Небо и бездна

Шадис вошёл в класс, ступая тяжелыми ботинками по тишине, что мигом воцарилась внутри. Он прошёл к столу, взял мел и большими буквами написал на доске слово: «ДЕЗЕРТИРСТВО» — Возможно, — начал он, пока все напряжённо смотрели на вырисовавшиеся из-под его руки буквы, — вам кажется, что худшим преступлением, которое может совершить солдат, является государственная измена. Возможно, это было так во времена, когда человечество жило под указом нескольких королей и могло позволить себе междоусобные войны. Но сейчас, — он выдержал паузу и резким жестом подчеркнул написанное на доске слово, — у вас такой привилегии нет. Нет на земле места, которому вы могли бы продать тайны своего государства, ведь наш враг не знает хитрости и обмана — он рвет нас грубой силой. Поэтому… Шадис вздохнул и потёр переносицу. Руби знала о том, что раньше он был капитаном разведки — быть может, сейчас он вспоминал старые походы и убитых товарищей? — Поэтому хоть за измену вы и будете осуждены и с большой вероятностью преданы пыткам и казни, это не то преступление, которого вы должны стыдиться больше всего. Это, — он ткнул рукой в большие белые буквы, — трусость. Позор каждого солдата. Если я когда-нибудь узнаю, что кто-то из вас покинет поле боя без приказа своего капитана, то я лично буду настаивать на вашей казни. Шадис прошелся по классу и остановился у задних парт, прямо за спинами у мигом напрягшихся Конни и Томаса. — Что вы здесь делаете, если не хотите сражаться? Зачем едите, пользуетесь снаряжением, тратите моё время? Через месяц вы пройдете посвящение и станете солдатами. Возможно, ваша первая битва произойдет через пять лет, возможно — через месяц, и вы умрёте в первый час. Возможно, вам повезет выслужиться и получить звание. Но даже когда вы начнете пользоваться уважением, то я хочу, чтобы вы запомнили раз и навсегда — вы провели три года в этом месте, и за эти три года вы потеряли возможность распоряжаться своей жизнью. Ваша судьба, ваши победы и потери теперь принадлежат человечеству. Помышляя об измене, вы крадете у короля. Покидая поле боя, вы крадете у человечества. *** Эрен был жив, и тем титаном был он. Но когда Руби думала, что запутаннее быть не может, их закрыли под стражу и запретили об этом говорить. Он перевернул ход всей битвы, когда показался и уничтожил больше титанов, чем им вместе взятым удалось с самого начала атаки. Он пронёс валун через весь Трост и закрыл им дыру в стене. По сути, их победа была полностью его — и в каком же недоумении Руби была, когда поняла, что так считали далеко не все. Они сидели в штабе и зализывали раны, считая погибших, пока Эрена держали неизвестно где. Мина, целая и невредимая, шмыгала носом в дальнем углу — слава стенам, всё с ней было в порядке. Все те из них, кто оказался свидетелем его превращения и подвига, содержались здесь. Впрочем, их было немного — только двадцать шесть человек, половина из которых были вчерашними выпускниками сто четвертого корпуса. Вместо того, чтобы предложить им заслуженные покой и тишину, их толпой держали в штабе, подозревая непонятно в чём. Только Шадис объяснил им, что до выяснения всех обстоятельств им запрещены контакты с гражданскими — это было необходимой осторожностью, которой требовало военное время, но легче от этого не было. Они сидели в кругу, сдвинув койки вместе, и пытались как-то сложить произошедшее вместе. По крайней мере, им не запретили обсуждать это друг с другом. Но Руби в разговоре почти не участвовала. Она сидела между Жаном и Сашей, то и дело поправляя тонкое одеяло на последней. Как хорошо, что почти все они выжили, — подумала она, но тут ее взгляд в который раз метнулся на Жана и его крепко стиснутые зубы. Марко так и не нашёлся. Возможно он умер, но возможно его просто по ошибке распределили в другой штаб. А может, сейчас он прячется где-то в ещё не закрытом на карантин Тросте… Жан надеялся на лучшее. Он вставил что-то, что заставило обсуждение разгореться, а остальных повысить голоса. Даже Саша, посапывавшая у неё на плече, вдруг встрепенулась. Когда дверь тихо открылась, и внутрь вошли Микаса и Армин, все стихли. — Какие новости? — спросил Райнер. Микаса молча покачала головой. Она обивала пороги начальства, пытаясь узнать, куда распределили Эрена, но всё безуспешно — его местонахождение держалось под строгой тайной. Когда она прошла к своей кровати и легла лицом к стене, все потеряли к ней интерес. Руби вздохнула. Как бы ей хотелось сказать что-то, что утешило бы её… Особенно после той ситуации на крыше. Но после того, как Эрена взяли под стражу, Микаса ходила сама не своя, и все понимали, что лучше оставить её одну. Но когда её «оставили одну» в прошлый раз, она ринулась в эпицентр вторжения, одна и почти без газа. Что, если она вновь натворит какую-нибудь глупость? Вновь надумает сбежать или как-то вызволить Эрена? Руби вздохнула и аккуратно выскользнула со своего места, потревожив только вновь заснувшую Сашу. Она тихо встала и двинулась к Микасе, взглядом подмечая её ссутулившиеся плечи. Аккерман, как обычно, переживала молча. Руби опустилась на край её койки, подмечая, как напряглась её спина. Она не нашла нужных слов, а потому молчала, и её рука, которой она оперлась о жесткое покрывало, ощущала исходившее от Микасы тепло. Но Аккерман так и не повернулась, а через какое-то время заснула. *** Руби сидела в коридоре, напряжённо ожидая завершения суда. Микасу и Армина забрали ещё ранним утром, а сейчас близился полдень. Долго… Как же долго они решали судьбу того, кто спас целый город. За тяжёлыми дверьми слышались взволнованные голоса, но разобрать их у Руби не получилось. Она опустила голову в ладони. Что, если его казнят? Что же будет с Микасой? Она всё вспоминала о том, как держала её рыдающую фигурку в своих руках. Подумать только, что ещё чуть-чуть, и она не успела бы прийти и… От одной мысли Руби стало плохо. Факт того, что Микаса намеренно хотела покончить с этим, когда шла в бой с почти пустым баллоном газа, делал всё хуже. Микаса… Сильная, решительная и прекрасная — неужели в её холодную голову могла прийти такая глупая, импульсивная идея? Руби помнила, как впервые увидела труп. Исхудавший долговязый мужчина висел на петле в сарае, куда она юркнула, чтобы отдохнуть и согреться. Это было пять лет назад, уже после атаки, когда им всем пришлось идти на поля, чтобы прокормиться. Еды всё равно не хватало, а приходя поздно ночью, они ложились в огромных бараках, где мешки были расстелены бесчисленными рядами от стены к стене, словно дырки в муравейнике. Там не было тишины… И там она подхватила вшей, а некоторые кое-что и похуже. Наверное, неудивительно, что в таких условиях некоторые выбирали свести счёты с собственной жизнью. Но чем лучше она вспоминала голодных, измученных и бесконечно несчастных людей там — тех, что выбирали легкую смерть, тем сложнее ей было представить, что Микаса могла выбрать для себя похожую судьбу. Но что уж говорить о ней? «Смерть» Эрена покоробила даже Руби, видевшую многое и никогда не испытывавшую к нему особенно положительных чувств. Но он был хорошим парнем и, несмотря на свою раздражающую уверенность в себе, мог вдохнуть жажду к жизни даже в самого отчаявшегося из них. Эрен часто говорил о своих мечтах, о свободе для человечества — от этого его глупая смерть казалась только более несправедливой. Исход битвы уже не казался таким важным. Руби она выбила из строя настолько, что… Она горько усмехнулась. Настолько, что она всерьёз думала о том, чтобы принять то предложение Энни. Соврать всем и спрятаться, но если уж начистоту — то просто-напросто дезертировать. Это было одним из худших и позорнейших преступлений, которые мог совершить солдат — Шадис лично позаботился о том, чтобы одна мысль об этом вселяла в кадетов глубокий стыд. Тем не менее, Леонхарт предложила это сама — даже без пользы для самой себя. Понять этого Руби так и не смогла. Энни всегда казалась ей одиночкой, и даже после всех месяцев, за которые они успели сблизиться, это мнение не изменилось. Но может, вся эта забота могла быть только ради неё одной? Если так подумать, то Энни никогда не стеснялась ей помогать. Взять хотя бы те девятимесячные тренировки, а если точнее — то тот случай, когда Руби ушибла ногу. Да… Это было неприятно, целыми днями лежать в лазарете и смотреть в потолок. Но Энни навещала её каждый день и даже подсовывала ей под подушку конфеты. Те самые, которые Руби купила ей в знак примирения. Руби села чуть прямее. Если бы… Если бы она могла предложить Микасе хотя бы половину того тепла, которое ощущала рядом с Энни, то наверняка у них бы всё получилось. Щеки у Беккер порозовели. После того, как тренировки с Энни дали свои плоды, она поняла, какой глупой была её затея с привлечением внимания. В первую очередь, она сделала это для себя, и уж когда-когда, а в их время, об отношениях думать было просто… Неуместно. Может, когда-нибудь потом… Но тут ход её мыслей прервало покашливание. Напротив неё стоял высокий человек, судя по погонам — полковник Гарнизона, и настроен он был явно серьезно. Руби напряглась: она не знала, какое наказание полагалось за подслушивание военного суда, особенно проходящего в исключительной секретности, и внутренне настроилась на нагоняй. Она вскочила на ноги и встала по стойке смирно. — Отставить, солдат, — вопреки её ожиданиям, пробормотал мужчина. Взгляд его стал задумчивым. Руби облегченно выдохнула, но всё же недоумевала, что ему было нужно. — Я прошу прощения, полковник. Суд… — Руби, ведь так? — неожиданно судорожным голосом произнёс он. Руби застыла, и её брови удивленно взметнулись вверх. Она посмотрела на пожилого офицера еще раз, но так и не узнала. — Я… Я Ганс. Мы из одной деревни. В детстве ты дружила с моей дочкой, Софи, — он достал из кармана часы и открыл их. Внутри лежал портрет девочки: Руби вспомнила её. — Да… Софи, я помню её, — закивала она, сглатывая появившуюся в горле горечь. Внутри стало ещё неспокойнее. В последний раз она видела Софи ещё до атаки: тогда они были детьми и собирались, чтобы поиграть. Она открыла рот и без всякой задней мысли спросила: — Как она?.. — Неужели ты не помнишь? — с горечью произнес мужчина, снова убирая часы в карман камзола. Руби пристыженно замолкла — она сама не поняла, почему подумала, что Софи удалось выжить. — Она погибла. Впрочем, я не могу тебя винить. Ты была ещё ребенком. Руби кивнула, не найдясь, что ответить. Она чувствовала, что должна что-то вспомнить — что-то, что связывало её и этого офицера, но не могла. Эти воспоминания застилала пелена, которую она всё никак не могла сбросить. — Я наслышан о твоём участии в недавней битве. Я так полагаю, этот мальчишка, которого судят — твой товарищ? — Да. Я лишь хотела послушать… — Не волнуйся, — прервал её Ганс. — Я передам охране, чтобы тебя не трогали. Ты всё равно участвовала в тех событиях, так что можешь дослушать. Хотя… Там и так всё ясно, — усмехнулся он. — Мы все напуганы, но казнить кого-то с такими способностями — то же, что поставить крест на всём человечестве. Постаревший офицер кивнул ей на прощание и двинулся вниз по коридору, но не в зал суда, а к выходу. Руби продолжила сидеть и напряженно слушать, но теперь её мысли были заняты неожиданной встречей. Запоздало она услышала стук молотка и прильнула к стене, слушая голос главнокомандующего. Оправдан. Передан… под ответственность разведкорпуса? За дверьми послышалась суматоха, и тут их отперли, и в коридор посыпали люди. Все, кто присутствовал на суде, теперь покидали зал — Руби встала, усиленно вытягивая голову, чтобы увидеть знакомые лица. Конвой нельзя было спутать даже с остальными мужчинами в форме. Высокий белобрысый мужчина шёл впереди, а за ним, среди крылатых эмблем разведки, Руби сумела разглядеть Эрена. Следом спешила Микаса. Руби поспешила к ней навстречу. В потоке это было тяжело — её толкали и пихали все, перед кем она оказывалась, но она не сдавалась и приближалась всё ближе. И когда Микаса была уже совсем рядом, она окликнула: — Микаса! Микаса! Но та не обернулась. Наверное, в шуме голосов не было слышно, и поэтому Руби повторила. Ещё и ещё. Микаса спешила за Эреном и даже на неё не посмотрела. Внутри Руби сделалось неприятно, а когда в ответ на её оклики на неё бросил самый что ни на есть неприязненный взгляд какой-то невысокий мужчина в погонах разведки, она и вовсе застыдилась и отошла к стене. Микаса так её и не заметила. Она уже не видела её за макушками людей, что успели пройти впереди, да и не хотела. На душе было паршиво. И только удалявшаяся высокая фигура командира Смита, которого она часто видела ещё во времена торжественных парадов в городе, выделялась в толпе и напоминала ей о том, что Эрена оправдали. *** Руби усиленно начищала свой УПМ, сидя в казармах. Новый газ им ещё не выдали, но солдатам не было запрещено брать свой прибор под подпись, чтобы привести его в надлежащий вид или заменить кое-какие простые детали. Этим она сейчас и занималась. Такая работа занимала руки и хорошо помогала сосредоточиться. После того суда, с которого прошло два дня, она была сама не своя. Всё как будто бы вернулось на круги своя. Эрена забрали разведчики, но теперь он хотя бы был жив, и они были уверены в том, что так оно и продолжится. Марко, как им сказал Жан, пряча глаза за ладонью, погиб. Погибло много из тех, кого ещё недавно Руби видела ежедневно и с кем делила кусок хлеба: большая часть сто четвертого корпуса осталась в Тросте, и передвигаясь по разрушенному городу, чтобы помогать опознавать и убирать трупы, она то и дело натыкалась на знакомые безжизненные глаза. Но жизнь шла дальше, и их наконец-то сняли с крючка. Город готовили к карантину. Правда, далеко не это было у Руби на уме. Суд оставил у неё на душе паршивое чувство — а возможно, это события прошлых дней накопились и дали такой эффект, но ей вообще никого не хотелось видеть. Она сидела, погруженная в свои мысли, и оттого не заметила, как дверь в комнату открылась. — Ой! А чего это ты тут? — раздался голос Саши. Руби вздохнула и подняла голову, поворачиваясь к ней. — Чищу. А что случилось? Саша промолчала, проходя в казармы. Она направилась к своей кровати, достала из кармана какой-то свёрток и сунула его под подушку. Руби только покачала головой. — Я надеюсь, ты это не съешь, — со смешком в глазах обернулась на неё Саша. Беккер закатила глаза. — Да нужна мне твоя булка, — хмыкнула она, просовывая кончик тряпки в металлический зазор в сложной конструкции. Беседа стихла сама собой, но почему-то Саша не торопилась уходить, а лишь переминалась с ноги на ногу, стоя там же. — Руби… — позвала она. — Что? — Хочешь, поедем на мою ферму в следующую увольнительную? — широко улыбнулась Саша. У Руби от этого предложения расширились глаза. Ферма… Наверняка там было просто замечательно. Саша много хорошего говорила про своих родителей и место, где выросла. — Да… Да, хочу, — не раздумывая ответила она. Саша улыбнулась ещё ярче, а затем, не говоря ни слова, подошла и приобняла её одной рукой. — Знаешь… — прошептала она, — я бы и Жана с Конни позвала, но они такие идиоты… Боюсь, натворят что-нибудь. Или наговорят про меня родителям. — Или наоборот понравятся, и тебя к кому-нибудь из них засватают, — рассмеялась Руби, представив эту картину. По тому, как скривилась Саша, она поняла, что попала точно в цель. — Ни за что! Да чтобы я, с одним из них? — фыркнула девушка, — они же не хозяйственные! Мы ведь не будем вечно сражаться и воевать… Когда-нибудь я вернусь на ферму, и мне нужен будет хороший муж. И это точно не один из них! С этими словами, Саша выпорхнула из комнаты. Руби хмыкнула, когда за ней закрылась дверь. Почему-то она наоборот могла очень хорошо представить Сашу вместе с тем же Жаном. Разговор с ней и вдруг образовавшиеся у них планы приподняли ей настроение, и она вспомнила, что завтра должно быть распределение. После всего, что произошло, это уже не казалось таким грандиозным событием, но она думала о нём с трепетом. Волнительно будет наконец примерить настоящую форму разведки — свидетельство того, к чему она стремилась все эти годы. А после распределения будет пир… При мысли о нём Руби села поудобнее, натирая УПМ с уже куда большим энтузиазмом. *** Распределение прошло гладко. Их торжественно нарекли разведчиками и вручили новую форму: повседневный комплект и зелёный дорожный плащ с капюшоном. Прижимая кулак к сердцу, Руби смотрела на макушку Жана, стоявшего впереди. Большинство из их корпуса вступило именно в разведку. Наверное, даже все, кроме Энни. Руби не могла не чувствовать смесь радости и облегчения, когда думала о ней. Хотя бы Леонхарт не сглупила и не пошла в разведку, как большинство из первой десятки, а воспользовалась открывшейся ей возможностью. По крайней мере, её жизни больше ничего не угрожало, и Руби могла о ней не переживать. Но тут её взгляд переместился на площадку, на которой стояло их новое командование. И среди них был тот офицер, что презрительно глянул на неё в толкучке после суда. Правда парнишкой, как ей подумалось про него сначала, его можно было назвать с натяжкой — он носил звание капрала и стоял по левую сторону от Смита. Их главнокомандующий внушал трепет и уважение. Они смотрели на него с восхищением и слушали его голос, почти что проповедовавший им заветы, по которым живут разведчики. Слава, признание, победа… Ничего из этих вещей. Он сразу сказал, что половина из них не переживёт первых вылазок за Стены и ничуть не смутился, когда часть сложила формы и покинула построение — это были ребята из северного подразделения, не участвовавшие в Тросте и не прошедшие эту жесткую подготовку перед службой. После распределения последовал давно обещанный пир. Голодные солдаты принялись занимать места за длинными столами, и Руби посветлела, когда увидела среди их группы и Энни. — Как ты? Как полиция? — улыбнулась Беккер, подходя к ней. Энни обернулась и приветственно кивнула. — Нормально, — лаконично ответила она, — не скучнее и не пафоснее, чем я ожидала. Они сели рядом и принялись пополнять свои тарелки. Помимо дымящегося картофеля и ароматного мяса на столах стояло вино. Конни потянулся к нему первым, пока остальные смотрели на него выжидающе. Он налил в кружку и отпил, а потом протяжно замычал: — Хорошо… После этого остальные последовали его примеру и наполнили свои кружки. Руби отпила и поморщилась: вино было кислым и отчетливо отдавало дрожжами, и у неё почти сразу закружилась голова. Впрочем, переведя взгляд на товарищей, она поняла, что никто из них пить научен не был. Совсем скоро они осоловели и начали кричать и шутить. — Да я… Да я отвечаю, я его одним ударом клинка! — Жан с громким стуком поставил кружку на стол, — Саша, ты ведь там была, подтверди! — Это самая глупая ложь, которую я когда-либо слышала, — сразу заявила Браус, кладя тяжелую голову на ладонь. Жан поперхнулся слюной и принялся яростно что-то доказывать. Райнер занес свою огромную лапищу и хлопнул его по спине, отчего тот и вовсе сложился пополам. Руби хихикнула и, поморщившись, отпила ещё. Хоть вино и было паршивым на вкус, ей понравилось разлившееся внутри тепло и неожиданное чувство легкости. — Хочешь, выйдем? — справа раздался голос Энни. Руби вздрогнула от неожиданности и повернулась. — Выйдем? — она приподняла вопросительно бровь, но вскоре поняла что Энни имела в виду. Да, свежий воздух был бы сейчас кстати… — Пойдем. Они встали из-за стола и, огибая длинные столы и опьяневших солдат, вышли на вечернюю прохладу. На улице уже было темно, и они прошли вдоль здания и сели на ступеньки, ведущие к какому-то другому входу. Руби огляделась: вокруг не было ни души. — Давно я так не наедалась, — вздохнула она, чувствуя приятную сытость. — Кажется, ты единственная, кто обратил внимание на еду, — хмыкнула Энни, — они так набросились на вино, словно никогда в жизни его не видели. Как… нелепо. — Не будь такой злюкой, — широко улыбнулась Руби, локтями опираясь на ступеньку выше. Она протянула руку, чтобы коснуться ею плеча Леонхарт. — Ты же не такая. Энни чуть прильнула в ответ на прикосновение, но в ответ на слова саркастично хмыкнула. — Да? А ты так хорошо меня знаешь? — она изогнула светлую бровь. — Достаточно хорошо, — Руби не поддалась на провокацию и ответила достаточно уверенно, чтобы заставить Энни раздражённо хмыкнуть ещё раз. Беккер только улыбнулась: — Так когда ты уезжаешь в Стохесс? — Завтра на рассвете, — она опустила взгляд в пол, отворачиваясь. — Они пришлют повозку. Но давай не будем об этом. Руби удивилась, но не стала настаивать. Наверняка, Энни было по крайней мере неприятно расставаться с боевыми товарищами… Всё же они провели три долгих года, тренируясь и сражаясь бок о бок друг с другом. Вряд ли это было легко, но в любом случае, Руби было не понять. Она-то оставалась в разведке. — Насчет того, что ты сказала мне тогда, — она прикусила губу, отводя взгляд. Её голос зазвучал тише: это терзало её с самого Троста, — во время битвы. Ты сказала, что прикрыла бы меня, если я решу уйти. Ты правда имела это в виду? Энни выдержала долгую паузу — настолько долгую, что Руби уже успела укорить себя за то, что задала неправильный вопрос — ведь если Энни не хотела отвечать, то это всегда было по причине. Но стоило ей открыть рот, как Леонхарт задумчиво проговорила: — А что в этом удивительного? Ты бы не поступила так же ради меня? Руби пристыженно опустила взгляд, не совсем уверенная, что ответить. Конечно, она могла бы соврать и сказать, что да — так бы всё и было, и даже перед лицом титанов Руби вышла бы вперед, загораживая маленькую, хрупкую Энни собой, а вокруг бы звучали фанфары. Но сильнее дружбы, сильнее любви, заботы и желания защитить в Руби был только стыд. И как бы она ни заставляла себя солгать, она не могла. Потому что она не была храброй — она не была такой, как Энни, которая открыто бездельничала под носом Шадиса или разгуливала после отбоя, словно кошка, отбившаяся от рук, и она уж точно была трусливее Микасы, бросившейся в самое пекло с кончавшимся в баллонах газом. — Я… Ты думаешь, тебе могла бы понадобиться помощь? От меня? — попыталась отшутиться она. Но Энни повернула голову и глянула на неё очень серьезно. В её голубых глазах отражалась высокая луна. Наконец, не найдя в лице Руби того, что она искала, Леонхарт отвернулась. — То, что я воин, не делает меня… Нет. Я просто хочу знать. Ты бы сделала то же для меня? Ты бы пожертвовала своей жизнью, укрыла бы меня, даже если бы тебе грозила казнь? — Энни, я… — Я хочу, чтобы ты знала, что этот год… Всё, что мы делали друг для друга, было для меня не пустым звуком, — теперь Энни вновь смотрела ей в глаза, но они уже не были такими лунно-пустыми, как раньше. В них плескались чувства — чувства, на которые Энни, как ей казалось, была не способна. Она была слишком занята, слишком упёрта, слишком немногословна… Но нет. Руби оказалась неправа: глаза Энни сейчас горели даже ярче, чем глаза Микасы тогда, после суда — когда она была так счастлива, что даже не заметила её отчаянных окликов. В сердце зашевелилось горькое семя обиды, но Руби подавила его до того, как оно испортило ей настроение, и заставила себя переключиться на настоящий момент. — После всего, что было, я просто надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор. И что когда этот момент настанет, ты вспомнишь, что я готова была ради тебя на многое, — голос Энни перешел в тихое бормотание, и её бледная рука потянулась ближе, чтобы лечь на руку Руби и сжать её пальцы. Руби почувствовала, как покрылась мурашками. — Ты показала мне, что для меня еще есть надежда. Руби, ты… Ты мне дорога. К концу она почти беззвучно шевелила губами, произнося эти тяжёлые, связывающие слова. Но Руби прекрасно всё услышала даже за грохотом своего колотящегося сердца. — Ты мне тоже, — вырвалось у неё ещё до того, как она могла бы об этом подумать. Руби почувствовала, как в глазах у неё скапливаются слезы, и слёзы эти словно были вестниками чего-то страшного и неминуемо надвигавшегося на них. Но в тот момент она даже не потянулась, чтобы их смахнуть — только продолжала смотреть Энни в глаза. Но Леонхарт отвела взгляд и фыркнула, качая головой. Руби вынырнула из этого транса и недоуменно заглянула ей в лицо, пытаясь понять, что здесь такого смешного. — Но ведь я не Аккерман, — неожиданно сказала Энни, глядя себе под ноги. Руби почувствовала, как горло сдавливает от одного её имени, но заставила себя произнести: — Не понимаю, причём тут она… — Ты понимаешь, — тихо, но твёрдо возразила Энни. Они замолчали. Где-то в траве стрекотали сверчки, а из корпуса слышался смех пьяных солдат, сегодня впервые примеривших на себя настоящую форму. — Это не имеет значения, — наконец пробормотала Руби, с горечью вспоминая тот злополучный суд, половину которого она просидела снаружи, выжидая приговора, а затем шла обратно на базу, словно побитая собака. — Ей всё равно. Да и я уже другая. Мне такое больше не нужно. — «Такое»? — Энни нахмурилась, поднимая на неё свои глаза. В тот момент Руби показалось, что всё внимание Леонхарт было на ней и на том, что она скажет дальше. От всего этого: серьёзно-жадного взгляда голубых глаз, темы, которую они вдруг начали обсуждать, у неё чаще забилось сердце. — Равнодушие. Я хочу, чтобы меня видели. Чтобы на меня обращали внимание, — смущенно проговорила Руби, упорно пряча глаза. Она чувствовала, как жар собственного стыда коснулся её щек и осел плотным одеялом в груди. — Всё это она бережет для Эрена. Обидно, что не для меня. А ведь я… Я так старалась, — Руби запнулась, понимая, что сболтнула лишнего. — Я… Но тут Энни тихо фыркнула, и Руби сдулась. Она тихо выдохнула и замолчала. — Как же это глупо, — пробормотала Энни, но прежде, чем Беккер смогла бы ощериться, продолжила: — Зачем ты сравниваешь себя с ним? Неужели тебе не понятно, насколько ты лучше, преданнее и… Да зачем я перед тобой распинаюсь? — она остановила саму себя. Руби наконец подняла на неё глаза и судорожно выдохнула. Энни оказалась ближе, чем она ожидала. Она могла ощутить её дыхание на своем лице и пересчитать блики звёзд в её глазах. Если Энни и удивилась тому, как близко они вдруг оказались, то виду не подала. Руби не видела в темноте, разлился ли румянец по её бледным щекам, но она могла услышать её учащенное дыхание и поймать тот короткий миг, когда эти голубые глаза метнулись к её губам и тут же пристыженно отвели взгляд. Но ей хватило, и она поняла. Руби придвинулась ближе, сокращая расстояние между ними. Энни не отстранилась, и это было достаточным знаком, но Руби не стала целовать её первой. — Чего ты ждешь? — прохрипела Леонхарт, уже не пытаясь отвести взгляда от её губ. Когда Руби просто улыбнулась в ответ, она судорожно выдохнула и, глотая раздраженный звук, порывисто поцеловала её. Руби закрыла глаза и прильнула ближе, растворяясь в её губах и чувствуя, как напряжение последних недель мигом растаяло внутри. Она положила свои руки поверх рук Энни, что до этого покоились на холодном камне, и Леонхарт мигом скинула их, но только для того, чтобы схватить Руби за талию. У Беккер перехватило дыхание. Много раз она представляла, как поцелует Микасу, но в реальности это произошло с Энни и это было совсем по-другому. Они неумело столкнулись носами, ударились зубами, и Руби издала смущенный смешок, уже готовясь отстраниться, чтобы закончить этот сладкий, но неловкий момент, но Энни этих мелочей даже не заметила. Она продолжила её целовать — всё с таким же напором, словно в последний раз, и Руби сдалась и вновь прикрыла глаза. Кажется, прошло пару минут, прежде чем внутри прокатился громом чей-то смех, и они, обескураженные, наконец вспомнили, где находятся. Энни отстранилась, но она не сразу опустила руки, а когда всё же опустила, то только для того, чтобы прильнуть ближе. Руби инстинктивно прижала её к себе, и Леонхарт перестала дрожать так сильно, впитывая её тепло. Они просидели так ещё какое-то время, молча наслаждаясь компанией друг друга. Но вскоре ночь стала совсем холодна, и Руби потянула её внутрь, назад к остальным.