Лишний ингредиент

Я издаю негодующий вопль, который тут же сменяется ликующим возгласом, едва я понимаю, что он подошел ближе к столу, склонился над ним, опираясь на локти, и замер так, приподняв бедра и расставив шире ноги. Мерлин, это олицетворение смущения вкупе с развратностью меня с ума сведет! Или ему больше моего снесло крышу? Мои пальцы тут же цепляют полоску кружева, как лапки паука — край паутины, я перебираю тонкие лямки, комкаю в руке кружево, приникаю к треугольнику, выдавленному на его крестце, будто к стрелке, указующей на финальное место моего путешествия по его телу. Прихватываю пальцами поджарые ягодицы, разводя их в стороны, и тут же жадно приникаю к горячей плоти внутри, тыкаясь носом, целуя, лаская языком горячую расселину. Он мелко дрожит всем телом, но не стонет. Держится, хотя я могу только представлять, чего ему это стоит. Замечаю напряжение его икр и уверяю сам себя, что смогу заставить его стонать. Да, да, я заставлю тебя извиваться от блаженства! Как бы сдержан ты ни был! Разорваться мне, что ли? И не дрочить не могу, глядя на все это, и раздвигать его ягодицы пальцами одной руки неудобно! Промучившись несколько секунд, нахожу решение — прижимаюсь членом к его ноге, трусь мокрой от смазки головкой о чулок, а пальцами пошире раздвигаю половинки, добираясь до желанной цели. Язык тут же находит анус, вылизывая, лаская и дразня горячим кончиком сморщенное маленькое отверстие. Он молчит, но начинает понемногу приподниматься, становится на носочки, прогибается в спине. Я на мгновение отвлекаюсь и окидываю взглядом картину. Напрягшиеся икры — он словно на каблуках сейчас, широко расставленные ноги, раскрытые мною ягодицы со сдвинутой в сторону полосой кружева и мокрый от слюны анус. Загляденье! Я издаю томный стон и разрешаю себе несколько мгновений уделить внимание собственному члену — ласкаю себя, глядя на него снизу вверх, периодически касаясь губами его мошонки прямо над моей головой. Смотрю на него снизу — уронил голову на руки, спрятал лицо в сгибе локтя. Держишься, да? Не стонешь? Ну-ну! Он явно чувствует мой взгляд, чувствует, что я наблюдаю за ним. Чуть поворачивает голову, но на меня не смотрит. Голос звучит глухо и хрипло: — Поттер, что вы делаете? Я вообще охреневаю. А как ты думаешь, что я делаю? От удивления даже на мгновение перестаю дрочить. Что он хочет этим сказать? Опять прячет лицо в рукаве рубашки, и я решаю, что это у него от смущения вырвалось. Пожимаю плечами и продолжаю свои исследования. Нахожу на внутренней поверхности бедра пару родинок рядом друг с другом, словно отметины от укуса змеи, и меня перемыкает совсем — все вспоминается снова: как сидел над ним в больнице, повязки помогал менять, зелья в горло вливал, и такой он мне родной почему-то… Закрывая глаза от наслаждения, широко вылизываю поверхность его ног от края чулок до самой дырочки, замирая на миг, когда получившее свою долю ласки отверстие на миг сжимается, будто от щекотки. Эх, поставить бы его на каблуки сейчас! От одной мысли о том, как бы выглядели эти длиннющие ноги с приподнятыми пятками и опоясывающими щиколотку узкими ремешками, постанываю куда-то ему в промежность. Он дергается от вибрации и чуть отодвигается в сторону, дергаясь, чтобы бросить на меня взгляд из-за плеча. Но я не позволяю, вцепляюсь пальцами в край его рубашки, удерживая на месте, и уже из-под ее подола дразню ему полуприкрытые кружевом яички. Ерзает, играет половинками своей худющей бледной задницы, дразня меня еще больше. — Поттер, ё… Поттер, что вы делаете? Что вы себе позволяете? — его голос срывается, становится то выше, тоньше, то глуше. Мне почти смешно из-за этого там, под подолом его рубашки с носом, так удобно устроившимся в его промежности. Выныриваю из-под подола и наклоняюсь в сторону, пытаясь разглядеть лицо. — А что? — спрашиваю почти нагло. Он смотрит на меня сверху вниз, откуда-то из-за рукава рубашки, и молчит. Я поднимаюсь, становлюсь на ноги и поправляю съехавшие брюки. Блеск в его глазах и полосы румянца на скулах просто сводят меня с ума. Беру пальцами его подбородок и прижимаюсь губами к губам, опуская другую руку себе в приспущенное гнездо из брюк и трусов. — У мея ифо ва уока … — кое-как произносит он, пока я периодически ловлю и посасываю его язык. — Ничего. Студенты будут только рады! — произношу со смешком я, замечая, как негодующе ползут вверх его брови. Пытается выпрямиться, поворачивается ко мне лицом, кладет руки на плечи и мягко отталкивает, словно пиявку от себя отрывает. Я же, стараясь не прерывать поцелуя, убираю руки прочь и нагло хватаю его растопыренными пальцами под задницу, сжимая так, что он гневно шипит сквозь зубы. Черт, как его на парту усадить? Худой-худой, а тяжелый! Подталкиваю вверх, но тут он неожиданно помогает мне сам. Садится на край парты голой обслюнявленной задницей и свешивает ноги вниз. Я отхожу всего на мгновение, окидывая взглядом это великолепие, и тут же буквально врываюсь в каждый дюйм его тела: губами в губы, бедрами между расставленных в стороны ног, ладонью — на его промежность. Он не касается меня, опирается на вытянутые за спиной руки, недовольно мычит, когда я приподнимаю края рубашки. Я же тру ладонью полосы кружевных трусиков, стараясь не замечать, что его член давно поднял край и теперь призывно торчит над ним, поблескивая от смазки. Никак не могу насладиться кружевом, ощущением его напряженного члена под перекрещивающимися полосами трусиков, скольжу ладонью вверх-вниз беспрестанно, то опуская пальцы вниз, между его ногами, то поднимаясь к самому животу. Он подается ко мне бедрами, замечая, что я никак не обращаю внимания на его член, толкается к моей руке, ерзает задницей по парте. Я отодвигаю в сторону кружево и легонько царапаю ногтями его мошонку, перебираю пальцами, запускаю один глубже, к влажной от моей слюны дырочке. Он возится, приподнимает ноги и в итоге закидывает их вверх, ставя пятки на парту по обеим сторонам от своих ягодиц. Черт, гибкий, блин! Я смотрю на то, как он едва не складывается пополам, сидя на столешнице, и член в кулаке пробивает спазмом наслаждения. Прижимаю ладонь к раскрывшейся передо мной промежности, пробегаюсь пальцами по внутренней стороне бедер. Он чуть откидывается назад, смотрит на меня искоса, изредка хищно поглядывая на член в моем кулаке. Я же едва дышу, глядя на его бесстыдно подставленную задницу. Приближаюсь как можно плотнее к нему, вожу членом по его ноге, легонько бью им по его колену. Щурится, как затаившийся кот, смотрит исподлобья и молчит. Не могу, держаться сил уже нет. Приподнимаю край чулка, оттягиваю пальцами плотное кружево и впихиваю свой член между ним и его горячей кожей. Поверхность резинки чуть шершавая внутри и плотно прижимает мой едва не взрывающийся орган к его ноге. Я убираю руки и спускаю на волю своих демонов — закрыв глаза, исступленно трахаю образовавшуюся пещерку, оставляя на сетке чулка блестящие капли смазки. Видимо, ему это совсем выносит мозг, потому что через пару секунд я уже обнаруживаю его вытянутую ногу на своем плече. Гиппогрифы меня имей! Надо же так уметь! Я тут же прижимаюсь губами к его щиколотке, с удивлением понимая, что он краем ступни приподнимает волосы у меня на затылке, пока я продолжаю сосредоточенно трахать его чулок. Меня эти щиколотки с ума сведут! Тонкие, будто созданные для того, чтобы обхватить их рукой, вбиваясь в него, натягивая его на себя… Едва не кончая от воображаемой картинки, резко вынимаю член из кружевного плена и тянусь к нему за поцелуем. Он мягко сбрасывает ногу мне в сгиб локтя, обнимая меня вокруг бедер другой ногой, и жарко отвечает на поцелуй, повторяя в моем рту то же самое, что я сейчас делал под краем его чулка. Трахает мой рот своим напряженным горячим языком, прижимая меня к себе обеими ногами, втираясь в меня бедрами. Ну все! Финиш! Не имея сил сдерживаться, я сжимаю в кулаке свой член и хватаю его ногу, которую, когда я отклоняюсь, он держит полусогнутой на весу, — прямо как накрасившая ногти девушка держит полусогнутыми пальцы, боясь коснуться чего-то ими, боясь испортить лак. Сжимаю щиколотку так, что белеют костяшки пальцев — наверняка оставлю ему синие отметины — и укладываю свой подрагивающий от нетерпения член прямо на его ступню, не прекращая дрочить. Он издает странный сдавленный всхлип, изредка шевеля длинными пальцами, наблюдая за тем, как я грубо опустошаю себя на его ногу в черной сетке. Кончаю на его ступню, оставляя первый резкий выстрел беловатой жидкости высоко на икре, заливая дырочки сетки капельками и брызгами, покрывая всю его щиколотку жемчужными потоками. Облизываю сухие губы, глядя на него с глупой счастливой улыбкой. — Не мог уже держаться, — говорю, будто оправдываясь. Пожимаю плечами и ослабляю хватку на его щиколотке. Он же смотрит на потоки спермы на своей ноге, будто на нечто совершенно недопустимое, недовольно кривится от такой моей наглости и сурово замечает привычным учительским тоном: — Вы меня испачкали, Поттер. Я смеюсь, продолжая облизываться, но когда он внезапно подхватывает свою ногу там, где ее только что держал я, пропускаю по своей физиономии все цвета радуги. О Мерлин! Только не это! Но ему плевать на мои реакции. С сосредоточенным видом он подбирает пальцем вязкую ниточку спермы, принимает ее на свой язык, смакует и изучает вкус. Я стою как вкопанный со спущенными штанами и опавшим членом, наблюдаю за этим и серьезно размышляю об одной единственной проблеме — хватит ли у меня сил не приняться тут же дрочить снова? Наверное, на другую его ногу. Я от этого зрелища даже на мгновение взгляда отвести не могу. Черт! Ну что же он вообще делает, а? Бесстыдно расставивший ноги в чулках и смакующий мою сперму с собственных пальцев, он настолько хорош, что я невольно облизываюсь, тяжело дыша. Картинка вдруг меняется так резко, что я едва успеваю предпринять меры к сохранению статус-кво: спускает ноги на пол и поправляет на себе рубашку с таким видом, будто только что надел ее в своей комнате и сейчас ему предстоит идти на очередной урок. Я даже слова вымолвить не в силах. Горло пересохло. Останавливаю его, упираясь ладонью ему в грудь, а когда поднимает на меня взгляд, уверенно качаю головой: «неа». Грозно кривится, хмурит брови, но я кивком указываю на не дающий мне покоя его все так же напряженно стоящий член. Пытается оттолкнуть мою руку и встать. — Нет, Поттер! — видя мое упрямство, настаивает, — вы получили что хотели. Что вам еще нужно? Я раздумываю всего мгновение перед тем, как решаюсь коршуном налететь на него снова, хватаю за плечи и бросаю на парту, заодно вжимаясь бедрами в его промежность между широко разведенными ногами. Прижимаю тонкие запястья в рукавах белой старомодной рубашки к парте и жарко дышу в лицо. — Что мне нужно? А вы еще не поняли, профессор? Скалит зубы, как загнанный в оцепление волк, дергается, пытаясь сбросить мои руки, но я и сильнее и положение у меня куда выгоднее. — Вы получили что хотели! У меня без вас хватает проблем! Да отпустите мои руки! — вырывается, коленями сжимая меня с обеих сторон, отталкивая и ерзая подо мной на парте. Я же прикидываю себе его вид со стороны с ногами, обвившими мою полуголую задницу, со сбитыми в сторону трусиками, со стоящим, несмотря ни на что членом. Представляю и резко меняю дислокацию — одной рукой тяжело прижимаю его к парте поперек груди, а другой резко развожу колени, выпутываясь из плена его объятий и вновь сводя его ноги вместе. Все это так быстро, что он и очухаться не успевает. Теперь вот можно исполнять коварный план: не давая ему и минуты на размышления, подцепляю и тяну с него эти самые кружевные трусики, с треском стаскиваю их до самых колен. Он настолько не ожидал от меня такого, что только зыркает коршуном и приподнимается на локтях, пытаясь разобрать, как лучше всего заехать мне под дых, пока я не оставил его абсолютно голым. Я же дотягиваю кружевную тряпочку до его острых выпирающих коленей и понимаю, что удержаться не смогу — обхватываю одной рукой обе щиколотки и поднимаю ему ноги почти вертикально вверх. Открываю себе великолепный вид на темный треугольничек между его сжатыми ягодицами, на заднюю поверхность ног в полуспущенных после наших сражений чулках, и стону в голос, томно и протяжно. Он дергается, но как-то слабо. Моей загорелой широкой пятерни хватает, чтобы удерживать его щиколотки вместе. По крайней мере, пока он не начал вырываться всерьез. Насладившись картиной, тяну с него лишнюю деталь гардероба, сбрасываю на пол и тут же приступаю к изучению лодыжек, которые удобно закидываю себе на плечи. Нет, смотреть на него сейчас невозможно — горящие темным огнем глаза, раздутые побелевшие ноздри, плотно сжатые губы, тяжело вырывающееся из груди дыхание, капельки пота над верхней губой. Иногда он напоминает мне птицу, глядящую боком, одним глазом-бусиной, настороженно, в ожидании подвоха. Даже знаю почему — кого он еще с таким носом-клювом напомнить может? Глядит искоса, из-под упавших на лицо темных волос на то, как я изучаю поцелуями каждый дюйм его икр, коленей, как развожу в стороны ноги, открывая себе картинку, от которой перебивает дыхание. В трусиках это было великолепно, без них же вообще вижу перед собой нечто потрясающее. Мне даже кажется, что он дрожит весь, мелко, всем телом, наблюдая за мной, ожидая от меня продолжения ласки, продолжения такого сладкого насилия. Я же смотрю на темную полосу его паховых волос, физически не имея сил отвести взгляда. Понимаю, что некрасиво, понимаю, что он-то смотрит на меня, но все равно не могу оторвать взгляда. Закусываю губу и качаю головой, будто не разрешая себе поверить. Его мелко подрагивающий, сочащийся смазкой член, видимо, уже на грани оргазма. Боюсь даже коснуться. Обнажившая головку крайняя плоть кажется натянутой, как струна. Того и гляди он кончит сейчас только от того, что я вижу его таким раскрытым, таким возбужденным. Тяну удовольствие, сколько могу — целую внутреннюю поверхность бедер, тычусь носом в низ живота, покусываю мошонку, широко вылизываю ее языком. Его ноги уже без моего участия разъезжаются в стороны все шире, он раскрывается передо мной в ожидании самого главного касания, которого я так упрямо избегаю. Нет, я все прекрасно понимаю — он может не выдержать, кончить только от этого ожидания, от невозможности потереться об мои губы, от перевозбуждения. Напряженно стоящий член дрожит в предвкушении, и он то и дело играет мышцами, заставляя его чуть шевелиться, подтягиваться ближе к животу. Завлекает, подлец! Надеюсь, что сейчас выжму из него стон, ловлю взгляд помутневших от желания темных глаз и, не прерывая этих гляделок, высовываю язык, склоняясь над его животом. Он на миг даже испуганно ерзает бедрами, понимая, что его ждет. Провожу высунутым до предела языком по его мошонке, стволу, до самой головки. Он выгибается подо мной, приподнимаясь на лопатках, но молчит, дрожа всем телом. Ах так, да? Ну, держись! Самым кончиком языка я черчу влажную полосу по уздечке, по самому напряженному месту, рисую языком треугольник до самого верха головки, легонько раздвигаю им солоноватые от смазки края уретры. Глухой смех вырывается их моего горла, когда замечаю, как он то судорожно вцепляется длинными пальцами в край парты, то комкает край рукава, впиваясь ногтями в ладонь. Я бы играл с ним мучительно долго, да боюсь — не выдержит — член взорвется раньше, чем я досчитаю даже до одного. Настолько сносит крышу смотреть на его полуприкрытые веки, подрагивающие губы, склоняясь над его животом, опаляя горячим влажным дыханием головку, что я смеюсь снова и снова. Ты будешь стонать! Будешь! Да, я знаю, что язык у меня ловкий. Жаль только, что не настолько длинный, как мне бы того хотелось. Но все же моего умения вполне хватает, чтобы поднырнуть им под его член, поласкать его со всех сторон, нежно, едва прикасаясь. Смеюсь уже в голос, глядя, как замирает над моей головой его рука. Он бы сейчас все отдал, только бы прижать меня к своему животу, надавить на затылок, загоняя мне свой едва не лопающийся член в самое горло, трахая мои сомкнутые губы, натягивая меня на себя. Но он скорее сдохнет, чем сделает это. Будет терпеть, пока физиология не победит здравый смысл. Упрямец! Ловлю взгляд осоловелых, едва фокусирующихся на мне глаз, смеюсь и коротко отрывисто касаюсь уздечки, словно пощечинами хлеща его изнывающую плоть. Он выгибается снова, мотает головой из стороны в сторону, заставляя космы черных волос бить его по щекам, раскрывает рот, хватая воздух, и я понимаю, что терпение его менее чем на пределе. Еще раз касаюсь языком уздечки, чуть сильнее, чем раньше, и тут же ловлю его, взрывающегося, дергающегося от невыносимо яркого оргазма, всасываю в себя его член, принимаю в рот струю горячей спермы, прижимаю его запястья к парте, выпиваю его до донышка. И он теряет себя, заходясь в стоне, глухо и сдавленно рыча, явно пытаясь себя сдержать, но все же захлебываясь собственным немым криком, выкручиваясь подо мной, не имея возможности дать свободу телу, пригвожденный мной к крышке стола, раскидывающий ноги в сбившихся чулках, не удерживающий волну дрожи по бледному запавшему животу. Я сам теряю всякий контроль над собой, хватаю его член в кулак, ощущая, как бьется пульсом под моими пальцами жилка, как толчками выхлестывается из него накопленное возбуждение. Он кончает так долго, что я вновь смеюсь, щекоча языком его член в собственном рту. Никогда еще я не видел у него такого оргазма. Наши игрища украдкой в полутемных коридорах и его кабинете не имели ничего и отдаленного сходного с этим фейерверком похоти. Его член в моей руке кажется хрустальным, граненым, до того он напряжен даже после оргазма. Я боюсь, что мой пленник сейчас просто вырубится, потеряет сознание от мощного взрыва своего тела. Но нет — смотрит на меня, будто не узнавая. Тяжело и порывисто дышит ртом, хватает воздух, как загнанная собака, не обращая внимания на прилипшие ко лбу мокрые волосы. Я даю ему расслабиться и тянусь за поцелуем. Мягко касаюсь рта, и уже жестче приоткрываю языком губы, ощущая на его лице запах моей собственной спермы. Он пахнет мной, и это возбуждает не меньше, чем наблюдение за ним, кончающим под моими ласками. Не знаю даже, через сколько минут он, наконец, приходит в себя, сползает с парты на пол, еле удерживаясь на подкашивающихся ногах, с абсолютно серьезным видом подхватывает с пола свои крошечные трусики и мантию, и прячет кружевной комок в карман. Набрасывает мантию, вряд ли осознавая, что делает, распрямляет ее на себе, ловит ногами туфли. — Только не говорите мне, что вы в таком виде пойдете на урок! — смеюсь я, глядя, как он восстанавливает на лице непроницаемое выражение и идет к двери, пошатываясь, как пьяный. На мгновение все же останавливается, окидывает меня взглядом, слабо претендующим на название снисходительного, и исчезает за дверью. Я облизываю губы, и вдруг четко понимаю, что на урок он пойдет. И пойдет именно в таком виде! Тех нескольких минут, в течение которых я стою посреди опустевшей классной комнаты с отвисшей челюстью, ему вполне хватает, чтобы исчезнуть. Выглядываю в коридор, кручу головой по сторонам. Его нет. Судя по всему, я пробыл с ним тут весь урок и сейчас в коридоры вывалится куча измученных учебой студентов. Едва не подпрыгиваю на месте — Флитвик! Книга! Я забыл обо всем на свете! Выбегаю в коридор, лечу к тому месту, где прятался, увидев Снейпа в учительской. Слава Мерлину, книга на месте! Хватаю несчастный фолиант и бегу к Флитвику, на ходу придумывая оправдания своему исчезновению на целых сорок минут. Да, это только мне позволено исчезнуть, а потом появиться, как ни в чем не бывало, через секунду после окончания урока. Да еще и с выбившейся из брюк рубашкой, запыхавшемуся, возбужденному, лепечущему какую-то ересь о том, где пропадал все это время. Дескать, не мог отбиться сначала от Макгонагалл, которая решила со мной поговорить, поймав в учительской, а потом от Снейпа, принявшегося промывать мне мозги прямо посреди коридора. Я же не виноват, что летел на урок и почти сбил его с ног! Ну… Это ведь почти правда, так ведь? Снейпа я точно сбил с ног. Если не в коридоре, то уж в классе точно. Сбил с ног… точнее, завалил… Нет, сейчас нельзя об этом думать! Ты подумаешь об этом позже, Поттер, когда уединишься в гриффиндорской спальне, задернешь полог и наложишь тройные чары звукоизоляции! Вот когда ты будешь об этом думать! Быстренько нахожу и изучаю расписание. Где его носит? Где сейчас шляется самый грозный учитель Хогвартса в чулках под мантией, с трусами, засунутыми в карман, и со следами моей спермы на губах? Где его искать? Выясняю, что Зелья сейчас у третьего курса Слизерина и едва не вприпрыжку несусь в кабинет Зельеварения. По идее, он сейчас должен готовиться к уроку. Дверь приоткрыта, но в коридоре столько слизеринцев, что попытаться затеряться просто не удастся. Хоть я и местный герой, растопчут, едва различив гриффиндорский галстук. Я и без того едва успеваю увернуться, когда они с гиканием и свистом летят к двери, на ходу оглаживая друг друга томиками Зельеварения и подбадривая ударами сумок под мягкое место. Смеюсь, глядя, как все это веселье тут же исчезает, стоит им переступить порог кабинета. Внутрь заходят чинно и спокойно, с порога здороваясь со своим деканом. И эти озабоченные кони сейчас будут лицезреть его в таком виде… Я тихонько пробираюсь к двери, наплевав на то, что самому пора отправляться на урок, и приникаю к щелке между дверью и косяком. Дерево старое, в некоторых местах возле петель кусочки древесины откололись от времени, оставив небольшие щели. К одной я жадно приникаю взглядом. Вижу только края парт, спины нескольких учеников. Его не видно совсем. Кручусь в поисках еще одной щели, как вдруг сзади меня окликает уже ставший мне ненавистным за утро голос: — Гарри! Едва не рычу от злости. Она что — за мной по пятам ходит? Изображаю на лице галантную улыбку и быстро прокручиваю в голове возможные объяснения своему поведению. — Что вы делаете здесь? Вы ведь сейчас должны быть на другом уроке! И почему вы заглядываете в класс через дверь? «Почему-почему, потому, что там Снейп в чулках и без белья! Вот почему!» Вслух я этого не произношу. Хотя стоило бы. Может, наконец бы отстала! Ну а что? Прикинуться сумасшедшим — и можно вслух рассуждать, нужны Снейпу чулки с поясом или на резинках? Решив оставить вариант как запасной, сражаю директрису самой ослепительной из своих улыбок. Делаю вид, что смущаюсь, пожимаю плечами. — Да я тут пошутил над одним… Теперь смотрю, как он книги из сумки доставать будет… Она недовольно хмурится, качает головой, а потом неожиданно усмехается и треплет меня по гнезду на голове: — Эх, Гарри, Гарри. Как был ребенком, так и остался. Совсем не взрослеешь. Ну, это хорошо. После войны многие забыли, что такое веселье. Я позволяю ей считать, что она все знает, киваю и бегом удаляюсь по коридорам. Ага, как же. Ребенком был, ребенком остался. Только вот желания какие-то совсем не детские у этого ребенка. Хотя об этом ей знать уж совсем не стоит. Влетаю в класс и с непробиваемым видом плюхаюсь за парту. Ну, опоздал, ну и что? Биннс монотонно вещает за столом. Как обычно. Я выкладываю из сумки книги и делаю небольшую загородку от сидящего впереди Рона. Дин Томас, улегшийся на парте рядом, кажется, преспокойно спит. Достаю тетрадь, карандаш и задумчиво покусываю кончик. Если придется сидеть здесь целых сорок минут, надо хоть занять себя чем-то. Хочется рисовать, но я не умею. Так, делаю наброски. Вожу по пергаменту карандашом, но ничего путного не появляется перед глазами. Перед глазами какое-то все совершенно беспутное. Ноги Снейпа, покрасневшая от сидения на парте задница, края чулок, которые я, как улитка покрывает слизью лист, украсил засохшими дорожками спермы, алые полосы румянца на его щеках, призывно приоткрытые губы… Начинаю выводить на листе линии, увлекаюсь. Листок быстро покрывается набросками: ноги Снейпа с повисшими между ними кружевными трусами, расставленные ноги в чулках с гордо торчащим между ними напряженным членом, раздвинутые ягодицы, приоткрытые губы с вложенными в них пальцами в каплях спермы, непомерно длинный член с открытой головкой в поросли темных волос. Потом еще рядом появляются крючковатый нос обладателя этого самого члена, щиколотки в сетчатых чулках, раздвинутые моими пальцами поджарые ягодицы, звездочка ануса, округлые очертания мошонки, набросок темных горящих глаз Снейпа и еще несколько стоящих истекающих смазкой членов в разных углах пергамента. До конца урока мне вполне хватает фантазии рисовать, и я самозабвенно малюю, прикрывая рисунки рукой от окружающих. Никто особо не обращает на меня внимания, класс мерно подремывает. Следующим этапом моего творчества становятся всевозможные позы. Причем даже не задумываюсь — несмотря на разницу в возрасте, я неизменно сверху. Несчастный ну или счастливый — как посмотреть — нарисованный Снейп принимает на моих рисунках столь замысловатые и вычурные позы, что мне самому неловко. Однако нарисованный Гарри ничуть не стесняется, устраиваясь у партнера то между ног, то сзади, то радостно забрасывая его ноги себе на плечи, то тыкая его лицом в подушку, то удерживая голову за волосы. Причем нарисованному Снейпу это почему-то нравится. В каждом переплетении тел я однозначно владею ситуацией, а Снейп постоянно усмехается.