Усмиритель душ.

Глава 64.

Чжао хватает Шена за запястье. Хотя он слеп, но все равно чувствует исходящую от незваных гостей злобу, настолько холодную, что она пробирает до костей. Он слышит голос Шена, уже не мягкий, как всегда, а глубокий и неописуемо ужасающий. Шен говорит: "Как посмели вороны обидеть тебя, эти неблагодарные твари! Я нанесу им тысячу рваных ран и уничтожу их род..." Последние слова переполнены жаждой крови. Чжао обнимает его, и Шен инстинктивно вырывается из его объятий. По какой-то причине в этот момент Чжао что-то осеняет, и он, не задумываясь, говорит: "Маленький Вэй!". Шен окаменел. Через некоторое время он дрожащим голосом спрашивает: "Что? Как ты меня назвал?" "Тихо, слушай меня, не двигайся". Чжао закрывает глаза и открывает третий глаз, который под воздействием рынка фей немного затуманился. Он тянет Шена за собой, и оба скрываются в толпе фей. Шен в полной растерянности. Он не контролировал свои слова, и Чжао мгновенно уловил мельчайший намек... Что означало слово "неблагодарный"? Шен и племя Ворона... нет, Шен и все феи, что их связывает? Чжао вспомнил, что слышал давным-давно: "Вороны предвещают беды". Что же предвещали черные вороны? Тон дяди Фора ничуть не меняется, он сдержанно кивает в сторону воронов и спокойно говорит: "А я думал, что в этом году вороны не прилетят". Предводительница племени воронов – женщина, как и все присутствующие этого племени, если не считать полуфея. Все они коренастые, с большими носами и лицами, изрезанными морщинами. Невозможно определить, молоды они, стары, красивы или уродливы. Глаза у нее раскосые, и кажется, что она смотрит в сторону, небрежно подглядывая за Чжао. Мутные глаза сверкают тонким светом. Затем она призраком рушится на землю, и, подняв руку, связанная полуфея мгновенно освобождается от уз. Глава-ворон понижает голос: "Дитя, иди сюда". Дядя Фор прячет руки в рукава и не обращает внимания на это действие, не собираясь его прекращать. Споры на рынке фей разгораются со всех сторон. Пока полуфея, спотыкаясь, идет вперед и чуть не падает с помоста, дядя Фор говорит: "Если старейшина хочет забрать одного из своих, мне нечего сказать. Но если так поступит племя Ворона, значит ли это, что ты хочешь покинуть фей и быть сам по себе?" Старейшина воронов грубым голосом отвечает: "Да!" Наступает полная тишина. Феи растерянно переглядываются, Инчунь высовывает голову из цветов и беспомощно смотрит то туда, то сюда. Дядя Фор смотрит на нее с безразличным выражением лица говорит: "Вороны, вы можете есть сколько угодно и быть так близки к смерти, как только можете. И все же вы - феи, а не стражи Ада и не призрачные ангелы. Слова вырвались из твоих уст, старейшина, и пути назад нет, подумай хорошенько". Воронья старейшина вдруг разразилась громогласным хохотом. Голос у нее грубый и густой; нельзя понять, довольна она или взволнована, но все, что в нем есть, похоже на древнее негодование и насмешку. Она говорит величественно и вкрадчиво: "Если дядя Фор не услышал меня в первый раз, я повторю это снова... Мы, племя Черного Ворона, больше не будем частью фей. Мы создадим свой собственный клан и никогда не повернем назад. Если мы отступим от этой клятвы, пусть нас покарает Небесный гром!" Она взмахивает рукой, и черные вороны поднимаются и улетают вместе с ней. За несколько мгновений, как гром и молния, все было решено. Остальные феи еще не успели отреагировать на случившееся. Ропот и шепот превращаются в суматоху. Никто не понимает, что происходит. Дядюшка Фор машет рукой, а маленькая обезьянка рядом с ним бьет в гонг и ругает толпу. Среди хаоса Чжао вытаскивает Шена из толпы, и они быстро направляются к дверному проему, над которым висит гигантское облако тумана. За туманом - освещенные неоном улицы Города Драконов. Ночь простирается далеко-далеко. Стая темных ворон садится на гигантское дерево-пагоду на Антикварной улице. Мимо стремительно проносится такси, и разговорчивый водитель говорит своему пассажиру: "Смотрите, мистер, даже вороны празднуют Новый год!" Черная кошка бесшумно выходит из-за угла стены, ее толстые лапы легко цепляются за землю, и она проворно взбирается на стену. Десятки ворон одновременно поворачиваются к нему, ряд кроваво-красных глаз светится, как зловещие лампочки. Да Цин останавливается в отдалении и не идет вперед, показывая, что пришел с добром. Старейшина воронов отходит в тень, где ее не видно, и невежливо говорит грубым голосом: "Что тебе нужно?". Черная кошка замирает, ее изумрудные глаза сверкают, как два драгоценных камня "Кошачий глаз", с мутным отблеском, слегка наклоненные к верху. Ленивость и элегантность, свойственные кошачьим, проявляются в полной мере; на мгновение почти забывая о том, что это смехотворно пухлый комок меха. "У меня есть смелая просьба". Да Цин вежливо говорит: "Я хотел бы спросить у старейшины, как колокольчик, который я потерял несколько веков назад, оказался в вашем племени?" Старейшина ворон пристально смотрит на него и холодно говорит: "Какой глупый вопрос. В нашем племени рассказывают о бедствиях, а не о процветании; мы погружаемся в смерть, а не в жизнь. Как это попало к нам? Конечно же, от мертвеца". Тело Да Цина на мгновение напряглось. Спустя некоторое время черная кошка спрашивает: "Когда, где и как умер человек?" Старейшина пронзительно кричит: "Мертвый человек - это мертвый человек. Его прежней жизни больше нет, и, переродившись, в следующей жизни он может стать свиньей или собакой. Какое тебе дело до того, когда и где он умер?" Голова Да Цина слегка опускается, и он долго ничего не говорит. Старейшина снова смотрит на него, а через некоторое время нетерпеливо говорит: "Павильон в двадцати милях от перевала Шанхай. Если хочешь, сходи и посмотри сам. Я бы не стала врать. Носить колокольчик мертвеца... Я вижу, ты не против плохой судьбы". Она свистит, и огромная стая ворон взмывает в небо, к горизонту из черного нефрита. Да Цин опускает голову в темноту. Некоторое время он стоит на месте; Вдруг его фигура становится похожей на бездомную кошку. Затем сверкают фары автомобиля, и он бесшумно спрыгивает со стены, исчезая в ночи. Моргание глаз Факельного Дракона - и ночь прошла. Наступил канун Нового года. В ночь перед Новым годом SIU ярко освещен. Люди пируют на роскошных блюдах, а призраки воскуряют благовония. Старик Ву наконец получает возможность встретиться со своим дневным коллегой, любителем резьбы по кости; он весело поднимает горящий ладан в тосте за другого... конечно, тот отвечает вином в чашке из костяного фарфора. Похоже, у старика Ли какая-то почти болезненная одержимость костями. Позже той же ночью зазвонили колокола, возвещая о наступлении Нового года, и пьяные люди и призраки начинают безумствовать... Го опирается на стол и горько плачет, но, кажется, без всякой причины. Потом он перестает плакать и садится в угол, как будто кроме него самого здесь больше никого нет. Он осторожно достает кусок линзовой ткани и начинает бесконечно протирать свою карточку. Протирает все больше и больше, пока не скатывается под стол и не засыпает крепким сном. Чу, Линь, Чжу и Да Цин устроили игру в маджонг. Если положить игровые фишки на кошачью сторону стола, они волшебным образом превратятся в маленьких сушеных рыбок. Да Цин сидит с суровым выражением лица, он может только продолжать выигрывать, ведь он уже почти съел все свои фишки. Старый Ли достает из ниоткуда огромную кость и начинает танцевать с ней на шесте. Санг заключает Ван в объятия и высоко поднимает ее за талию. Ван хихикает и начинает напевать древнюю мелодию. Они танцуют хореографию народа ханга. К счастью, дом № 4 по Брайт- авеню закрыт на замок, и обычные люди не могут войти. Чжао сегодня много выпил и не может сидеть прямо. Его глаза уже немного видят, но все еще очень расплывчато, как при сильной близорукости. Хотя он не может отличить шесть точек от девяти, он упорно щурит глаза, упирается лицом в стол и говорит позади Да Цина, бешено размахивая руками: "Понг! Понг! Понг!!!" Да Цин отталкивает его лапой: "Понг, твою мать! Профессор Шен, уберите этого болтливого осла... четыре бамбука!" Чжу Хун говорит: "Извините, я выиграл". Чжао бьет Да Цина по голове и говорит, разгневанный его несчастьем: "Вот видишь, не обращай внимания на слова старших, тогда расплачиваться будешь ты!" Да Цин с ужасом смотрит, как его сушеную рыбу уносят и превращают в чипсы, и яростно рычит: "Уведите его!" Шен с улыбкой подходит и нагибается, чтобы забрать Чжао. Осторожно он вытаскивает его. Будь то высокий человек или лаковая шкатулка весом в несколько сотен килограммов, он поднимет почти все, что угодно, например тонкую старинную книгу. Чжу смотрит вниз и намеренно избегает зрительного контакта. Шен садится на диван и позволяет Чжао опереться на свои ноги. Он ласково массирует ему виски и говорит глубоким голосом: "Закрой глаза. Они еще не полностью восстановились. Не пытайтесь пока видеть, это тебя утомит". Чжао закрывает глаза в невероятном блаженстве и бормочет: "Налейте мне немного теплого вина". Шен, видимо, не обращает на него внимания: он его не слышит. Чжао открывает глаза и наблюдает за Шеном своим затуманенным зрением. Он обнаруживает, что Шен уставился в угол стола, погрузившись в раздумья. Быстрый ум Чжао мгновенно все понимает и осторожно тянет Шена за воротник. Он шепчет: "Что случилось, ты нервничаешь из-за встречи с моими родителями?" Шен приходит в себя и гладит его по волосам. "Все родители хотят, чтобы их дети жили спокойно, удачно женились, родили детей и создали прекрасную семью. Если ты так опрометчиво приведешь меня туда, и они даже не смогут спокойно встретить Новый год, разве это не слишком..." Чжао хватает его за руку и закрывает глаза, поскольку зрение возвращается, его третий глаз закрыт, и он больше не может видеть добродетель, написанную на ком-то. И все же он помнит, как слова Шена смывает тьма, словно бесконечные приливы. Чжао с редкой серьезностью спрашивает: "Если я не возьму тебя с собой, где ты проведешь Новый год?" "Буду ли я праздновать Новый год или нет, это не имеет значения..." "Ты вернешься на другую сторону?" - Чжао перебивает его: "В ад? Где нет ни лучика света, и только случайные духи бродят мимо?" "Нет, там еще хуже". Шен никогда не думал о такой жизни. Но почему-то именно сейчас, когда Чжао упомянул об этом, он вдруг почувствовал себя виноватым. Образ жизни, к которому он так привык, теперь кажется немыслимым и даже невыносимым. Но после долгого молчания Шеь лишь безразлично отвечает: "Ничего страшного, я привык". От зари времен, хаоса начала и зарождения духов многих и всех вещей во вселенной до сегодняшнего дня: течение времени многое написало и стерло из этого мира. И все же он всегда соблюдал клятву, которую дал тому, кого уже не помнит; словно вся его жизнь состояла из этих слов и ничего больше. Чжао больше не говорит. Он прижимает руку Шена к своему сердцу. Его сердцебиение немного учащено, возможно, из-за алкоголя. Спустя долгое время, когда Шен уже думает, что тот заснул, Чжао спрашивает пониженным голосом: "Вэй... почему это имя?" "Сначала было "Вэй", как "горный призрак" Шен опускает взгляд на ослепительный пол, его темные глаза смотрят в далекое прошлое: "Но кто-то сказал мне, что хотя "призрак гор" вполне подходит, его, пожалуй, немного не хватает. Моря и горы этого мира соединяются в великолепный узел, а бесчисленные величественные холмы простираются по всему горизонту и за его пределами. Он предложил мне добавить еще несколько штрихов и дал мне более великое имя". Чжао потирает нос: "Кто этот эгоист, кто дал ему право менять имена других людей?" Шен улыбается: "Просто человек, которого я случайно встретил". Они не продолжают болтать. Уже рассвело, и вся аллея наполнена какофонией взрывов петард. Игроки в маджонг шумят. Маленькие призраки прячутся от утреннего солнца и убегают в тень. Яркий и суматошный Новый год может ослепить глаза. Легкий снежок приподнимает шторы перед Новым годом в Городе Драконов. Мир и покой освящают пределы Земли; яркие фонари зажигаются, чтобы приветствовать первый восход солнца. Первый глоток воздуха, смешанный с ароматом свежевыпавшего снега и запахом пороха, достигает ноздрей многочисленных представителей семейств. Еще один год, еще одно множество радостей и печалей для живущих.