Лишний ингредиент

Насколько же он все-таки закомплексованный! В свои сорок так стесняться собственного тела! Меня это часто просто выводит из себя. Шутка ли — на минет он согласен, а вот оставить приоткрытым воротник всегда наглухо застегнутой до самого подбородка рубашки — выше дозволенного! Иногда так хочется содрать все эти черные строгие одежды, порвать на нем старенькую, потрепанную, пыльную мантию, с треском распахнуть рубашку, стащить брюки, не расстегивая — все равно они едва держатся на его узких бедрах. Наверняка только на выступающих бедренных костях и висят. Я недовольно почесываю место почти исчезнувшего шрама. Как его расшевелить? Большего зануды по части морали придумать просто невозможно! Чего я уже только не делал! И забирался к нему в кабинет, и нырял под стол, лаская его ноги в узких черных учительских брюках, получая в ответ пинки и шипение. И касался украдкой его спины, и посылал томные воздушные поцелуи. Но самое мое достойное изобретение — пошлые грязные разговорчики. Это верх блаженства — смотреть, как он ерзает на стуле, выслушивая мои полные развратных желаний рассказики, которые я жарко шепчу ему на ухо. Он бледнеет, покрывается яркими пятнами гнева на скулах, снова бледнеет, бросает на меня полные негодования взгляды, шикает, пытаясь заставить меня замолчать, демонстративно отворачивается, пока я склоняюсь над ним, сидящим за своим рабочим столом над пыльными книгами. Но вот одно «но» — никогда не приказывает мне заткнуться. А уж я-то доволен собой — мои фантазии не знают границ, и мне удается познакомить его с каждой! Иногда мне кажется, что он сейчас резко встанет и пошлет меня подальше, но он только хмурится, дышит глубоко и ровно, и молчит. Даже удивительно, как он это терпит! Слушать мои бредовые фантазии о всяких женских штучках, которые я мечтал бы увидеть на нем… Какой мужчина, а тем более учитель, такое выдержит? А он выдерживает. Я не могу определенно сказать, как он на это реагирует — из-за его постоянного непробиваемого спокойствия этого просто не понять. Он позволяет мне делиться моими пошлыми фантазиями, никак меня не останавливая. И я рассказываю, рассказываю, рассказываю ему в самое ухо обо всех тех фантазиях, которые меня заводят. А заводят — мама не горюй! Этот год вообще выдался жарким. После победы все как с ума посходили. Многие чего только не перепробовали, когда иго войны исчезло, когда не было больше необходимости ждать сражения, когда все осталось позади. Даже учителя смотрели на целующиеся в коридорах парочки, на выбившиеся из ученических брюк рубашки, на синие круги под глазами после бессонных ночей, на потерянный вид на уроках и смущенные улыбки через плечо и сквозь пальцы, будто не замечая. Меня же будто заклинило. На нем. Столько девушек добивалось моего внимания, столько парней предлагало больше чем дружбу, а меня словно заморозило. Я завис. После того, как я буквально на себе вынес его из Визжащей хижины, уже столько времени прошло, а я, кажется, до сих пор чувствую горячую тяжесть его тела на своих плечах, запах его волос, свесившихся мне едва ли не на лицо, и будто бы выпирающие отовсюду кости, которыми этот худющий полутруп умудрился мне синяков наставить. Что меня в нем зацепило — ума не приложу. То ли извечное правило сработало, и я привязался к тому, кого спас, то ли что-то такое проскользнуло в разговоре уже гораздо позже, когда я пришел к нему в больницу. Он едва мог говорить, но мы все же устроили перепалку. Не выдержали. Оба. Кричали так, что он, видимо, повредил себе горло. Впервые он действительно на меня кричал. Я испугался, когда на бинтах, которыми была обернута его шея, проступила кровь. Снова мое появление стало этому причиной. Будто я опять во всем виноват. Бросился к нему, сам не знаю зачем. Целовать начал, прижал к себе. Дурак. Он даже почти не отпихивал меня. Так, пару раз легонько пнул, будто ослабел в один миг, а потом сам на поцелуй ответил. И началось. Знал бы я, что он такой патологически закомплексованный, наверное, не начинал бы это все. Но такого от вечно надменного и сыплющего колкостями Снейпа я не ожидал. Да, когда пришлось вернуться в Хогвартс доучиваться, я едва дождался его появления там в качестве учителя. Он не захотел вернуться в кресло директора, остался преподавать свои вечные Зелья. Я же, недолго думая, сменил уклон своего обучения с Защиты на Зельеварение. Хотел быть к нему ближе. Снейп же, будто загнанный в клетку зверь, избегал меня, как мог. Нет, мне, право, нужно памятник поставить за терпение и хитрость. Хитрость, поистине слизеринскую. Как я его обхаживал — одному Мерлину известно! Соединил застенчивость и напор в единую гремучую смесь, а Снейп и повелся на непонятную смесь ингредиентов — стал расшифровывать мое странное поведение. Так в итоге мы и пришли к тому, к чему пришли. Пара минетов в темных углах, постоянное — мое так точно — непреходящее возбуждение, плавно перекочевавшее в навязчивую идею, и несколько изматывающе-долгих, головокружительных поцелуев то в его кабинете, то прямо посреди коридора. Он так боялся, что нас застукают, что я, слушая, как колотится сердце невозмутимого и внешне абсолютно холодного человека, уж всерьез стал опасаться, не случится ли у него сердечный приступ. Даже я меньше переживал по этому поводу. Хотя — что мне? Я теперь герой, меня на руках носят. А у него учительство, совесть, долг, много чего. Но я даже не представлял, что его будет так тяжело уговорить на маленькие шалости. Казалось бы, что проще — ну прошу я чего-то необычного — сделай это для меня. Кто ж будет ему под мантию заглядывать? Он по-прежнему ужас и гроза подземелий, кто даже подумает коснуться его? Так нет же — ни в какую. Я уже просто отчаялся. Сегодняшняя ночь выдалась особо душной. Ворочаясь без сна в мокрой от пота постели, я как раз размышлял о том, чем взять упрямца, и не придумал ничего лучше, как изменить свое поведение на полностью противоположное. Не хочешь уступать мне? Ну что ж. Не будешь даже думать о маленьких шалостях вроде кружевной подвязки на ноге под мантией — твое право. Я буду тебя игнорировать. Совсем. А может, и ревновать заставлю. Ревнующий Снейп — а чем черт не шутит? Именно с этими мыслями поутру я вышел из спальни Гриффиндора, отправляясь на урок с твердым намерением добиться сегодня хотя бы какого-то сдвига. Зельеварение должно было быть третьим уроком, а до него стоило потренироваться изображать ни лице скучающую отрешенную мину. Пригодится. Проговаривая про себя соответствующие фразы, я изобразил скучающую маску и подошел к двери учительской. В положении героя есть и минусы. Сейчас именно Гарри Поттер — первый, кого пошлют куда-нибудь за забытым предметом: книгой, палочкой. Будто мне стали доверять еще больше, будто я уже почти ангел. Без минуты святой. Тьфу. Протянул руку к ручке двери, но уже в следующую секунду понял, что она приоткрыта, и у стола боком ко мне стоит не кто иной, как Северус Снейп собственной персоной. Ну зачем он мне сейчас? Я еще и подготовиться ко встрече толком не успел. Уйти? А если заметит? Еще хуже будет. Черт с ним. Просто держать маску безразличия на лице. Это несложно, Поттер. Он на тебя сам уж точно не кинется. Нужно постучать. Чтобы не подумал, что я за ним подсматриваю. Поднимаю руку, складываю пальцы в кулак… и столбенею с открытым ртом. Не веря себе, трясу головой. Хмурюсь. Щурюсь. Поправляю на переносице очки. Нет, со зрением у меня есть проблемы. Но с головой уж вряд ли. Он резким движением откидывает полу мантии и ставит ногу на табуретку перед собой. На его ноге красуется не что иное, как черный сетчатый чулок. Осторожно, будто это не чулок вовсе, а как минимум мыльный пузырь, он подтягивает широкую кружевную резинку на бедре и придирчиво оглядывает собственную голень. Я забываю дышать. Я теряю всякий ориентир в пространстве. Снейп. Чулок. Снейп в черных сетчатых чулках. Снейп в учительской. Снейп в чулках. Перед глазами расплывается окружающий мир, потолок и пол на миг меняются местами. А выше? Выше что? Что на нем выше? Ведь он вечно в своих застиранных темных боксерах, уж это я знаю. Что на нем сейчас? Мерлин, что на нем надето?! — Мистер Поттер, вы хорошо себя чувствуете? Мантикора ее забери! МакГонагалл! Какого черта? Я подпрыгиваю на месте, переводя на нее совершенно ошалелый взгляд. Она же смотрит на меня с нескрываемым изумлением. — Дддааа…. Кхм… Со мной все хорошо… Хоть бы он услышал, хоть бы он спрятал все это до ее появления! Спрятал… Чулки… Кружевные чулки на Снейпе… Пикси меня задери! А если кто увидит? Если кто заметит, а? — По-моему, вам нездоровится, Поттер. У вас совершенно больной вид. Щеки горят. У вас жар! Да что она ко мне прицепилась? Открывает дверь учительской. Я что — должен войти туда? Я должен войти к нему? Ооооо! — Вы будете входить, Гарри? Да, я буду входить! Буду, буду… Оооо! Едва успеваю вытереть пот со лба, как тут же встречаюсь с ним взглядом. Снейп, ты… Снейп… ох ё! От одной мысли, что там, под его аккуратно расправленной мантией, сейчас такое, во мне все снова переворачивается. Темные непроницаемые глаза смотрят на меня холодно и сурово. Он, неприступный, вот такой далекий весь, холодный, как лед в стакане с апельсиновым соком, высокомерный, как сидящий на ветке гриф со своим носом-клювом… он… в сетчатых чулках под мантией… От резкого толчка крови в паху я едва не вскрикиваю. Возбуждение так сильно хлестко бьет по низу моего живота, что я невольно втягиваю в себя воздух и закашливаюсь. Он не произносит ни слова, его губы не расходятся в саркастической усмешке. И это пьянит меня похлеще виски, который пришлось попробовать на последней вечеринке. Закусываю губу и прокручиваю в голове: толкаю его к стене, распахиваю в стороны полы мантии, сжимаю растопыренной пятерней узкую поджарую ягодицу… — Мистер Поттер, вы что-то хотели? Снова она. Завидя мой ступор перед «любимым» учителем, с нежностью голодной гиены глядящим на меня сверху вниз, спешит прийти на помощь. — Дддааа… Я титаническим усилием заставляю себя отвернуться, поискать на столе Флитвика нужную книгу и рвануть бегом из кабинета, ощущая свинцовую горячую тяжесть в штанах. До первого поворота. Спрятаться. Куда угодно. Ныряю за колонну, с усилием перевожу дух. Горло словно обжигает, я едва успеваю хватать воздух, непрерывно матерясь про себя всеми известными мне ругательствами. Он сделал это. Сделал, сделал, сделал, сделал. Мерлин, Снейп надел чулки. Ради меня. Черт. Рука сама ложится на ширинку, сжимает напряженную до предела плоть под тонкой тканью ученических брюк. Но ведь он так… Он так пойдет на урок? Он будет в таком виде расхаживать между партами? Любой сидящий в классе будет видеть его, разгуливающего по классу в мантии, а под ней… Я застонал от отчаяния, сжимая член через брюки. Как мне это выдержать? Как я могу позволить ему в таком виде шататься по коридорам? Как вообще… Вот черт! Вжимаюсь в стену, слыша легкие шаги по коридору. Скорее, даже не шаги выдают его приближение, а едва слышный шорох мантии. Он идет по коридору. Идет в мою сторону… Осторожно выглядываю в щель между стеной и статуей и снова прячусь обратно. От одного вида его высокой фигуры в черном перехватывает дух и сердце прыгает к горлу. Нужно успокоиться, успокоиться. Дыши глубже, Поттер. Никто не знает, никто ничего не знает и не узнает никогда. Не посмеет. Да я же за ним следом хвостом ходить буду! На все уроки! Меееерлин! Закрываю глаза и влипаю лопатками в стену. Перед глазами — его острое колено, обтянутое мелкой черной сеткой. Я не удерживаю в себе стон и закусываю губы, прогоняя видение прочь. — Вас не за этим послали! — жаркий шепот обжигает мою и без того алеющую румянцем щеку. Я испуганно распахиваю глаза, глядя, как он кладет ладони на стену по обе стороны от моих плеч, наклоняясь к самому моему лицу. Черные глаза сверлят меня насквозь, плотно сомкнутые губы бледны и сухи. Я роняю на пол книгу и вжимаюсь в стену уже, кажется, спинным мозгом. — Вы уронили книгу… — констатирует он куда-то в мои волосы, не сбиваясь с дыхания и абсолютно не меняя своего обычного учительского тона. Несоответствие голоса и его близости сносит мне крышу напрочь. Пытаюсь поймать его взгляд снова, поднимаю голову, опираясь затылком о стену, и громко сглатываю, пытаясь не закашляться от резко втянутого в легкие глотка воздуха. Как я ему это скажу? «Покажите? Дайте мне на это посмотреть?» Мы на «вы», он все так же требует от меня почтительного «сэр» даже после того, как я глотаю его сперму, которой полон мой рот после минета. И я вовсе не против, это скорее добавляет остроты ощущениям. Он одновременно холодный, чужой, и в то же время… Знаю, что все это сводит его с ума не меньше моего. Он не дает мне раздевать себя, не позволяет спускать брюки ниже бедер, расстегивать на нем рубашку. Я ведь даже не знаю толком, как выглядит его тело. На все мои попытки снять что-то с себя самого насмешливо фыркает, будто удивляясь моей тяге к эксгибиционизму. Но то, что топит его самообладание, я уже почти вычислил. Причем по чистой случайности. И сейчас попытаюсь применить это снова. Смотрю ему в глаза, пытаясь не моргать, хотя от ледяного взгляда в упор перед глазами все расплывается, теряет контуры и рамки. Как он так делает? Я даже думать ни о чем не могу! Протягиваю руку и касаюсь его груди. Осторожно, очень осторожно развожу края мантии, добираясь до рубашки. Он придвигается еще ближе, нависает надо мной. Сбоку в коридоре внезапно раздаются чьи-то торопливые шаги, и он быстро приникает ко мне еще плотнее, заставляя меня забыть о дыхании. Моя рука оказывается плотно прижата ладонью к его груди, и я отчетливо слышу бешеный ритм сердца. Скажите мне кто-нибудь после этого, что он спокоен! Не поверю ни за что! Шаги приближаются, он жарко дышит мне в висок, я же пользуюсь ситуацией, ныряя обеими руками под мантию и обнимая его за талию, прижимая к себе. Короткий резкий взгляд на меня и раздутые побелевшие ноздри ничего хорошего мне не сулят — я еще пожалею об этом, когда опасность минёт, но мне все равно. Где-то позади хлопает дверь, кто-то бежит по коридору, явно догоняя Макгонагалл. Я могу только предположить, что эти двое сейчас стоят посреди коридора, что-то вполголоса обсуждая, ибо шагов больше не слышно, мимо нас так никто и не прошел, а гул голосов с каждой секундой становится все отчетливее. Мне только на руку. Злорадно посмеиваясь, я крепко обнимаю его горячее жилистое тело, замираю от собственной наглости и рисую узоры на его спине дрожащими пальцами, пока он резко и отрывисто выдыхает мне в волосы. Он молчит, я молчу, процарапывая ногтями полосы на его боках, ни на миг не отпуская его от себя. По доле дюйма приближаю к его бедрам свои, и, беззвучно постанывая от блаженства, трусь напряженно стоящим членом о его мантию через тонкую ткань брюк. Сопит, но не отодвигается, ничего мне не говорит, только тяжело дышит и изредка зыркает на меня сверху вниз. Как будто, когда он так близко от меня, одной силы его взгляда хватит, чтобы воззвать к моей совести и порядочности! Однако его спина — не то место, до которого я мечтал добраться. Чуть подтянув его к себе и выпрямившись сам, опаляю дыханием его шею под свисающими до плеч темными волосами. Он выдыхает почти отчаянно. Я смеюсь — тихо, беззвучно. Касаюсь губами его шеи, прикрывая глаза от блаженства вдыхать его запах. Запах травяного мыла от его кожи, запах пыльной, пропахшей дымом затушенной свечи и книжной пылью старенькой мантии, и еще один — его возбуждения. И, наверно, еще запах страха. Он очень не хочет быть обнаруженным здесь. Меня же это все заводит с пол-оборота, меня несет, пьянит, лишает разума его близость, этот адреналин, его отчетливо ощущаемое желание. Высовываю язык так далеко, как только могу, и провожу влажную полосу по его шее, касаюсь уха, края подбородка. Пара секунд, в течение которых он молча терпит это издевательство, развязывают мне руки. Дурея от вседозволенности, вылизываю его шею, играю языком с ухом. Он замирает, не шевелясь. Кажется, даже не дыша, и только когда до меня доносится короткий сдавленный всхлип, я все же на миг позволяю себе отвлечься. Перевожу взгляд на его лицо и ощущаю такой сильный толчок крови в паху, что невольно подаюсь бедрами к нему, прижимаясь вплотную, откровенно ерзая членом по его животу, постанывая и извиваясь. Черт подери, он балдеет. Наслаждается моими прикосновениями к его коже не меньше, чем наслаждался касаниями моих губ к своему члену. Я не могу сдержаться и тихо стону в самое его ухо. От неожиданности он дергается, пытаясь отстраниться, но тут же замирает снова, когда двое в коридоре, наконец, расстаются и кто-то быстрым шагом проходит мимо нас. Понимая, что другого шанса у меня не будет, я быстро опускаю руку к его бедрам и провожу ладонью по ноге, ощущая под пальцами плотное кружево чулочной резинки. Стон срывается с моих губ раньше, чем я понимаю, что мы в двух шагах от возможных свидетелей, что сейчас разразится скандал. Дернувшись в испуге, он быстро закрывает мне рот поцелуем. Чего и стоило добиваться. Я ошалело отвечаю, бесстыдно лаская руками его бедра, затянутые в кружевные резинки чулок. Шаги удаляются, и он с усилием отрывается от моих губ. — Что же ты делаешь? — его голос полон гнева, но я лишь криво ухмыляюсь в ответ. Не свожу с него взгляда и продолжаю касаться дрожащими пальцами почти обнаженной кожи его ног. — Это… — шепчу я сдавленно, — это… Он быстро хватает меня за шкирку и тянет за собой по полутемному коридору. Вталкивает в какой-то класс, закрывает за нами дверь и накладывает запирающее. — Делайте со мной что хотите, сэр… — вскинув голову, дерзко заявляю я, — можете убить меня после. Но… дайте мне увидеть это! Он легонько хлещет меня ладонью по щеке, и я чувствую, как вскипает в жилах кровь. Жест пьянит похлеще вина. Он пытается наказать меня, заставить молчать. Я тихо смеюсь в ответ. — Ты мог нас выдать! — раздраженно шипит он. — Но нет же! Не выдал! — продолжая трястись от нервного смеха, я опускаюсь перед ним на колени. Он едва не отпрыгивает прочь, но я успеваю обхватить его ноги, прижимаясь грудью к коленям. При одной мысли, что я могу видеть то, что скрыто под мантией, мне хочется покрыть поцелуями ветхую пыльную ткань. — Пожалуйста, пожалуйста… — шепчу я, докапываясь до его коленей в складках мантии, — прошу вас… — Ради Мерлина, встаньте, Поттер! — рычит он сквозь зубы, пытаясь оттолкнуть меня, но ни на шаг не двигаясь в сторону. Мои короткие «нет», прерываемые поцелуями, тонут где-то между его горячей кожей и полами мантии. Я совершенно теряю рассудок, добираясь до его затянутых в легкие сетчатые чулки длинных тонких ног. Покрываю поцелуями колени, прижимаюсь губами чуть выше коленной чашечки, царапаю ногтями икры, бедра. Это потрясающе, это настолько великолепно, что я теряю всякую способность хоть как-то соображать. В паху горячим пульсом бьется кровь, и я на полном серьезе боюсь кончить от одних этих сладких судорог в немилосердно напряженном члене. — Прекратите это! Немедленно! — рявкает он, и я заливаюсь счастливым смехом, когда, обдавая меня потоком воздуха, сброшенная мантия полукругом ложится вокруг нас двоих, обнажая его тонкую фигуру из двух цветов, двух половин — белой рубашки и черных чулок. Я поднимаю голову и замечаю на нем еще одну деталь — кружевные трусики. Тонкие, из нескольких перекрещивающихся полос, подчеркивающие выпирающие тазовые косточки и плоский, перечерченный синеватыми венками живот, рельефно очерчивающие колом стоящий член. От моего стона, видимо, слишком откровенного, он дергается, отступает на шаг назад, заставляя меня броситься следом, не вставая с колен. Набрасываясь на все это великолепие, я рычу, как раненый зверь, урчу утробно, едва не подвывая от блаженства между поцелуями. — Прекрасен, прекрасен… — шепчу я, протягивая руку к его паху, лаская внутреннюю поверхность бедер, процарапывая алые полосы на его бледной коже. — Вы забываетесь, Поттер! — упрямо твердит он, и от опасного блеска в его глазах я готов взвыть в голос. — Встаньте немедленно и ведите себя подобающе! Я чуть привстаю, дотягиваюсь губами до его живота, прикусываю кружевные полоски его трусиков, исступленно вылизываю упругие венки, переплетающиеся между собой в причудливом узоре, приникаю губами к ложбинкам под тазовыми косточками, ныряю языком в пупок. Он молчит, глядя на меня сверху вниз, я же поднимаюсь, коротко касаюсь его щеки губами, обхожу вокруг, проводя пальцами по плечам, спине, коротко обнимаю за талию, прижимаюсь щекой к выпирающей лопатке и присаживаюсь на корточки за его спиной. — Мерлин, это великолепно! — я провожу ладонью по его длинным ногам в чулках, приподнимаю край рубашки и едва не теряю равновесие, упершись в пол рукой — его поджарые узкие ягодицы разделяет только тонкая полоса кружева, исчезающая в их более чем соблазнительных недрах. Испуская голодное утробное урчание, я провожу по полоске пальцем, скольжу по его бедрам, икрам, завожу руку вперед, тяну шнурки на его туфлях и заставляю разуться. Он не сопротивляется, скидывает туфли, и, будто понимая, что сведет меня этим с ума, становится на цыпочки, тянется вверх, закидывая руки за голову. Я прикусываю губу, я качаю головой, наблюдая за ним, я тру ладонью собственную промежность, задыхаясь от ощущений. Нервный, породистый, тонконогий конь. Узкие сзади и широкие сбоку щиколотки, длинные пальцы, округлые пятки, напряженные икры, невозможно длинные ноги — я ложусь на пол у его ступней и смотрю снизу вверх, не имея сил вобрать в себя каждый изгиб его икр, плавность и резкость линий, соблазнительную плоскость места под коленом сзади, головокружительную глубину темного ромбика между ногами и ягодицами, теряющуюся в них тонкую темную кружевную полосу. Меня накрывает волной безумия, я готов вылизывать каждый дюйм его ног, тереться о них, целовать снова и снова. Он уже не пытается меня останавливать, он молча принимает мое сумасшествие, купается в нем, как в темной стоячей воде, встряхивая волосами, откидывая их назад. Его щеки алеют полосами горячечного смущения, и от этого он еще более пленителен. Я готов кружить вокруг него до утра. Вновь перемещаюсь вперед, касаюсь губами его живота, опускаюсь на пол и обхватываю его ногу у щиколотки, осторожно тяну к себе. Он смотрит на меня с опаской, но позволяет лишить себя опоры, вслед за моими руками направляя узкую длинную ступню к моему плечу. Ставлю его ногу себе на плечо, касаюсь губами щиколотки, прикрывая глаза. Он балансирует, опираясь ступней мне на плечо, шевелит пальцами, то подгибая, то распрямляя их, пока я покрываю поцелуями высокий подъем его ступни, трусь носом о выпирающие косточки. Вид снизу до одурения великолепен. Взгляд теряется, скользит между внутренней поверхностью бедра и округлой линией ягодицы, а я почти смеюсь, снова замечая под краем рубашки недвусмысленное подтверждение того, что это все заводит его не меньше, чем меня. Замирая от блаженства, провожу рукой по тонкой ткани на его промежности, подхватываю рукой мошонку, скольжу пальцами по стволу. Он снова откидывает волосы назад, смотрит чуть прищурившись, глубоко и ровно дыша приоткрытым ртом. Полосы на его щеках, как бархатистые шкурки раздавленных персиков, розовеют румянцем на бледной коже. Нет, я не могу больше! Это выше моих сил! Скидываю его ногу со своего плеча и бросаюсь к нему, приникая губами к шелковистому объемному кружеву на самом желанном для меня месте. Он издает гортанный стон, подается бедрами ко мне, и я понимаю, что не смогу остановиться, даже если он сейчас оттолкнет меня, отбросит, отвернется. Я подхватываю губами обтянутую кружевом мошонку, вылизываю промежность, провожу языком вдоль ствола, одновременно быстро расстегивая собственные брюки и сжимая в ладони едва не лопающийся от напряжения член. Он смотрит на то, как исчезает в моем кулаке влажная блестящая головка, и приоткрывает губы, не шевелясь и не произнося ни слова. Я же заставляю его шире раздвинуть ноги, скользя ребром ладони между ними по узкой полосе кружева до самых ягодиц, быстро перемещаюсь снова ему за спину и отодвигаю полоску в сторону, открывая себе доступ к горячей узкой щели между ягодицами. Едва успеваю сжать свой член у основания, отвлекая себя парой коротких болезненных щипков, чтобы не кончить тут же, но он внезапно делает несколько шагов в сторону, отдаляясь от меня на несколько футов.