Nurturing

- Доктор, - учтиво кивает Панталоне. - Вы будто исчезли с тех пор, как публично объявили себя создателем нового архонта, - с аккуратной насмешкой говорит Панталоне. Он только приветствует доктора глазами, более не желая на него смотреть. Чтобы тот точно понял, что разговоры его сейчас мало занимают. Дотторе стоит в дверях его кабинета, вытянувшись струной, держа холодные руки в замке позади себя. Подлинный, если считать подлинным того, кто учил его основам математического анализа, и неформальный - без привычного халата. - Все указывает на то, что это привело меня к краху, - спокойно, почти безразлично соглашается Дотторе. - Думаю, я на грани лишения ранга. - Печально. Слезы на глазах, я готов заплакать. - равнодушно отзывается Панталоне, мельком глянув на Дотторе и вновь возвращая взгляд на бумаги перед собой. Он следует к своему столу, но не присаживается за него, а только упирается в него задом, щурясь в бумаги и деловито поправляя очки с тихо позвякивающей серебряной цепочкой. Дотторе за секунду глотает чужую насмешку, кротко кивнув, и, как ни в чем не бывало, задумчиво уведя взгляд и делая шаг вперед, чтобы стать ближе, бесстрастно говорит: - Мне думается, я был пешкой в его игре. И в вашей. Панталоне. Панталоне, сдержавшись от того, чтобы поморщиться скрипу, с которым позвал его Дотторе, с серьезным лицом, но снисходительной деликатностью на языке обращает на него все свои внимание и вкрадчиво, утешительно говорит: - Дотторе... Вы - гениальный человек. Ваш ум - чистый свет. Ваши идеи амбициозны, поразительны и бесконечны. Панталоне вновь опускает взгляд. Не пытаясь выглядеть искренне или заинтересованно, его лицо мгновенно застывает в безразличии снова. Оба они понимают, что вся эта реплика - объедки с бессмысленного в данной ситуации стола красноречия, настолько недостаточные и малозначительные, что их можно и не давать. - Но это ведь не главное, - спокойно возражает Дотторе, снова не сводя с Панталоне упрямых глаз и тихо, едва заметно усмехаясь. - Не так ли? Панталоне немного теряется, не понимая, о чем разговор на самом деле, раскрывая губы, но не сразу обнаруживая слова, которые желает произнести. Дотторе не должно было здесь быть. В крайнем случае - ему уже следовало бы уйти, но вот он - уверенно стоит в его кабинете, не давая о себе забыть. - Полагаю,.. что так, - растерянной маленькой улыбкой улыбается Панталоне. Дотторе мажет взглядом по всей его фигуре, проходя в кабинет чуть ближе, отдаляясь от дверей. И приближаясь к Панталоне. - Я наслаждался временем, в которое наблюдал за тобой. Троечка. Панталоне всем видом выражает пренебрежение, весь подбирается, вытягиваясь. Пытаясь быть больше, выше. Внушительнее. Это приводит только к тому, что взгляд Дотторе прослеживает, как с его плеча соскальзывает соболиное манто с синей атласной подкладкой, оставляя плечо незащищенным и обнаженным - одежда Панталоне откровенна, показывает косточки плеча и немного круглых бледно-розовых мышц. Панталоне усердно ищет в чужих глазах желание. И не находит - с Дотторе не угадаешь, что может его привлечь. Иногда нужно было что-то совсем незначительное. А иногда что-то такое, после чего неделю трудно оставаться наедине с собой. Потом все обратилось в привычное. Панталоне не питает иллюзий, что хоть сколько-нибудь может понять, что в голове доктора. Когда еще он был его Троечкой, его третьим испытуемым, он пару раз позволял себе помечтать, поласкать собственное молодое эго тем, что понимает своего учителя и надзирателя. И стоило только скромным мечтам родиться в умной кучерявой головке и выйти через сладкий самодовольный ротик самонадеянного юноши, как доктор, зарываясь своей огромной, хирургически недрожащей рукой в его черные кудри, натягивал их и окунал его в реальность с таким немилосердным равнодушием, что оставалось только дрожать и тихо мечтать о другом - приблизиться к его гению хотя бы на чуть-чуть, чтобы понять. Чтобы постичь. Чтобы однажды изречь мысль и получить не снисходительный воспитательный поцелуй, а чтобы доктор целовал равного - умного и великого человека. В лице него, разумеется, возмужавшего Троечки. - Невероятный ум, острый язык, сами тени нашептывают вам безнравственные планы, а вы и совестью почти не мучитесь. Будто и нет у вас ее. И все-таки... - Дотторе молчит. Панталоне, поджав губы, послушно ждет. - В вас есть что-то.. хрупкое. Уязвимое. Панталоне поправляет манто, опуская взгляд в холодный каменный пол. Но сразу же его поднимает, щуря глаза и холодея эмоциями в лице сильнее, чем пытался прежде. Дотторе безотрывно разглядывает его лицо. Взрослое, мужское, но все еще хранящее в заточении юность, проступающую в остром взгляде, где-то на дне его темных глаз. И в желании трахать все, что выше и больше, а вместе с тем значительно тупее него. - Дело в целом в вас? - почему-то Дотторе спрашивает это с аккуратностью. И тихо. - Или обстановка дворца так влияет? Панталоне медлит с ответом мгновение, в которое шумно раскрывает рот. Он ловит себя на том, что от каждой реплики своего коллеги он становится только растерянней. Не понимает, к чему хочет привести этот разговор Дотторе. - Возможно, - растерянно хмыкает Панталоне. Он нервно усмехается. И отводит взгляд. Снова. И прикрывает глаза. Почти равнодушно. Его лицо мечется между бесстрастием и виной. Он и сам весь между этим мечется. - Зачем выслуживаться? - спрашивает Дотторе так, будто это не вопрос, а твердый запрет. Или преподавательская претензия. Замечание учителя. Панталоне усилием воли не позволяет себе окончательно влезть на стол задом и свесить ноги, позорно опуская голову вниз. Такого зрелища, такого удовольствия он не хочет предоставлять Дотторе. Который, кажется, удовольствия и не ищет. Панталоне не понимает, чего тогда он вообще тут ищет. И ему не нравится этот разговор, в котором у него нет уверенности в потребностях собеседника. Ему и собеседник сам - не нравится. - Деньги - это кровь региона, - неторопливо объявляет знакомую истину Дотторе. - И все должны служить ее чистоте. Служить богатству, нести в его жертву свою бесценную плоть и свое ценное время. - Панталоне поднимает на него свой взгляд. И на мгновение ему кажется, что в ответном взгляде, может, в морщинке, в чем-то маленьком и едва заметном проступает крошечное "умница", поощряющее его крупицу решимости, - И все же вся ваша гениальность тратится на то, чтобы уговаривать и соблазнять выродков брать ваши деньги. Не отдавать свои. Панталоне несдержанно хохочет, чувствуя мысль Дотторе собственной. И пытаясь избавиться от напряжения, внушаемого взглядом багровых глаз, неестественно горящих своим опасным тревожащим цветом в его тусклом, обставленном всяческими роскошными излишествами в глухой позолоте, кабинете. - Именно, - кивает Панталоне, смущенно улыбаясь. Пальцы рук у него свело вдруг от неуместной нежности по отношению к понимающему, умному человеку. Дотторе, взяв верный след внимания Панталоне, как умелая мускулистая гончая, начинает его преследовать. - Вы соглашаетесь? - сразу же настойчиво спрашивает Дотторе. Панталоне пытается увести взгляд, в который раз, но вновь возвращает его, сглатывая. Он в очередной раз раскрывает рот, с влажным неловким звуком, но медлит высказать мысль. Которой нет. Голова пустеет, будто он снова Троечка, которого осадил учитель. И Дотторе со слышимым упреком усмехается. Но точно не над его ртом. - Соглашаетесь. Со смехом, - с презрением проговаривает Дотторе, выдерживая после каждой точки короткую паузу, ощущающуюся Панталоне как подзатыльник. - Будто в шутку. - Я соглашаюсь, но - вздыхает Панталоне, мелко и понимающе кивая и деловито оглаживая стол, к которому вдруг прилип его трусливый зад - Панталоне оперся на него, окружая и поддерживая тело руками, одними подушечками пальцев которых уперся в стол. - Все.. - он подбирает слова, в этот раз это получается у него быстро, - намного сложнее. Доктор, партнерская сеть.. Дотторе делает медленный шаг вперед, он все еще на приемлемом расстоянии, но Панталоне, будучи не в силах противостоять самому себе, выпрямляется, отрываясь от стола и складывая руки в замок перед собой. Его губы поджимаются, заставляя его закрыть рот и перестать говорить свои умные вещи в попытке оправдаться. Панталоне и раздражен самим собой, и.. заведен собственным трепетом. Он не может не обратить внимание на то, что забыл, какие широкие у доктора плечи. - Сложнее? Вы либо управляете, - продолжает приближаться Дотторе. - либо управляемы. Либо вы свободны, либо покорны. Он мельком окидывает всю фигуру Панталоне и медленно останавливается. Позволяя Панталоне немного расслабиться. Увидеть, рассмотреть, что у Дотторе прибавилось морщин, что на его висках пробивается легкая седина. Собственные разыгравшиеся нервы в момент кажутся Панталоне абсурдными, он складывает руки на груди, закрываясь, его блестящие розовые губы складываются в снисходительную усмешку, он снова видит перед собой не мучителя, наставника и сложного любовника из прошлого, вселяющего в его сердце и ум столько противоречий, что начинает раскалываться голова и дрожать коленки, но облажавшегося старика, находящегося на позорной грани и рискующего потерять все. Тронутый образом перед собой, - очередной, заметной для Дотторе, мечтой Троечки, - он говорит: - В некотором смысле, возможно, ваши.. - усмешка растаивает на его губах, потому что Дотторе снова медленно подходит ближе, продолжая изучать изменения лица Панталоне. - заботливые замечания стали для меня уроком. Панталоне, закрепляя свою мысль, медленно кивает, прикрывая глаза. Он уже отворачивается. Всячески желая намекнуть, что разговор закончен, что старик свободен. - И чему ты выучился? - строго, с напором спрашивает Дотторе, насильно продолжая разговор. Панталоне раскрывает глаза и снова оседает на стол, упираясь в него задом. Опасливо отодвигаясь. - Мне не нравится ваш тон, - говорит Панталоне. Он пускает в голос злобу, холодное презрение. - Я спрашиваю, - повторяет Дотторе спокойно, - чему ты выучился. Он сокращает последний метр безопасного расстояния между ними. Панталоне замирает. Не в страхе. Но как минимум в трепете. Панталоне только тихонько шевелит губами, загипнотизированный этим странным сном, странным интересом со стороны Дотторе. Почему-то Панталоне уверен, что Дотторе просто не может пострадать. Человек, настолько внушительный, настолько вгоняющий его, девятого предвестника, в трепет просто не может находиться на грани. Мы сами все для него пешки - проносится размытая мысль в голове Панталоне и он с маленьким сладострастием нервно облизывает губы. - Свободный ли ты человек? - спрашивает Дотторе, немигающим взглядом рассматривая ту самую юность в глазах Панталоне, утопающую. Она начинает барахтаться только сильней. На нем меховое манто, тяжелые украшения - цепи, браслеты, кольца, дорогая одежда с искусной вышивкой, но под этим взглядом, пронзительным и раскраивающим череп расширением или сужением зрачка, он абсолютно голый. Дотторе видит через его кожу, через кости, смотрит в самую суть, общается именно с ней. С ним, с маленьким смышленым Троечкой. - Достоин ли ты того, что имеешь под своим телом? И на нем. Панталоне влажно рвано выдыхает, чувство чужого авторитета, который не сломается под его блестящим умом и кокетством, унизительно размазывает его всего, внутренности Панталоне из пропитанных дорогими винами, согреваемых изысканной одеждой через увлажняемую ароматными маслами кожу и периодически волнуемых чужими большими членами становятся просто мягкими и просто работающими. Панталоне, игнорируя любую мысль, свою или чужую, но поддаваясь откровенному желанию, кладет свою руку Дотторе на плечо и прижимается к его безответным прохладным губам поцелуем. Дотторе не отвечает, бесстрастно ждет, когда поцелуй кончится. Панталоне весь дрожит от ощущения покаяния, от близости, от надежды на.. похвалу? Панталоне чувственно жмется к нему, но Дотторе осторожно, медленно отшатывается, чтобы все кончилось. Рука Панталоне зависает в воздухе, удерживая призрачное плечо учителя, лицо Панталоне - трепет и ужас. Но не перед Дотторе. Перед всем сразу. Может, перед всей своей судьбой. Теперь покаяние становится болезненным, скручивающимся внутри. Панталоне дрожит только сильнее, уставившись на Дотторе, снова распахнув губы, нижняя из которых вздрагивает. Он мелко дышит. И опускает голову. Не зная, что тут можно сказать. - Не ощущаю в этом свободы или достоинства. Панталоне. Панталоне поднимает голову, его лицо не насмешливое, не холодное, не хитрое, не соблазнительное, ничего из этого. Оно чистое - его глаза широко распахнуты и юношески блестят, губы невинно дрожат и пытаются высказать что-то, для чего у него снова нет слов. И это не от бедности вокабуляра, а от богатства чувств. - Подумайте об этом, - настаивает Дотторе, - Панталоне. О свободе. И достоинстве. В этом и есть вся гениальность. Дотторе снова обрисовывает его взглядом. Сдержанно. И спокойно. Он напоследок спрашивает, не желая получить ответ: - Кто вы?... Панталоне нервно облизывает губы, ему хочется схватить Дотторе за руку, хочется извиниться, хочется дать ему пощечину, хочется с хитреньким взглядом рассмеяться ему в лицо, но вместо всего этого он душит в горле нервный скулеж. Дотторе не спускает с него глаз. И на мгновение Панталоне кажется, что в них, может, во всем лице появляется что-то сочувствующее и нежное. И он снова чувствует порыв - целовать этого человека, но в этот раз терпит. - До свидания, - тихо говорит Дотторе, отворачиваясь, будто замечая, предчувствуя порыв Панталоне. - Девятый предвестник Фатуи Панталоне. - Сядьте. - рявкает Панталоне быстрей, чем успевает подумать. Дотторе не успевает сделать и несколько шагов. - И все-таки.. тебе трудно, - заключает Дотторе, не оборачиваясь, перебивая крик одним лишь своим шепотом. Панталоне слышит разочарование, для него это ощущается огромной рукой Дотторе, пережимающей все его тело, ломающей его кости. - Я говорю - сядьте, - зло повторяет Панталоне. Его грудь беспокойно вздымается. И он срывает с себя манто, разрывая атласную ленточку-завязку, швыряя его куда-то в сторону. Дотторе оборачивается одной головой и останавливается. Взгляд красного глаза, сверкнувшего в сумеречном кабинете Панталоне, одновременно нервирует и успокаивает. - На кушетку, - рычит Панталоне. Глаз Дотторе прищуривается. С ненавистью Панталоне сипит дальше. - Иначе я перекрою кислород всему, что может тебя реабилитировать, чудовище. Ничего не сможешь получить. Ни копейки. Панталоне видит нежную улыбку на лице полуобернувшегося Дотторе. И чувствует, как во рту и в заднице становится нестерпимо пусто. Глаза сами опускаются на большие, сильные докторские руки, обнаженные до локтя. - Ты меня слышал, - громче говорит Панталоне. И шумно задыхается. От зла. От нетерпения. От мучительного ожидания - останется Дотторе или уйдет. Дотторе неторопливо, но послушно достигает кушетки, присаживается. Вальяжно, хозяйски. - Неужели моя неожиданная участливость напомнила тебе о том, кто ты?... И для чего тебя ваяли. - Я.. не знаю, что ответить, - честно выплюнул Панталоне. С возмущением. - какие слова тебе от меня нужно услышать. Дотторе фыркает. - Научить? - Да. Научи. Изволь. Панталоне быстрым, трогательно цокающим шагом следует к кушетке, присаживаясь рядом. Он аккуратно толкает коленом ногу доктора, но не дожидается того, что Дотторе сядет скромней - Панталоне это было нужно, чтобы было удобно прижаться к нему, подлезть к нему под бок и уложить его руку себе на плечо. Поджать ноги. И подрочить. Или всплакнуть. Или одновременно. Панталоне, гневно фыркнув, влезает ему на колени. Дотторе недовольно фыркает в ответ на это. Панталоне стискивает своей костлявой рукой ему шею и шепчет в лицо, почти в самые губы: - Такова моя воля. Ты это, - имеет в виду себя, а не свое поведение, - воспитал. - Ты - мой очередной просчет, Троечка, - бубнит Дотторе. - Не эксперимент. Я вижу, как страдает моя репутация от моей беспечности по отношению к своим экспериментам. Я не вмешиваюсь, это мой принцип. - Самый принципиальный из беспринципных... - насмешливо говорит Панталоне. Дотторе взглядом велит ему замолкнуть. Панталоне слушается, но его рука на шее Дотторе сжимается только сильней. Дотторе открывает шею для второй. Панталоне слушается и в этот раз. - Обычно я создаю условия и остаюсь наблюдателем. Я не механик, не дрессировщик и не часть эксперимента. С тобой поступать нужно иначе. М? - Если вы соскучились, доктор, просто признайте это, - нехотя говорит Панталоне. Ему не хочется говорить. Хочется просто сидеть на его коленях в тишине. - Не нужно делать вид, что я провоцирую вас поступиться вашим принципом. Вы сами этого хотите. - Не нужно выпрашивать у меня сантименты, - Дотторе оттолкнул от себя его руки. - Ты знаешь, какое у меня отношение к ним. - Я воспитан не терять веры в себя и свои амбиции. Взращен на врачебной романтике. Тоже сантименты, - пожимает плечами Панталоне. - Ты ими полон. Также, как полон двойными стандартами. И все равно я, насколько возможно испытать к тебе что-то теплое, чудовище, испытываю к тебе что-то теплое. - Врачебной романтике? - глупо, но больше жестоко переспрашивает Дотторе, игнорируя все остальное с дедовским равнодушием. Панталоне хочется достать откуда-нибудь стетоскоп и придушить им ворчливого Дотторе, чтобы тот понял что-то, но он просто молчит, брезгливо думая о том, какой же Дотторе.. художественно не развитый. Дотторе бездумно начинает перебирать его волосы, как это иногда бывало в их совместном прошлом. Разумеется, не подозревая о том, насколько великодушно и ласково это по отношению к Панталоне. - Неужели ищешь моей ласки у других? - спрашивает вдруг Дотторе, тупя взгляд в другом конце кабинета. - У тебя есть муж. Мужья. Не знаю, какие понятия ты себе выбираешь, слышал одни сплетни. Мне не было интересно, но все они решили, что смогут помыкать мной и моими решениями, если прежде уколят меня слухами о твоей половой жизни, которая мне решительно безразлична. - качает головой Дотторе. И хмурится. Думает о своих мертвых срезах и с раздражением, и с тоской. И снова заглядывает в глаза Панталоне, одергивая себя от дурацкой меланхолии. - У тебя все в порядке. Нам с тобой ни к чему тебя мучить, Троечка. Но лучше бы тебе взять себя в руки. И заканчивай вертеться вокруг членов. Голова не болит от этого? - раздраженно морщится Дотторе. - Верти всё остальное вокруг своего. Панталоне фыркает. - Я хочу тебя, - он кладет голову Дотторе на плечо. И со всей сознательностью, совершенно серьезно, но из чистого любопытства - что ответит доктор, задает вопрос, - Ты меня любишь? Дотторе чувствует оттенок экспериментаторства в этом вопросе, только поэтому не сталкивает Панталоне с себя на пол. - Тебе интересно, люблю ли я тебя или ты спрашиваешь, получился ли ты? - глаза Дотторе смеются, но в целом лицо такое же стерильно бесстрастное как и прежде. Он насмешливо поджимает губы, - Так хочется ведь, чтобы ответы на эти вопросы были одинаковыми и звучали как "да"? Верно, Троечка? - Ты издеваешься надо мной, - Панталоне выпрямляется на нем. Разорванная, растерзанная петелька страстности в его фигуре медленно завязывается снова, его тело вытягивается, длинное и гибкое. - И не оставляешь мне выбора. Я не просто хочу, я обязан наказать тебя. И напомнить о своих талантах. - Не спрашивай тогда. Если в самом деле хочешь. Если обязан - тем более не нужно спрашивать, - пожимает плечами Дотторе. - ... Потенция?.. - светски интересуется Панталоне. - Пока в порядке, - глухо отзывается Дотторе. Незаинтересованно. Панталоне вглядывается в его лицо, осунувшееся, постаревшее. Морщинки мужчины в возрасте, еще не старика, очерчиваются в этих сумерках четче. Впадинки под скулами темней. Дотторе нервно клацает челюстью, снова впадая в задумчивость. Но не в ту, результат которой - блестящая идея, скорее просто очередная меланхолия. Такая.. возрастная. - Какой же ты старый, - закусывает губу Панталоне, задыхаясь. Одновременно возбужденно и сдерживая сентиментальные слезы от осознания невечности, конечности его.. недородителя. Не настолько старого, чтобы так расчувствоваться, но Дотторе уже изрядно расшатал Панталоне, чтобы тот из существа соблазнительного и сознательного целиком и полностью обнажился в чувственность и злость. Родители всегда обнажают самое истинное и уродливое, иногда им достаточно для этого одного слова. Это относилось к Дотторе. - Хватит, - командует Дотторе. Не глядя на него. Но его рука сжимается под затылком Панталоне покровительственно. - Если ты желал, чтобы я источал и ощущал достоинство и свободу, то растил бы меня достойным и свободным. - говорит Панталоне. Привлекая взгляд Дотторе. Мгновенно. - А не трахал меня по первому кокетливому призыву за безупречно решенные уравнения, не хлестал по щекам и заднице за гордость и навязчивость. Престарелый идиот. Что ты желал в итоге получить, пытаясь балансировать между экспериментом, наставничеством и своими потребностями? Панталоне не дожидается ответа. - Впитываешь критику в молчании? - Да. Помолчи уже. Я и не грубую суку воспитывал... - Обними меня. Обхвати мое тело руками и прижми к себе. Дотторе морщится и смотрит на Панталоне так, будто ослышался. - Это не просьба, - с холодом низко комментирует свой приказ Панталоне. - Я спрашиваю не потому что считаю, что получил какое-то ужасающе несправедливое воспитание. Я прилагаю достаточно усилий оценивать все здраво, чтобы у меня это получилось. Когда Дотторе слушается, прижимая его поближе к себе, сидящего поперек его бедер, упиравшегося задницей в одно, свешивающего ноги с другого, Панталоне касается его щеки, указательным пальцем, лаская морщинки вокруг глаз. Кожа тонкая, такая же белая, как у него. Будто они и в самом деле кровно связаны. У Панталоне ноет сердце от этой случайной мысли, но он не отвлекается на нее надолго. Он своей глубокой чувственностью проникает Дотторе под кожу и волнует его изнутри. Дотторе довольно выдыхает, немного улыбаясь. На его скулы ложится слабый румянец. И он прижимает Панталоне к себе ближе, сталкиваясь своим носом с его. - Из всех чувств ты выбрал это... В силах заставить меня заплакать. Или рассмеяться. Мог взглянуть на то, каким мое лицо выглядит, исказившись в ужасе. И насладиться зрелищем на годы вперед. На мгновенье убить, подарив впечатление клинической смерти. Но выбрал... это. - Полагаю, это моя уязвимость, - кокетливо усмехается Панталоне, пряча лицо в чужой шее, пахнущей потом и одеколоном. Дотторе тут же небрежно сталкивает его с колен на пол. Панталоне падает на колени, опуская голову вниз. И потрясывается от гнева. Он вскидывается, показывая свое перекошенное обидой лицо. Будто это когда-либо могло повлиять на Дотторе. - Что! - вздрагивает его голос. Лицо Дотторе совершенно.. пустое. Он просто наблюдает. Будто через толстое стекло, не имея никакого отношения к сидящему на ушибленных о каменный пол коленях Панталоне. Он получает оглушительную пощечину. Горячие слезы бесконтрольно, сами падают с его обиженно раскрытых глаз, сверкающих как два фонаря. Панталоне недоверчиво касается щеки, не веря, что с ним могли так поступить. - Не смотри внутрь себя так, - спокойно поясняет Дотторе, отворачиваясь. - Не при мне. Забудь вообще, бестолочь, про слово уязвимость. Это иллюзия, всеобщая афера для лентяев. Никакой жалости к себе - я говорил. Ни к чему такой унизительный флирт. Панталоне обиженно вздрагивает, его нижняя губа начинает дрожать, грудь медленно наполняется тяжелыми досадливыми вздохами, готовыми выйти заунывным мычанием. Дотторе замечает это. И отвешивает еще одну пощечину. И теперь.. Панталоне морщится от злобы. Юность на дне его глаз захлебывается, умирая. - Ты ни монетки не получишь, старая ты м-мразь, - сквозь зубы шепчет Панталоне. Слезы высыхают на разгоряченном гневом и презрением лице. От всепоглощающей жаркой злобы у него дрожит голос. И звонко стучит сердце. Горячеет изнутри грудь. И даже.. проступает на скулах румянец. Настоящий цветок зла расцветает у ног Дотторе. И он откровенно любуется. Панталоне становится только более жестоким, заметив этот.. сантимент. - Н-ни монетки, чудовище. Будешь умолять и целовать мне сапоги - все равно н-ничего не выдам. Дотторе ласково берет его за подбородок, большим пальцем оглаживая обиженно дрожащие губки, за которыми скрипят от гнева зубы, смазывая с них липкий блеск. Разглядывает озлобленное заалевшее лицо - красивое, точеное, анатомически гармоничное. Разглядывает, пока Панталоне не вырывает собственный подбородок и не кусает Дотторе за прежде державшие его пальцы до хруста кожи, а затем и до крови. Тогда Дотторе коротко, очевидно возбужденно облизывает свои губы и тихо зовет: - Иди ко мне, Троечка. Панталоне теряет контроль, мыча вслух, выпуская изо рта окровавленные пальцы и сплевывая Дотторе кровь со слюной в лицо. Тот даже не морщится, напротив, слизывает с губ порочную влагу с аппетитом. Панталоне влезает на крепкие бедра Дотторе и прижимается к нему всем телом, дрожа, будто от холода, и желая согреться. Дотторе гладит его спину. Широкими, долгими движениями. Будто действительно сможет согреть. - Давно пора было вмешаться... - качает головой Дотторе. - Да, да, - жалобно причитает Панталоне, соглашаясь. Он крепко целует его снова, на этот раз заставляя Дотторе отвечать. Панталоне грубо сжимает дрожащими от избытка чувств руками ему шею, чувствуя медленное и важное, торжествующе спокойное сердцебиение, контрастирующее с его беспокойным, скорым и волнующим. Его руки сжимаются крепче, вынуждая Дотторе издать невнятное кряхтенье. - Но если ты еще раз позволишь себе меня ударить или пренебречь моей ласковостью - я обязательно подарю тебе впечатление, от которого у тебя откажет опорно-двигательная система. Посажу тебя в кресло. И заставлю смотреть, как я жалко умоляю, как меня трахают, пока я не могу пошевелиться, связанный, без всякой свободы и, - Панталоне довольно улыбается, прикрывая глаза. - уж тем более, без всякого достоинства. Ничего свободного и ничего достойного - добровольно сдам всего себя, лишь бы гордо встать в очередь твоих ошибок и уязвить твой злой, отупелый от жестокости мозг. Будешь наблюдать, как твоя ошибка становится собой все отчетливее, пока не умрешь в собственном дерьме, чудовище. - Троечка, ты не ошибка, - мягко смеется Дотторе, убирая с Панталоне свои руки. - И даже почти не просчет. Панталоне на мгновение замирает, зачарованный этими словами, он отстраняется, чтобы рассмотреть лицо Дотторе, высказавшего до странности нежную мысль. Но вовремя замечает, что рука Дотторе вздрагивает, чтобы неожиданно снова ударить его по щеке. Панталоне опережает его, наспех вытаскивая с пояса тоненький клинок и насквозь протыкая и прибивая им ладонь Дотторе к кушетке с обивкой с бархатными вензелями. Крепко. Вензеля нещадно пачкаются кровью, Панталоне ничуть не жалеет. Ни их, ни невозмутимого доктора. - Ты точно не ошибка, - кивает Дотторе, усмехнувшись. И, кажется, он сам немного расчувствовался, отворачиваясь и пряча нежную улыбку. - Полагаю, процесс заживления будет протекать мучительно долго? Дотторе просто кивает, не глядя на него. Но глядя на другую, прежде искусанную Панталоне руку. - Славно. А теперь я всю ночь буду тебе сосать. Мерзавец. Панталоне прищуривается, слезая с бедер Дотторе. Оценивая перспективы этой ночи. - Что ж, - фыркает Дотторе, раздвигая ноги шире. - если такова ваша воля, господин Панталоне. - Или, быть может, использовать ваш рот для своего удовольствия? Учитель? Дотторе снова фыркает. И оглядывается. Почти скучающе. Кажется, он сам себе задает вопрос, что до сих пор тут делает. - Осилите сопротивление - заслужите. - Вы будете сопротивляться? - мурлыкает Панталоне. И прикусывает язык. - Хватит флиртовать, - пренебрежительно отмахивается Дотторе. И взывает к.. совести?.. - Я тебя воспитывал все-таки. Панталоне раздраженно шипит, поправляя волосы и очки и оставляет Дотторе в собственном кабинете в одиночестве, со спокойной ласковостью проговорив напоследок: - Вам, господин доктор, придется пройти через всю мрачную ночь своей мерзкой души и приложить титанические усилия к тому, чтобы получить финансирование на свои новые бесспорно перспективные, как все предыдущие, начинания. Также я настоятельно рекомендую поучиться флиртовать, прежде чем принести свое старое тело и опустевший стоящими задумками мозг в этот кабинет снова. Чудовище душное. Панталоне захлопывает за собой тяжелые двери кабинета. За которыми слышит глухую отборную тяжелую брань. И то, как застревает где-то в двери изнутри клинок, романтично не желавший с ним расстаться и метнувшийся за ним следом.