The most beautiful explosion

"зайди." Лаконичное сообщение от Бакуго прилетает ближе к ночи, когда Тодороки раздумывает, нужно ли ему что-то брать завтра с собой из вещей. Он откладывает открытую пустую сумку на пол и смотрит на входную дверь, а потом, передумав, идёт к балкону. Бакуго едва не кидает в него книгу, когда Тодороки коленом распахивает балконную дверь, впуская вместе с собой холодный ночной воздух. – Какого хуя? Дверь для нормальных людей для тебя слишком сложная в обращении? – Так быстрее, – пожимает плечами Тодороки, всё же вежливо запирая за собой. – Ты обычно не пишешь сообщения, так что… Всё в порядке? – Какой же ты идиот, – бурчит Бакуго, вставая. – Лови. Тодороки ловит аккуратно завëрнутый в хрусткую двуцветную бумагу свëрток. – Это…? – Да-да, это твой чëртов подарок на Рождество, пока ты не уехал. Не благодари, – отмахивается Кацуки, садясь на край кровати и откладывая книгу. – Ничего особенного. – Но он особенный уже потому, что это от тебя, – возражает Шото и тянет за край ленточки. – Не знал, что ты умеешь упаковывать подарки. – Когда я был младше, мы с матерью часто заворачивали подарки вместе, она меня научила. – Это мило. – Я не милый, – ворчит Бакуго, хмурясь. – Это просто навык, как и готовка. Тодороки наконец справляется с упаковкой и, достав содержимое, замирает. В его руках оказывается худи из той же мягкой, уютной ткани, что и у самого Бакуго, но в его расцветке и с вышитыми на рукавах снежинками и пламенем. – Где ты это достал? – бормочет он, сминая ткань в пальцах и чувствуя слабый карамельный запах. – Неважно, – Бакуго чуть краснеет, отводя взгляд. – Это тот же размер, что и у меня, так что должно подойти. – Эй, – Тодороки подходит к нему и, отложив подарок, обхватывает ладонями лицо. – Кацу, посмотри на меня. Когда они встречаются взглядами, Шото шепчет неловкое "спасибо" и, подавшись вперёд, целует его. Бакуго фыркает, отвечая, и тянет его за собой, роняя на постель. – Я уезжаю рано утром, так что не начинай, если не планируешь заканчивать. – Это приглашение, Кацуки? – Тодороки утыкается носом в его шею и легко прихватывает кожу губами. – А как же твой режим сна? – Я сейчас выкину тебя обратно на балкон и запру дверь, придурок. Тодороки тихо усмехается и сжимает зубы крепче, ощущая, как Бакуго шумно под ним сглатывает. – Кацуки. – Заткнись, Тодороки, – хрипло бормочет тот и тянет его футболку. И Тодороки сдаётся, раздеваясь первым, а потом также неторопливо снимает вещи с Бакуго, пока тот тяжело дышит под ним и каждый раз требовательно тянет к себе за ещё одним поцелуем. Тодороки плавно скользит ладонями по его телу, оглаживая, и трётся щекой о плечо, прежде чем кусает под ключицей и оставляет отметину. Ему не хочется торопиться как в прошлый раз, хоть он и думал об этом последние несколько недель между учёбой и интенсивными тренировками. Бакуго негромко стонет, когда ладони Тодороки замирают на внутренней стороне бëдер, а язык касается соска. – Я скучал, – он легко тянет зубами кожу, оставляя ещё один след, и спускается поцелуями ниже, к животу, а потом легко дует на влажную оставшуюся дорожку, вызывая мурашки. – Как же много ты пиздишь в постели, – усмехается Бакуго, запуская пальцы в его волосы. – У тебя было время скучать во время подготовки к экзаменам? – Не все занимаются так много, как ты, – дразнит его Тодороки, оставляя поцелуй на бедре и мягко давит ладонями, заставляя раскрыться. – Но я не поверю, что ты всё это время проводил только за учëбой. – Если ты хочешь услышать что-то от меня, тебе придётся постараться получше, карамелька. Тодороки ухмыляется, принимая вызов. И настроение с тягуче-ленивого меняется на предвкушающее. Он дразняще проводит кончиками пальцев по всей длине члена Бакуго, вырывая негромкий вздох, и отстраняется. – Кацу, будь хорошим мальчиком, перевернись. – Чего? С хера ли? – Мне, конечно, нравится видеть твоё лицо, но сейчас я хочу так. – Мало ли чего ты хочешь, – хмыкает Бакуго. – Может, в этот раз сверху буду я. Тодороки склоняет голову, ловя чужой взгляд, и его глаза темнеют, а губы растягиваются в ухмылке. – Не сегодня. Я хочу трахнуть тебя, Бакуго Кацуки. Так, что ты будешь просить меня ещё. Он видит, как сглатывает Бакуго, чуть вздрагивая, и немного отодвигается, терпеливо ожидая. Тот фыркает, одаривая его тяжëлым, недовольным взглядом, и всё же переворачивается на живот. – Это было не очень сложно, да? – тихо говорит Тодороки, оглаживая ладонью его ягодицы. – Мне нравится вид. – Если ты продолжишь пиздеть, я передумаю. Тодороки легко улыбается, не впечатлëнный угрозой, и, склонившись, проводит языком по ямочкам на пояснице. Если Бакуго уже ему это позволил, то не передумает. Так что у него полная свобода действий и возможность насладиться происходящим как следует. Кацуки под его руками и губами сначала слишком напряжён, и Тодороки списывает это на потерю контроля. Проблемы с доверием – ещё одна травма, в которой они похожи. – Кто из нас ещё карамелька? – мягко шепчет он, потёршись щекой о лопатку. – Это твой квирк пахнет чёртовой кондитерской. Бакуго невнятно ворчит, чуть вздрагивая от касаний, и мягко прогибается в пояснице. Он весь сочетание плавных и резких линий одновременно, грани, о которые можно порезаться, если не быть слишком осторожным. Тодороки тянет его за бёдра, ставя на колени, и давится собственной слюной. Ему кажется, он переходит все границы мечтаний и представлений, когда видит Бакуго перед собой таким. Тот тяжело, поверхностно дышит, уткнувшись лбом в сложенные перед собой руки, выгнувшись и расставив колени шире, оставаясь в абсолютно беспомощной, открытой и уязвимой позе. – Это "да"? – хрипло уточняет Тодороки и, склонившись, кусает его за соблазнительно подставленную ягодицу. – Твою мать, – от второго укуса, который явно скоро станет засосом, Бакуго коротко вздрагивает. – Был бы ты здесь, если бы это было "нет"? – Я хочу слышать, как ты это говоришь, – Тодороки зализывает темнеющую отметину и оттягивает ягодицу в сторону, опаляя нежную кожу горячим дыханием. – Кацуки. Это "да"? Бакуго молчит, его выдаёт только ещё больше срывающееся дыхание и дрогнувший, уже полностью вставший член. Тодороки медленно, слегка касается кончиком языка шва на мошонке, а потом хмыкает и отстраняется. – Тодороки, какого хера, – сбивается тот, бессознательно подставляясь. – Верни свой грëбаный язык. – Мм, ты уверен? – насмешливо дразнит его Тодороки. – Я не услышал твоего согласия. – Блять, ты… – Бакуго нетерпеливо ëрзает, потëршись лицом о подушку. Его голос становится тише и на тон ниже. – Да. – Что ты сказал? – Тодороки неторопливо склоняется обратно и мягко выдыхает, но не касается. – Я не расслышал. – Какая же ты иногда сука, Шото, – бормочет Кацуки, сгребая пальцами под собой простынь в складки. – Да. Да, продолжай, я, блять, хочу тебя. – Хороший мальчик. Тодороки довольно выдыхает, не видя, но прекрасно зная, что у Бакуго сейчас горит лицо и на скулах разливается мягкий румянец. Он устраивает ладони на крепких, округлых ягодицах, впивается в них пальцами, разводя, и скользит языком между. Бакуго тихо, удивлённо стонет под ним, подаваясь навстречу ласке. – Теперь мой грëбаный язык на месте, Кацу? – шепчет Тодороки, скользя одной ладонью вниз и прижимая его член к животу. – Тц. Шото обхватывает его пальцами и одновременно толкается языком внутрь, и от того, какой восхитительный стон издаёт Бакуго, его самого прошивает острым разрядом возбуждения. Тодороки ласкает его мучительно медленно, растягивая тугие мышцы, и сжимает пальцы крепче, почти не двигая ими. Бакуго сам через какое-то время начинает насаживаться на язык. Его колени разъезжаются чуть шире, а бëдра мелко дрожат, и он почти на грани. – Тодороки, – бормочет, задыхаясь стоном и облизывая пересохшие губы. – Мне немного. Тодороки тут же отстраняется, слишком резко обрывая ласку, и получает в ответ недовольный стон. Он хмыкает, сдвигаясь и наугад дëргает ящик прикроватной тумбочки, чтобы обнаружить там смазку. – Предусмотрительно. – Иди нахуй, – хрипит Бакуго, не глядя на него. Тодороки не отвечает и, налив на пальцы смазку, толкается в него сразу тремя по самые костяшки. Сгибает и двигает ещё раз, медленно и сильно. На простыне под ними влажно расползается пятно из смазки и слюны, вокруг становится так жарко, будто середина лета. И Тодороки чуть охлаждает пальцы, чувствуя, как туго и плотно обхватывают его мышцы. Бакуго всхлипывает от разницы температур, двигая бëдрами резче, явно требуя большего. Тодороки усилием воли заставляет себя остановиться, заставляя Кацуки снова балансировать на грани оргазма и не давая кончить. – Тодороки, бля, что за разводилово, – недовольно стонет тот, ещё раз качнувшись на его пальцах. – Я хочу кончить. – Я чувствую, – лениво усмехается тот и совершенно жестоко убирает руку полностью. – Тодороки, – Бакуго едва не рычит. – Бля, прекрати быть мудилой, ну. Шото устраивается сзади, хватая его за бëдра, и плавно трётся членом между ягодиц, пачкая смазкой и просто дразня. – Тодороки! Твою мать, ладно. Ладно. Шото, пожалу… Он не договаривает, Тодороки толкается, входя сразу на всю длину и вжимаясь сзади, вырывая бесстыдно громкий стон. – Что ты там говорил? – выдыхает он Бакуго на ухо и легко прихватывает мочку зубами. – Трахни меня уже, придурок, хватит издеваться. Тодороки выходит из него почти полностью, оставляя только головку, и тут же сильно, глубоко толкается обратно. И если бы он не держал Бакуго, тот бы наверняка просто растëкся на кровати словно плавящийся на костре зефир. Кацуки сбивается на едва слышное, перемешанное со стонами "Шото", и вскидывается, когда Тодороки звонко шлëпает его по заднице, втрахивая в постель. Его "чëрт-чëрт, ещё, я хочу ещё, ну" сводит Тодороки с ума, заставляя двигаться резче и грубее под бесстыдно-сладкие, влажные звуки соприкосновения их кожи. И если бы Шото знал, каким может быть под ним Кацуки, умоляя о большем, то давно бы уже вжал в ближайшую любую поверхность и как следует выебал. – Я т-тоже, – Бакуго почти хнычет, жадно подаваясь навстречу, уголок подушки в его зубах промок насквозь от слюны, – скучал. Тодороки впивается в его плечо до разноцветных кругов и звëзд перед закрытыми глазами, чувствуя, как Бакуго кончает, сжимаясь на нём. Шото невольно стискивает зубы крепче под чужое слабое шипение, делая ещё несколько сильных толчков, и кончает следом. Стоит ему отпустить Бакуго – кажется, на бëдрах тоже останутся следы – тот буквально падает, тяжело дыша. – Пиздец. Тодороки падает рядом и, потянув его за плечо, ловит искусанные мягкие губы в длинный, тягучий поцелуй, пока его не отпихивают. – Если ты продолжишь, я не лягу спать, – ворчливо бормочет Бакуго. Его кожа раскраснелась и мягко блестит от пота, волосы спутались и похожи на гнездо, и они оба липкие из-за чëртовых смазки и спермы, но Тодороки чувствует себя так восхитительно, что даже не может подобрать для этого слова. – Ты тоже скучал, – наконец чуть хрипло выдаёт он, коротко улыбаясь. Бакуго даже не отворачивается, но явно смущается. – Угу. Конечно, скучал, половинчатый, ты же так хорошо греешь мой чай. Тодороки прекрасно считывает всю суть его слов, прикрытых насмешками и сарказмом. Это, оказывается, так легко – понимать, что Кацуки имеет в виду на самом деле, если действительно слушать и слышать его. Видеть сквозь высокие стены самозащиты. – Я тоже, – мягко отзывается он. – И я буду скучать на выходных. Хочешь, сходим куда-нибудь, когда вернёмся? Бакуго кидает в него подушку под тихий смех и коротко отвечает: – Да. – Эй, Кацу. – Чего? – лениво отзывается тот, растекаясь по постели. – Раз ты сказал, что тоже скучал. Значит, я хорошо постарался? – Иди нахер, – Бакуго глухо стонет, утыкаясь лицом во вторую подушку, чтобы не видеть довольную ухмылку Тодороки. ************** Возвращение в дорм в этот раз радует Тодороки не только бегством из дома подальше от отца, но и приятным ощущением того, что его действительно ждут. Он все выходные думал, какой сделать подарок в ответ, и это потребовало от него терпения и смирения, когда он попытался поговорить с Мидорией. Тот на удивление был первым, кого Шото увидел, едва переступив порог. – Тодороки! Я думал, ты уже здесь, – Мидория буквально светится. Он зазвал Урараку на семейный ужин с его матерью и, кажется, всё прошло хорошо. – Тебе помогли мои советы? И он честно надеялся, что к этой теме они не вернутся. Наивно. – Спасибо за помощь, – он кивает, перехватывая сумку удобнее, и собирается уже направиться к себе, но не успевает. – Новый худи? – Мидория цепляет его рукав и рассматривает вышивку. – О. Так это было сделано специально для тебя, вот оно что. Я должен был сразу догадаться. – Ты о чëм? – На худи Каччана взрывы вышивала его мама, – губы Мидории растягиваются в хитрой улыбке. – Я помню, как она об этом рассказывала, когда приходила в гости. Но тут… Видишь, некоторые стежки не очень ровные и в некоторых местах выбивается нитка. – И? – Тодороки склоняет голову. Он не обратил внимание на такие мелочи, хоть и не вылезал из худи почти все выходные. – И это вряд ли был его отец, он бы такого в своих вещах не допустил, – бормочет Мидория, а потом довольно фыркает. – Я почти полностью уверен, что это Каччан. – Бакуго? В смысле, он…? – Не знаю, где он нашёл время перед экзаменами, чтобы это вышить, но это очень мило. – Мидория наконец его отпускает. – Первый раз вижу, чтобы он занимался этим добровольно. Бакуго. Вышил эти снежинки и огоньки на худи. Для него. Учитывая кропотливость и детальность работы, это явно заняло много времени. Тодороки вспоминает, как перед экзаменами Бакуго был недовольнее и раздражëннее, чем обычно, но тогда он списал всё на подготовку. – Эй, Тодороки, ты тут? – Прости, да. Я просто… Не ожидал. – Каччан явно просто кинул в тебя подарок и умчался, да? Вполне в его духе. – Типа того, – бормочет Тодороки, вспоминая их ночь перед Рождеством и как они отрубились в обнимку даже не дойдя до душа. Ему пришлось экстренно собирать вещи с утра перед отъездом, чтобы успеть на автобус. – Спасибо, Мидория. – Я знаю, что с ним тяжело. Но у тебя, кажется, хорошо выходит, – Мидория пожимает плечами. – И спасибо, что тогда подтолкнул Очако и меня. А то мы бы ещё долго собирались поговорить. Ладно, я собираюсь идти её встречать, увидимся позже! Мидория убегает, на ходу натягивая куртку, оставляя его в тихом холле в одиночестве. Теперь при взгляде на рукава ему представляется Бакуго, ночью сидящий в окружении ниток и иголок, матерящийся на стежки, не выходящие так ровно, как нужно, и это вызывает у него совершенно дурацкую, широкую улыбку. Бакуго возвращается только к позднему вечеру. Он пишет короткое "у себя". И Тодороки уже собирается привычно воспользоваться балконом, но потом получает "спать хочу заебался" и останавливается. Он смотрит на чëрно-оранжевый пакет на столе с подарком для Кацуки и опускается обратно на кровать. "Тогда увидимся завтра? Ты согласился погулять, помнишь?" "угу как захочешь крмельк" Выглядит так, будто Бакуго практически уснул в процессе набора сообщения, и Тодороки фыркает. Подарок может подождать. ************ Шото спускается на завтрак рано утром, отчаянно зевая, и встречает Ииду, заваривающего себе чай и что-то обсуждающего с Момо. – Доброе утро, Тодороки, – улыбается он. – С возвращением. Уже слышал новости? – Мм? – Шото сонно несколько мгновений пялится в холодильник, пытаясь что-то выбрать. – Айзава-сенсей сегодня днём ведёт нас всех на экскурсию. Я писал в общий чат, ты ещё не видел? – Я не так часто туда захожу, всё равно вы держите меня в курсе происходящего. Он задумчиво тычет палочками в омлет, поленившись его разогревать, и отправляет кусочек в рот. Иида возвращается к разговору, они болтают про прошедшие экзамены и отдых, пока Тодороки пытается не уснуть в тарелку. В чат он заходит позже, когда возвращается после душа в свою комнату, и пересылает сообщение Бакуго. Тот читает чат ещё реже, чем сам Шото. Бакуго отвечает ему эмоджи, закатывающим глаза, а потом простым "ок". Он идёт возле Мидории, Урараки и Ииды, всё ещё невыносимо зевая и вполуха слушая их болтовню про прошедшие выходные. Где-то за ними слышится смех Каминари, комментарии Киришимы и недовольное ворчание Бакуго на их веселье. Ему интересно, насколько очевидно будет, если он отстанет от друзей, чтобы присоединиться к остальным сзади и идти рядом с Кацуки. Вряд ли они смогут поговорить, но… Тодороки не успевает даже додумать, Бакуго сам нагоняет его и легко пихает плечом. – Не усни по дороге, половинка. Иначе на твоём лице появится ещё один шрам. – Я думал, ты не дашь мне упасть, – негромко отвечает Тодороки, подавляя зевок. – Это ты из нас нормально встаёшь по утрам. Их группки перемешиваются в одну хаотичную и большую, когда они проходят в музей и Айзава показывает билеты. Он даёт им выбор побродить самостоятельно или присоединится к экскурсоводу, а сам сворачивает в небольшое кафе явно за ещё одной порцией кофе. Урарака хватает Мидорию за руку и тащит на экскурсию, за ними уходят Иида и Яойрозу. Тодороки только через пару минут понимает, что они, кажется, тут остались вдвоём. – Ну? – лениво интересуется Бакуго, каким-то образом отделавшийся от остальных. – Так и будешь тут стоять? Греческий зал на другом этаже. – О, – он всё ещё немного тормозит. – Ты решил составить мне компанию? – Не обнадëживайся, остальные просто слишком шумные, чтобы ходить с ними, – хмыкает Бакуго и направляется к лестнице. – Ты идëшь, карамелька? Тодороки следует за ним в античную секцию, скользя взглядом по экспозициям, и на мгновение вспоминает Урараку и Мидорию. Интересно, а что, если… – Кацуки? – он подходит к Бакуго, задумчиво рассматривающего стелу. – Это присяга граждан Херсонеса, – поясняет тот, – мы это в прошлом году проходили. Конечно, Тодороки не помнит. Возможно, он проспал этот урок. – Я не об этом, – отмахивается он и говорит тише. – Я могу взять тебя за руку? Возможно, это смущающе. По крайней мере, он видит лёгкий розово-персиковый оттенок, появляющийся на щеках после его вопроса. Но Тодороки не видит смысла не быть прямым. По крайней мере, с Бакуго. И он поймëт, если тот откажется. – Не знал, что ты романтичный придурок, – бормочет Бакуго, не глядя на него. – Это значит "нет"? Бакуго оглядывается по сторонам и негромко выдыхает. – Это просто значит, что ты придурок, и всё, – и протягивает свою ладонь. Тодороки молча смотрит на неё. – Долго пялиться будешь? Или ты передумал уже? – Я не ожидал, – честно признаëтся он и берёт Бакуго за руку, мягко сжимая. Она тёплая и сухая, как будто он специально до этого тщательно вытирал руки, чтобы не спровоцировать причуду среди экспонатов. Тодороки напоминает себе, что они не встречаются, когда Бакуго ведёт его дальше, в другой зал, так и не отпуская. И он не понимает, почему. Они обходят так половину этажа, лениво разглядывая экспозиции, и Бакуго отпускает его, когда ладони становятся слишком горячими. Ну, и в поле зрения появляются Каминари, Сэро, Киришима и Ашидо. – Эй, вы! – она машет им, широко улыбаясь. – Птенчики отбились от стаи, чтобы побыть вместе? Бакуго фыркает, закатывая глаза, и просто показывает ей средний палец. – Экскурсия закончилась? – игнорирует её фразу Тодороки. – Ага, мы искали вас. Мы собираемся всем классом пойти в торговый центр. – Я так понимаю, отказы не принимаются? – Бакуго прячет ладони в карманы и Тодороки на мгновение испытывает разочарование. – Ладно, я всё равно есть хочу, погнали. На выходе их снова окружает привычный хаос болтовни. Тодороки идёт позади Бакуго, пялясь на его спину, пока тот не дëргает плечом и не оборачивается. – Перестань, – хмурится он. И фыркает на непонимающий взгляд. – Дыру во мне прожжешь, Циклоп. Бакуго и его тонна отсылок, за большинство которых Тодороки не шарит. Но действительно хочет, потому что часто они либо в точку, либо просто по-дурацки смешные. – Что-то, что я тоже не смотрел, да? – Эй, ты действительно..? – удивляется Каминари, вмешиваясь. – Чувак, ты что, это классика, ты должен посмотреть! Всего минута, и вокруг разгорается увлечённый спор о любимых героях и злодеях, в котором Тодороки хоть ничего и не понимает, но на этот раз не чувствует себя лишним. Он удивлённо ойкает, когда прямо перед входом его дëргают за рукав и тащат в сторону прямо из толпы. – Туда, – кивает Бакуго в сторону палаток и тянет его дальше, позволяя остальному классу уйти вперёд. – Не хочу есть внутри, а ты хотел погулять. Сойдёт? Тодороки послушно идёт за ним, даже не собираясь спорить, и позволяет Бакуго купить им якитори. Он чуть остужает шашлычок, пока Кацуки снимает зубами кусок со шпажки и наконец довольно выдыхает. Они неторопливо направляются дальше к небольшой площади, даже особо не разговаривая и глазея по сторонам на остатки праздничных украшений и зажигающиеся цветные фонари. Тодороки даже не может вспомнить, когда в последний раз он просто бессмысленно гулял, ни о чëм не думая. В следующий момент он слышит где-то в нескольких метрах от них, впереди, детский крик и видит, как Бакуго отбрасывает недоеденный якитори, одной рукой торопливо расстëгивая куртку и бросаясь вперёд. Тодороки бежит за ним и едва успевает притормозить перед Кацуки, вытянувшим руку в сторону, чтобы остановить его. В его левой ладони с хлопком рождается крошечный взрыв. – Стой тут, Шото, – низко, спокойно говорит он, щурясь и глядя вперёд, пытаясь понять, что происходит. – Ты, кажется, забыл, что я тоже могу драться? – хмыкает Тодороки, мягко опуская его руку. – В прошлом нашем спарринге ты проиграл. – Это не… – Я знаю, – мягко перебивает Шото. – Просто позволь мне, ладно? Никто из них не задумывается о том, чтобы вообще не вмешиваться, когда снова слышится детский жалобный крик, а потом что-то, похожее то ли на небольшой взрыв, то ли на падение чего-то тяжëлого. Бакуго только кивает ему и бросается вперёд, практически полностью исчезая за поднявшимся столпом дыма и редкого снега. Тодороки задерживается на мгновение, чтобы написать в чат с просьбой сообщить о происходящем Айзаве, и бежит следом. Всё происходит быстро и вспышками. Тодороки насчитывает троих, ориентируясь на взрывы Бакуго и пробираясь ближе к нему, но опасается использовать огонь, чтобы не ранить испуганных гражданских вокруг них и – всё ещё – ребёнка, которого удерживает один из преступников. – Кацуки! – кричит он, направляя в его сторону лëд. – Понял, – отзывается тот, даже не глядя, и скользит по импровизированному катку, используя причуду для ускорения и на ходу пиная кого-то в бедро. Впервые за все прошедшие столкновения Тодороки чувствует не холодную, привычную сосредоточенность, а непонятное, тревожное беспокойство и даже не за себя. Он прекрасно знает, как потрясающе хорош Бакуго в битвах, но у них даже нет с собой формы, а прохладная погода ухудшает действие взрывной причуды. И всё равно, несмотря ни на что, Бакуго где-то там, впереди, и совершенно не сомневается в себе. Тодороки морщится, когда вокруг них ветер становится сильнее, беря в кольцо и сужая обзор до минимума. Звуки взрывов становятся приглушëннее, и ему становится сложнее ориентироваться. И из-за этого Тодороки медлит, не уверенный, не повредит ли кому-то ледяная стена. – Эй, Эльза, какого хера ты тормозишь? Тодороки вдавливает ботинок в тротуар, разворачиваясь в сторону голоса, и взрезает кольцо ветра льдом. Звуки вокруг становятся чëтче: он слышит голос Айзавы и, кажется, Мидории, а ещё полицейскую сирену. И ему кажется, что прошла целая вечность, хотя, скорее всего, это были жалкие десять минут. И всё резко затихает. Медленно опускается снег грязными хлопьями, кто-то бросается к плачущему, спасëнному ребёнку, а полицейские и герои хватают преступников. – Кацу? – он видит Бакуго, сидящего на плитке на коленях, рукав худи порван и обожжëн. – Чëрт. Тодороки в несколько больших шагов преодолевает расстояние между ними и падает рядом. Обеспокоено хмурится и, схватив ладонями за щëки, заставляет посмотреть на себя. – Ты идиот. – Ага, – криво улыбается Бакуго. Из разбитого носа идёт кровь, на лице ссадина. – Ты в порядке? К ним, судя по звукам, мчится весь класс, но Тодороки как никогда на это плевать. – Это я должен спрашивать, в порядке ли ты, – зло говорит он, сжимая щëки Бакуго сильнее. – На улице чëртова зима, твоя причуда плохо работает в холоде, а их было трое на одного. – На двоих, – спокойно уточняет Бакуго. – И там был испуганный ребёнок. Я что, должен был стоять и смотреть, пока кто-то из героев не появится и не поможет? Тодороки вздыхает, понимая, что не переспорит Кацуки. И он просто на мгновение прижимается своим лбом к его, а потом отпускает и встаёт. – Пойдём, надо тебя отогреть. Ты в порядке? – Теперь да. Их всё равно задерживают, чтобы допросить. И Тодороки, глядя на хмурого, кутающегося в куртку Бакуго, чувствует недовольство. – Он спас ребёнка, а вы… – Тодороки, – перебивает его Айзава, устало потерев переносицу. – Помолчи пару минут, вы оба в этом участвовали. – Шото, – коротко зовёт Бакуго, вставая. – Мы уже закончили, идём. Тодороки всё ещё хмурится, когда выходит следом за ним на улицу, где их ждут остальные. – Тодороки, вы в порядке? – взволнованно спрашивает Урарака, подбегая к ним. – Чуваки, это было круто! – восторженно рядом с ней улыбается Киришима. – Мы даже не успели вмешаться. – А вы видели, как Тодороки побежал к Бакуго? – слышится голос Мины. Тодороки не успевает ни на что ответить, Бакуго открывает рот первым. – Вы можете все заткнуться и не говорить одновременно, тупицы? – едва не рычит он, подкрепляя своё недовольство причудой. – Всё в порядке, – Шото бездумно накрывает его ладонь своей, гася прохладой едва зарождающийся взрыв. – Они просто беспокоились за тебя. Тот не отвечает, всё ещё хмурясь, но позволяет переплести их пальцы и сжать. Тодороки через мгновение осознаёт, что только что дал повод ещё куче сплетен и вопросов о них, но он слишком устал, чтобы хоть как-то волноваться об этом. Тем более, Бакуго сам только что позволил ему это на виду у всех. Айзава появляется очень вовремя, при виде него никто не решается допрашивать их о произошедшем. – Мы возвращаемся, – спокойно оповещает он. – Автобус сейчас будет. Тодороки, сопроводишь Бакуго в медкабинет. Пошевеливайтесь. Они гурьбой заходят в подъехавший автобус и Тодороки тащит Кацуки за собой к последним сидениям, чтобы хоть немного посидеть в тишине в надежде, что их оставят в покое. Бакуго усаживается у окна, всё ещё выглядя недовольным, и Шото молча опускается рядом. Он не знает, хочет ли разговаривать прямо сейчас, поэтому до самой академии и кабинета исцеляющей девочки они не произносят ни слова. – Да всё в порядке, – ворчит Бакуго, когда его осматривают. – Само через пару дней заживёт. – Тебе повезло, что нос не сломан, – добродушно отзывается та и машет на них рукой. – Идите оба отсюда отдыхать. – Наконец-то, – Бакуго выдыхает и потягивается, когда они идут обратно, и фыркает у дверей в дорм. – Если хоть кто-то сейчас, когда мы вернёмся, начнёт задавать тупые вопросы, я… – Тодороки, Бакуго! Вы вернулись, всё в порядке? – Всё хорошо, – кивает Шото, опережая Кацуки и стараясь заранее избежать потенциального взрыва их общей гостиной. – Но Бакуго велели отдыхать, так что давайте пока без вопросов. – Тодороки такой заботливый бойфренд, – хихикает Мина, сидящая на диване с ногами и держащая чашку с дымящимся чаем. – Так мило. – Я не… – Завидуешь, Пинки? – перебивает Кацуки и криво ухмыляется. – Да, он иногда очень милый. И уходит к лифтам, оставляя за собой звенящую тишину. Мина едва не роняет чашку, поперхнувшись. – Я не ожидала, что он просто согласится! Тодороки! – Мне тоже нужно отдохнуть, – торопливо отзывается тот, чувствуя, как начинают гореть уши. Он практически сбегает и вваливается в комнату Бакуго так, будто его преследует Мидория с миллионом вопросов наготове. – Ого, даже не балкон? – Бакуго, видимо, переодевавшийся, поворачивается к нему в одних спортивных штанах. – Чего тебе, карамелька? – Ты только что подтвердил части класса, что мы встречаемся? – Угу. Ты вроде не глухой и не тупой. Хотя иногда бываешь жутким тормозом. – Кацуки. Тот, натянув футболку, подходит ближе и щëлкает Тодороки по носу. – Не ты ли пару месяцев назад говорил, что я тебе нравлюсь? Или уже успел передумать? – Нет, но… – Тогда не вижу проблемы. Тодороки склоняет голову, на мгновение теряясь. Он, конечно, очень рад, но искренне не понимает, когда, что и в какой момент произошло, что Бакуго говорит об этом так просто. – В автобусе, – отвечает тот, словно Тодороки произнёс всё вслух, а не подумал. – Когда ты сидел как тупица и явно хотел взять меня за руку, но вместо этого отмороженно сидел пялился на мои руки и молчал всю дорогу. – Хорошо. – Просто "хорошо"? Ты что, разучился разговаривать или слишком охуел от происходящего? – Бакуго тихо смеётся и тянет его к себе за край худи. – Ты невыносим. – Но ты же как-то справляешься, – бормочет Шото, коротко его целуя. – Значит, я тебе тоже нравлюсь? Бакуго затыкает его ещё одним поцелуем, обнимая за талию, и мстительно кусает. Тодороки льнëт к нему ближе, тихо выдыхая, но потом упирается ладонью в грудь. – Подожди, – он с трудом отстраняется, – подожди немного, я сейчас вернусь. Бакуго провожает его вопросительным взглядом, и Тодороки без раздумий направляется к балконной двери. Так будет быстрее. Когда он возвращается, Бакуго с ногами сидит на кровати с книгой. Которую сразу захлопывает, поднимая голову. – У тебя какая-то отдельная любовь к моему балкону. – Это быстро, – пожимает плечами Тодороки и, остановившись перед ним, протягивает небольшой чëрно-рыжий пакет. – Я не умею упаковывать подарки и я не успел на само Рождество, но… это тебе, Кацуки. Бакуго несколько секунд просто смотрит на него, а потом берёт подарок и достаёт из пакета маленькую коробочку. Тодороки прикусывает губу, видя настороженное непонимание на лице напротив, и терпеливо ждёт. – Можно я надену его тебе? – тихо спрашивает он, протянув руку. Бакуго кладёт на его ладонь кулоны на цепочке и просто наклоняет голову. Тодороки аккуратно застëгивает её и, выпрямившись, смотрит, как на чёрной ткани майки сочетаются подвески в виде снежинки и огонька. – Я долго думал, что тебе подарить, – говорит Тодороки, – и решил, что этот вариант будет символичным и выразит всё, на что у меня не хватает слов. Мне кажется, я замучил ювелира, который их создавал, пока выбирал подходящие камни. Он фыркает и мягко, неловко улыбается. – Тебе нравится? Их необязательно носить всё время, если не хочешь. – Ты самый большой придурок, которого я встречал, – наконец заговаривает Бакуго. И его голос непривычно тихий, почти мягкий. – Мне это понимать так, что ты даришь мне своё сердце? Он касается кулонов пальцами и осторожно обводит грани, а потом трогает насыщенно оранжевый камень, в который словно действительно причудой запечатали пламя. Бакуго его гладит и так же легко касается прозрачного голубого камня в снежинке. – Вроде того? – Я буду его беречь, – кивает Кацуки, встречая его взгляд и коротко улыбаясь. – Шото. Тодороки чувствует, как сердце пропускает удар, когда он шагает ближе, чтобы поймать лицо Бакуго ладонями и снова поцеловать. Последнее, о чëм он думает, прежде чем уронить Кацуки на постель, это то, что теперь он знает ответы на все вопросы Мидории.