а напускная обида растаяла, как липнувшие к окну снежинки снегопада на улице. Я в задумчивости легонько постучал кончиком трости по полу и бросил взгляд за окно; интересно, рассосалась ли хоть немного пробка из направляющихся домой работников офисов и как много у нас еще времени до следующей — из тех, кто едет к кому-то в гости? — Заказал не поздно, говоришь? — переспросил я и цыкнул языком, недовольно покачав головой. — Так и не научились вы рассчитывать свое время, Дмитрий Ильич. На этих словах и до того горящий взгляд Димы вспыхнул новогодним фейерверком. — Так может, научите, Валентин Львович? — Научу, — я кивнул и, сохраняя невозмутимое выражение лица, хоть при этом внутри меня все тоже предвкушающе трепыхало, поднялся из-за стола. Ловко перехватил трость в ладони и обошел стол, подходя к Диме. Тот вызывающе вздернул подбородок, смотря на меня все так же жадно. Я поднес свободную руку к его лицу, бегло провел кончиками пальцев вдоль скулы. — Прямо сейчас учить и начну, нам как раз никто не помешает. Раздевайтесь. Дима хихикнул, кивнул и, напоследок поведя щекой по направлению к моей ладони, принялся расстегивать ремень на своих брюках. Пока он раздевался, я тоже времени не терял: снял с себя строгий пиджак, чтобы не мешался, повесил его на спинку кресла для посетителей; во время этих манипуляций поймал взглядом свое отражение в затемненном окне — себя, в привычном костюме-тройке, ставшим сейчас, как и на каждом нашем разборе полетов, деталью этой общей картины строгости и подчинения, с втиснутой в крепкие пальцы тростью, завершающим мазком дополняющей ее. А мне идет; и Диме, безусловно, пойдут эти следы из параллельных постепенно наливающихся краской вспухнувших на коже линий. Вот уж и правда — подарок на двоих. Я все еще забавлялся над этой мыслью, когда взгляд упал на стоящую подле стола интерьерную вазу. Я задумчиво пробормотал: — Знаешь, а ведь она будет неплохо смотреться среди бамбука. — Ты серьезно? — уже стянувший с себя брюки и нагнувшийся над столом Дима фыркнул. — Не боишься, что кто-то заметит? Я пожал плечами; подошел к нему поближе, положил руку на поясницу, заставляя прогнуться сильнее. Шутливо проворчал: — Будто кто-то, кроме тебя, в содержимое этой вазы вообще всматривается. Только ты можешь заметить девайс для порки в охапке этих сухих веток. Дима вполголоса пропыхтел что-то о том, что со мной девайс для порки можно увидеть в чем угодно. Я не ответил — только занес руку с зажатой в ней тростью, примериваясь для первого удара. Снегопад за окном усилился, а где-то вдалеке послышались тихие хлопки чьего-то раннего фейерверка, словно эхом вторящие за обжигающей чужую плоть тростью.