Шампунь для ресниц

Первый удар лег легко, почти ласково. Обрушился прямо на середину обеих ягодиц, лизнул покрытую бельем кожу, слегка засаднил и тут же затих, будто его и не было. Следующие нисколько ему в этом не уступали, боль лишь немного дразнила нервные окончания и практически не распространялась вглубь. Зато дальнейшие, ритмичные, выверенные, аккуратно покрывающие всю поверхность, так быстро не забывались, и уже к концу первого десятка, в течение которого сила постепенно возрастала, Диму начало пробирать. Он опустил тяжелую, ватную голову, прикрыл глаза и облизнул пересохшие губы, мысленно делая отметку на десяти, пока ремень ненадолго приостановился. Дима последовал его совету и считал, правда, про себя; не только потому, что так сказал Валентин Львович, но и чтобы найти в этом собственные успокоение и ритм. Насчет же доверия — его мало волновало, что Валентин Львович мог воспользоваться отсутствием счета и продолжить его пороть: всегда было стоп-слово, а в крайнем случае, если бы он его проигнорировал, Дима не был маленьким мальчиком — при желании, мог бы дать отпор. Конечно, ни о каком полном доверии и речи быть не могло, ни с одной, ни с другой стороны; но Диме все-таки хотелось, чтобы сессия прошла хорошо. Хотелось, чтобы она понравилась, желательно, обоим участникам. Потому что Валентин Львович действительно, действительно казался ему подходящим. И с каждым ударом — все больше. Ремень тихо свистел в воздухе, шуршал о белье и хлопал по заднице, а Дима считал. Быстрее, сильнее, болезненнее, но так же выверенно и правильно, сбалансированно до грамма, если бы у боли были граммы. В чем там сила, в ньютонах?.. Неважно: рука у Валентина Львовича была твердой, уверенной и, очевидно, опытной. Удары ложились ровно и четко, равномерно покрывали предоставленную им поверхность, останавливаясь у нижней кромки белья и возвращаясь наверх. Быстро и естественно отыскали нужный ритм, будто он был прописан на нотном листе, висевшем у Валентина Львовича перед глазами. Дима считал их, уже почти на автомате, стараясь поймать волну, войти в нее, раствориться; найти ее получилось, следовать за ней — тоже, но полностью влиться — нет, все же доверия не хватало. Не хватало узнать его и распробовать получше. Но ничего, может, распробуется еще, если продолжится и в дальнейшем. А пока счет помогал не потеряться. Восемнадцать, ремень попал по низу ягодиц, совсем рядом с непокрытой кожей. Девятнадцать, удар пришелся почти по тому же месту, наложился на предыдущий, умножая интенсивность; Дима зашипел сквозь зубы, стиснул пальцы и подобрался. Двадцать — вроде бы, полегче, и снова притормозил, давая передышку по окончании очередного десятка. Дима постарался расслабиться, выдохнул, приготовился. Еще половина. Считай, осталось только за ошибки. И… двадцать один. Валентин Львович больше его не отчитывал — видимо, сказал уже вообще все, что только можно было сказать, и позволял теперь говорить опыту за себя. Действенно, что уж там: со второй половины интенсивность возросла, сравниваясь с последними ударами предыдущего десятка, обжигая, пробирая, захватывая своей горячей волной. Ремень был классикой, хорошей и доступной, популярной не без причины, но Диме стало интересно, как бы в его руках проявили себя другие девайсы. Плеть, паддл, любимая им трость, да хоть такая же доступная и хорошая щетка для волос. Ремень проявлял себя как надо. Хотелось верить, что представится возможность прочувствовать на себе и другие. Двадцать шесть, двадцать семь… Все-таки хорошо они опаляли. Энергично, жестко — будто с третьего десятка Валентин Львович действительно выдавал только за косяки по работе. Ощущалась сильная, контрастирующая разница по сравнению с разогревом; ремень даже будто бы эмоциональнее бил, яростнее. Мстительнее. Но это было хорошо — не зря, значит, все это было. В итоге, как Валентин Львович и сказал, Дима своего добился, причем в полной мере: последствия обещались чувствоваться и в дальнейшем. Наталкивало на определенные мысли. Хорошими, все-таки, были такие офисные традиции. Тридцать, и снова передышка, тоже будто по традиции. Задница здорово ныла, будто пульсировала и излучала тепло. Наверняка излучала, стоило только руку поднести, чтобы почувствовать. Поднести хотелось, потереть — тоже, но Дима оставил ладони прижатыми к столу; все равно бы не помогло, а уж пальцы под ремень подставлять не стоило, тем более что новым ударом уже обожгло. Последние десять, последняя волна перед отливом. Глаза увлажнились — не то чтобы до плача, но под опущенными веками защипало. Дима закусил губу, давя в себе стон, когда ремень щелкнул особенно остро, и наружу вырвалось только глухое мычание. Следующий удар, будто поколебавшись, немного задержался, но обрушился так же жгуче. Еще пять. Четыре, три, быстро, резко, кусаче. Чувственно и эмоционально — может, потому что он сам уже колебался на грани эмоций. Два, один, будто обратный отсчет до чего-то грандиозного, хотя грандиозное как раз таки заканчивалось. Ноль. Все. Ремень больше не бил, остановился сразу же, как и счет в голове, будто они считали в унисон. Хотя считали, конечно, но по отдельности, каждый со своими колебаниями, складывающимися по фазе в единую волну. Дима только сейчас, когда все закончилось, понял, как его дыхание отяжелело и сбилось, будто он действительно вот-вот заплачет. Он глубоко вдохнул, задержал воздух в легких на несколько секунд, медленно выдохнул и повторил процедуру еще пару раз. Помогло. Сзади послышался тихий шорох одежды и звяканье пряжки — похоже, ремень временно переместился к снятому пиджаку. Несколько приближающихся, таких же твердых, как и удары, шагов; Валентин Львович положил руку ему на плечо, мягко надавил, легко огладил выступающие из-под рубашки лопатки. Дима прогнулся под прикосновениями, расслабляя затекшие мышцы; ладонь уже увереннее прошлась по верху его спины. — Все нормально? — участливо спросил Валентин Львович. Дима кивнул, не поднимая головы. — Да, дайте только отдышаться немного… — Может, воды? — Было бы неплохо. Валентин Львович кивнул, напоследок мягко хлопнул его по плечу и убрал руку; Диме тут же отчаянно захотелось, чтобы она вернулась на то же место, и к черту воду, но он ничего не сказал и вместо этого продолжил размеренно дышать. Голова потихоньку прочищалась, туман уходил, и начинали выделяться первые четкие мысли. Дима разлепил глаза, утер мелкие слезы с ресниц. Растрепал пальцами челку, возвращая себя в стабильное состояние. Черт. Тихо забурлил кулер в углу кабинета, и через несколько секунд Валентин Львович уже протягивал ему наполненный пластиковый стаканчик. Дима подтянул руки ближе к краю стола, медленно разогнул тут же занывшую от смены положения спину; ноги, а уж тем более задница, тоже этому воспротивились, но Дима все равно распрямился, вставая. Взял стаканчик, благодарно кивнул и осушил его залпом. От охладившей пищевод воды, стоило ее проглотить, дышать сразу стало легче. — Спасибо, — сказал Дима, неловко крутя в пальцах пустой стаканчик. Валентин Львович еще раз кивнул, поколебался, но все же протянул руку и еще раз коснулся его лопаток, провел круговым движением по ширине спины, рисуя восьмерку от одного плеча к другому. Почти обнимая его. Приятно, успокаивающе. Тепло. — Как впечатления? — спросил Валентин Львович, не переставая медленно, с нажимом, гладить его. Дима вдруг жутко смутился, как будто на него разом обрушилось понимание всего того, что только что случилось. — Хорошо, — ответил он, робко поднимая глаза от стаканчика на начальника. Тот поймал его взгляд, улыбнулся, кивнул, подбадривая. — Мне понравилось. У вас большой опыт? — Ну, я довольно давно в Теме, — Валентин Львович задумчиво возвел взгляд к потолку. — Курса со второго в университете, кажется, практиковать начал. Раньше регулярно, но… — он пожал плечами. — Партнера давно не было. Рука отвыкла, слишком резко, пожалуй, выходило. — Ничего подобного, — сказал Дима искренне, тоже улыбнувшись. — А вам понравилось? — Понравилось, — кивнул Валентин Львович, вновь тепло смотря на него. Потом взгляд вдруг сделался напускно-строгим: — Но я бы все равно предпочел, чтобы вы не делали ошибки в рабочих документах ради этого. — Так я же все исправил все равно… ну ладно, ладно, я понял, — быстро добавил Дима, заметив, как строгий взгляд начальника становится уже не напускным и намекающе мечется к висящему на пиджаке ремню. Он хохотнул, но тут же принялся смущенно переминаться с ноги на ногу. — А… если захотим повторить? Ну, такой формат… разбора полетов. Валентин Львович тихо усмехнулся. — Только давайте хотя бы заранее об этом договоримся. *** Трость в последний раз ужалила его задницу и остановилась. Дима растекся по столу, подаваясь вперед и выразительно, может быть, чересчур уж наигранно болезненно постанывая. Валя рассмеялся, провел ладонью по его вспотевшей пояснице и легко шлепнул по заднице; Дима вскрикнул и дернулся, обиженно засопел, осторожно дотрагиваясь пальцами до горящей кожи и украдкой ее потирая. Валя сделал вид, что не заметил этого, и вставил трость обратно в вазу с бамбуком. — Садист… — От мазохиста слышу. Дима ухмыльнулся, но тут же сдвинул губы обратно, надувшись. — И это мой афтеркер? Н-да, раньше ты позаботливее был… — Ну так и ты раньше косячил меньше, — справедливо заметил Валя. Он подошел к Диме и положил руку ему на макушку, зарываясь пальцами в волосы. Дима блаженно прикрыл глаза. — Ты хоть встань, провокатор. — Не-е, — протянул Дима, ведя головой навстречу ласкам. — Так останусь. Валя хмыкнул, но больше ничего не сказал и лишь продолжил гладить его по голове, по плечам, по спине. Диме подумалось, что пятница — самый замечательный день недели.