Лишний ингредиент

— Одну минуту, профессор! — Я вскакиваю и бегу за своей сумкой, но кое-что интересное привлекает мое внимание. Лежащая на столе бумага, которую я принял за колдографию, оказывается не чем иным, как моим утренним рисунком, зачарованным наподобие фотографий в газетах. То есть сейчас тот самый нарисованный Гарри вовсю того самого нарисованного Снейпа… Во всех позах и вариантах! Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он гневно хмурится, а я удивленно вскидываю брови: — Рисунки. Они двигаются. Вы оживили мои рисунки! Он отворачивается, фыркает, но не произносит ни слова. Я же, как завороженный, гляжу на рисунки, понимая, что больше всего на свете хочу воплотить в жизнь свои нарисованные фантазии. Прямо сейчас и прямо здесь. И, судя по тому, что он с ними сделал, он явно не против… Я хватаю сумку, но тут же приходится хватать уже его, спрыгнувшего с дивана и собирающего ошметки своей мантии с пола. Эх, это было очень опрометчиво — наклоняться, стоя ко мне спиной, в этих самых туфлях на шпильке! Все же пресловутая скрупулезность и страсть к порядку его погубит! Мой рев превосходит предыдущий, и я тут же радостно набрасываюсь на него снова. Какой умный человек придумал наручники? М-м-м… С мехом. Розовым. Он только шипит, когда они застегиваются на его тонких запястьях, а цепочка оборачивается вокруг столбика дивана. Все, он мой. Присаживаюсь на край рядом с ним, тут же получаю коленкой в бедро, улыбаюсь, достаю оковы для ног, радостно демонстрирую ему. — Отпустите меня немедленно! Что вы творите, Поттер?! Он дергается, пытается лягнуть меня ногой в туфле, но я успеваю поймать его ноги раньше, чем он наставит мне синяков по всему телу. Перекидываю цепь через подлокотник, закрепляю кожаные ремни на его щиколотках. — Освободите мои ноги! Что за игры, Поттер? Вы забыли, где вы и с кем? Вы понимаете, во что вам это выльется?! Понимаю. Очень даже. Хорошо, если в два часа уложусь, пока совсем не стемнеет. Только нужно ему рот закрыть. Иначе будет читать мне морали даже после четвертого по счету оргазма. Быстро прикидываю, что подойдет на эту роль. Галстук же! Почему бы и нет? Хватаю мятую тряпочку, завязываю ему рот, вкладывая полоску между сцепленных зубов. Ну вот, конь стреножен и в удилах. Прелесть! Грозное сверкание черных глаз и проступивший на скулах гневный румянец могут испугать кого угодно, только не меня! При виде почти лишенного возможности двигаться, связанного и такого соблазнительного упрямца мне сносит остатки разума напрочь, в голове остается только одно желание, а член в брюках распирает до того, что перед глазами уже все темнеет, а уши закладывает. Реально, я боюсь, что меня просто порвет на куски этим вожделением. Медленно веду взгляд по обездвиженному телу перед собой, задерживаюсь на показавшемся из-за края комбинации беззащитном соске, на железно стоящем члене, напряженных икрах, гладко выбритых подмышках, тонком горле, растрепавшихся черных волосах. Хорош, стервец! Рот заткнут моим галстуком, на щеках проступили белесые полосы под перетянувшей их материей. Дышит тяжело, не сводя с меня взгляда, выжидательного, полного бешенства и злобы. Не могу уже терпеть. Хватит, с утра мучаюсь! Облизывая губы, дергаю молнию джинсов, спускаю трусы и со стоном сжимаю в руке член. Облегчение такое, словно комариный укус почесал. Едва не подвываю от блаженства. Он смотрит то на меня, то на член в моих пальцах, ерзает задницей по дивану, кусает свои удила, пытается высвободить ноги. Заметив, что ему удалось сбросить туфлю, негодующе рычу: — Нет, туфли снимать мы не будем! Вам слишком идет это все! — провожу рукой по его ноге, охватываю острое колено, поднимаюсь по бедру вверх, приподнимая край комбинации, другой рукой продолжаю осторожно теребить напряженный член. Усердствовать не стоит — того и гляди, кончу, как первокурсник, познавший радость первой дрочки! Он окидывает меня более чем негодующим взглядом, мычит в свои веревки, дергается, отодвигаясь. А я продолжаю скользить ладонью по его бедру, подцепляю резинку трусиков и отпускаю ее со щелчком, оставляя на его белой коже розовую полоску. Вырывается, снова мычит, пытается согнуть колени, но цепочка бряцает о дерево подлокотника, натягиваясь и заставляя его выпрямиться. Я же не замечаю этих попыток, уставившись на след, оставленный резинкой на его коже. Бледный, как сметана, кожа гладкая, волос почти нет. Смотрю и понимаю, что надо держать себя в руках. Очень надо. Иначе я сейчас просто сорвусь, оставляя на этой коже след за следом, всех видов и форм — укусы, засосы, царапины, следы зубов, да что угодно, лишь бы видеть, как алеют отметины на этой податливой поверхности. Черт, я же на части его покромсаю, на шнурки ногтями располосую, если он сию минуту не перестанет быть таким умопомрачительно соблазнительным! Опускаюсь на колени у дивана, приподнимаю край кружева, приникаю губами к его животу чуть выше пупка. Замер. Понимает, не дурак. Читает в моих глазах, что со мной сейчас шутки плохи. Пережидает. Легонько покусываю кожу живота, зализываю укусы всем языком, стараясь обжигать горячим дыханием едва умещающийся в его трусиках член, как бы ненароком задевая его щекой. Молчит. Даже когда я в обход самого горячего места спускаюсь пальцами по его ноге, до колена, приникаю губами к коже сквозь широкие ромбы красной сетки. Сопит и молчит. Знает, что попался. Пару секунд еще выдерживаю ласкать его ногу почти невесомо, но на третьей шлю к чертям всю свою терпимость и ныряю рукой между его ногами, в самую горячую глубину, раздвигая его бедра, насколько позволяет спинка дивана. Даже через галстук слышно, как он изумленно охает. Пытается свести колени, но я жестко раздвигаю их в стороны снова. Цветистые матерные выражения галстук уже глушит, и я становлюсь свидетелем только невразумительного мычания и отчаянных попыток вырваться из моих рук. Закусываю губу, когда перед глазами возникает промежность, едва прикрытая белой в красный горох тряпочкой, испускаю жадный стон и тут же обхватываю губами поджавшуюся от возбуждения мошонку. Он отчаянно рвется в своих силках, выкручивается, пытаясь перевернуться набок, но я уже этого всего не замечаю, приникая губами к едва скрытому тонкой тканью члену. Единственная преграда между моими губами и его напряженной плотью быстро становится мокрой, обрисовывая контуры и без того сводящего меня с ума места. Я совершенно теряю всякое стеснение и контроль над собой, облизывая, посасывая и целуя его член прямо через ткань, он же вырывается отчаянно, будто понимая, что ему недолго осталось, рычит и отталкивается каблуками туфель от подлокотника дивана. Я оглядываюсь по сторонам, нахожу пару небольших диванных подушек и пихаю ему под бедра, одновременно грубо стаскивая с него трусики. Кружево трещит, но я продолжаю тянуть тонкую мокрую тряпочку к его щиколоткам, где она в итоге благополучно и повисает. Мне не до нежности, не обрызгать бы ковер раньше времени! Терпеть уже не могу совершенно, толчки крови в паху настолько сильны, что каждый грозит мощным оргазмом — не до поцелуев. Он вырывается и ерзает ровно до того момента, когда я разом вбираю себе в горло его член. Целиком. Едва не давлюсь, выпускаю, облизываю, вбираю снова. Все. Его накрыло. Видать, сам на грани. Стонет, глаза закатились, дышит хрипло, вскидывает бедра, пытаясь вогнать себя в меня как можно глубже. Я не выдерживаю, вскакиваю и, сжав член до боли, кончаю ему прямо на комбинацию, добавляя к ее надписям еще одну, уже неразборчивую. Ткань тут же пропитывается моей спермой, прилипает к коже, оставляя мокрые пятна на его животе и груди. Я смотрю на его откинутую в сторону голову, прикрытые глаза, и в испуге кошусь назад — неужто и он вместе со мной? Но нет, его едва не лопающийся от напряжения член все так же призывно возвышается над кружевом рубашки. Я сползаю вниз, раздумывая о том, хватит ли у него сил на пару оргазмов за вечер или стоит дождаться одного, мощного, но стоит мне коснуться губами головки, он резко вздрагивает всем телом, сотрясаясь от сладкой судороги, забрызгивая мне спермой лицо и руки. Смеюсь, вылизывая его: «Ну, тем хуже для тебя, будешь терпеть мои издевательства еще долго!» Теперь можно и медленно. Я коней пустил галопом, теперь вот можно собрать обратно в упряжку, и по кругу покататься, пока копыта не отвалятся. Кончить-то я кончил, но сказать, что мне это особо помогло… Да разве вообще что-то может помочь, когда он вот такой лежит на диване — волосы взмокли, прилипли к шее, комбинашка в потоках моей спермы, руки закинуты назад, пристегнуты наручниками над головой, колени устало разъехались в стороны, на щиколотках болтаются обслюнявленные мной белые трусики в красный горох, ноги в красных туфлях вяло соскальзывают с подлокотника дивана. Шальная мысль о том, что он и без меня с моими рисунками тут уже раз надцать, заставляет меня криво ухмыляться. Он переводит на меня полный злобного презрения взгляд, дергается в своих удилах из моего галстука, пытаясь отбросить прядь волос со щеки. — Профессор, вы тут уже без меня с галстуком поразвлекались, небось? Я опускаюсь на диван рядом с ним, смеюсь почти нервно. — Ну, признайтесь, что вы нарочно все подстроили, а? И как вам мои рисунки? Нашли среди тетрадей, да? Или вы и об этом заранее знали? Он бросает взгляд в сторону стола, где на листе из моей тетради продолжается праздник плоти, и гневно мычит в свои удила. Я хватаю листок и подношу к его лицу. — Вам что здесь больше нравится? Ей-богу, я сам выбрать не могу! И вот так хорошо, и эдак! Он дергается в своих путах, ерзает бедрами по дивану. — Что? Прямо сейчас все попробовать? Ну, вы ненасытный, правда! Мне восемнадцать, и то восстановиться нужно. Хоть немного. Или вы специальные зелья знаете? А, профессор? Ну, признайтесь! Дергается снова, вырывается, бьет каблуком туфли в деревянный подлокотник. — А вам в туфлях удобно? Такие каблуки не всякая женщина носить сможет! Я ловлю его ногу в чулке, сжимаю в пальцах щиколотку. Высокий подъем ступни с проступившими упругими синеватыми венками, узкий носок красной туфли, каблук, обтянутые сеткой напряженные икры. Я легонько ласкаю пальцами кожу, касаюсь подколенной ямки, оглаживаю острое колено, скольжу по бедру. Он вырывается, но я держу крепко. Легонько процарапываю ногтями полоски по коже, снимаю туфель и разминаю ступню, пальцы. Он устало прикрывает глаза, отворачивается к спинке дивана. Вырываться, когда тебе разминают ступни, не хватает сил даже у нашей грозы подземелий. Я тихонько фыркаю себе под нос. Балдеет. — Я расстегну оковы, если не будете бить меня пяткой в грудь, — урчу я, лаская его узкую пятку, проводя кончиками пальцев по краю ступни. Он вздрагивает — щекотно. Молчит. Будем считать, что согласен. Расстегиваю оковы, снимаю кожаные полосы со щиколоток, бросаю цепочку в сторону. Стягиваю со щиколоток трусики. Разминаю кожу, натертую ремнями, пересаживаюсь в изножье дивана, приподнимаю ему ногу и кладу себе на плечо. Молчит, не смотрит на меня, не вырывается. На лбу выступили капельки пота, тяжело дышит с завязанным ртом, устало долго моргает. Смотреть на него отсюда, снизу — кайф непередаваемый! Сил после сокрушительного оргазма на то, чтобы удерживать колени вместе, у него явно нет. Опавший член поблескивает на кончике последней не вылизанной мною капелькой спермы. Я склоняюсь над его ногой на своем плече, целую щиколотки, касаюсь промежутков между пальцами кончиком языка. Он вдруг переводит на меня изумленный взгляд, наблюдает за тем, что я делаю. Видимо, мои действия его абсолютно потрясли. Глаза совершенно безумны, их лихорадочный блеск пугает меня, отдаваясь сладкой судорогой где-то глубоко в паху. Целую узкие икры, колени, развожу его ноги в стороны. Замечаю, что спинка старого дивана едва держится на защелках, на минуту оставляю его, снимаю защелки с предохранителей, опускаю спинку вниз, отодвигая диван от стены. Неплохой траходром выходит. Довольный собой, смотрю на него сверху вниз. Расстегиваю пуговицы на рубашке, спускаю ее с плеч, скидываю на пол. В его взгляде появляется напряжение — понимает, что я просто так его не отпущу, что ему еще много чего интересного предстоит, прежде чем я оставлю его, измотанного, засыпать на этом самом диване. Полуспущенные штаны с трусами отправляются туда же. В итоге я остаюсь совершенно обнаженным рядом с ним, одетым только в чулки и комбинашку. Устраиваюсь поудобнее между его ног, поправляю под его задницей подушки, склоняюсь, целуя и лаская внутреннюю поверхность бедер. Он явно нервничает, пытается отодвинуться, но я не обращаю на это никакого внимания. Легонько покусываю нежную кожу внутренней поверхности бедер, касаюсь языком промежности, но члена не трогаю, разрешая ему отдохнуть. Нависаю над ним на руках, исследуя поцелуями живот, приподнимая носом край рубашки, целую грудь, играю с сосками. Забавно — уже через пару мимолетных касаний понимаю, почему его так заводило, когда я в темных коридорах прижимался к его груди — его соски невероятно чувствительны. Меня это даже удивляет. Мне касание к соскам неприятно, его же буквально сводит с ума. Довольный тем, что нашел такое чувствительное место, я попеременно касаюсь губами то его шеи, то самого низа живота, прихватываю губами соски, и каждый раз поражаюсь тому, как он выгибается под моими ласками, стараясь не стонать. Выходит плохо. Я быстро понимаю, что этим могу довести его до сумасшествия, и пользуюсь полученным секретом вовсю. Через пару минут он все же срывается, стонет в свой кляп, рычит и выкручивается подо мной, стараясь потереться набухшими мокрыми сосками о мою грудь. Я с ухмылкой отодвигаюсь, чтобы в следующий момент лизнуть чувствительный комочек языком, срывая с его губ протяжный сдавленный всхлип. Вижу, что еще немного, и он будет готов снова. Но мне этого мало. Мне мало знать, что его член сейчас снова нальется кровью, я хочу, чтобы он кончил еще раз. Нет, не так. Чтобы он взорвался подо мной новым мощным оргазмом. А для этого стоит его еще немного помучить. Заклинанием призываю в ладонь оставленную на столе баночку со смазкой, зачерпываю немного, растираю в пальцах, задумчиво глядя на него. Он смотрит в ответ с фатальной обреченностью, понимая, что остановить меня не в силах. Сопротивляться и просить о пощаде сейчас ниже его достоинства. Молчит и наблюдает. Я решаю поломать последовательность событий, и вместо того, чего он ждет от меня сейчас, начинаю тщательно и со всем старанием вылизывать языком его шею, нависая над ним и одновременно раздвигая своим коленом его ноги. Шея у него чувствительна, это я знаю. Пожалуй, это единственное место, которое он изредка позволял мне ласкать. Это было невероятным пиршеством в наших быстрых и мимолетных забавах в темных углах Хогвартса — иногда он позволял мне вылизывать свою шею, расстегивая высокий воротник рубашки на несколько пуговиц. Сейчас же вся ее напряженная поверхность доступна для моих ласк, чем я и пользуюсь, заставляя его прикрывать глаза от блаженства, подставлять мне то одну, то другую сторону. Медленно спускаюсь вниз на ключицы, еще разок трогаю соски, пупок, низ живота. Целую уже заметно напрягшийся член, и наконец позволяю себе наглость, от которой мне самому сносит крышу — пальцами в розоватой смазке касаюсь его промежности, провожу влажную полосу между ягодицами, ласкаю анус. Он замирает, не дыша. Косится на меня из-под упавших на лицо волос. Вижу, как тяжело приподнимается и опускается кадык на тонком горле. Напряжен до предела. Я понимаю, что еще немного, и потеряю всякую возможность здраво мыслить. Само ощущение его неподвижного тела подо мной, этот развратный и соблазнительный наряд, чувствительность, которой пронизана каждая его клеточка, сводят меня с ума. Я ласкаю, он наслаждается. Я веду, он вынужден подчиняться. Я причиняю боль и сладкую муку, он терпит. Я могу взять его. Сейчас. Здесь. Одна мысль об этом пьянит похлеще огневиски. Он примет меня, даже если не сможет признаться самому себе в этом, тело не солжет. Он хочет этого не меньше меня. Но не покажет, не разрешит мне, не согласится, если я спрошу. Мозги медленно, но верно отключаются. Смотрю на кружавчики на его комбинашке, на обтянутые резинками чулок бедра и понимаю, что не смогу себя сдержать. Хорошо, если обойдется без последствий. А что, я виноват? Он меня сейчас просто с ума сводит! Дело уже даже не в обладании. Он такой смущенный и развратный одновременно, что я едва держу себя в руках — до одурения хочется развести ему ноги так широко, чтобы раскрыть его, распять, разложить на этом диване перед собой, открыть себе доступ к любой, самой недоступной части его тела, лишить его всякой возможности сопротивляться, ласкать до боли, до проступающих в уголках глаз слезинок, до хриплых стонов. Закусываю губу, окидывая взглядом проступающие мышцы на внутренней поверхности его бедер, напряженные икры, запавший подрагивающий живот, тяжело вздымающуюся грудь, влажную боковую поверхность шеи. Смотрю ему в глаза, ни на миг не отрываясь, подхватываю руками тонкие щиколотки, развожу его ноги как могу широко, наслаждаюсь видом сверху вниз на призывно открытую промежность, стоящий член, влажную от смазки расщелину между ягодиц. Хорош! Так хорош, что хочется взять его силой, натянуть на себя, причиняя боль, насаживать этой самой влажной промежностью на свой ноющий в предвкушении член, поломать под собой тонкое гибкое тело, наказать за внезапную доступность, упиться вседозволенностью. Пытаюсь унять дрожь, кусаю губы, и опускаю руку между его ног, покрывая пахнущей чем-то одуряюще-сладким смазкой его мошонку, член, ягодицы. Касаюсь ануса, и сам вздрагиваю вместе с ним, проводя пальцем по колечку, разминая его медленно, неторопливо. Крылья его длинного носа побелели, дышит тяжело, смотрит на меня, не мигая, иногда гневно и раздраженно двигает челюстями, прикусывая свой кляп. Я даже дышать не смею, надавливая пальцем на густо покрытое смазкой колечко, преодолевая сопротивление мышц. Мгновения кажутся невыносимо долгими. Проскальзываю внутрь, одновременно судорожно выдыхая всей грудью, от блаженства прикрывая глаза, ощущаю резкую, как разряд тока дрожь по телу. Сладостное, гладкое, неимоверно горячее. Он широко распахивает глаза, пытается отодвинуться, вскидывает разведенные ноги, ерзает, тяжело сопит. Меня же сносит окончательно. Чуть вынимаю палец, ввожу глубже, осторожно скольжу взад-вперед. Он смотрит на меня так, будто готов сжечь одним своим взглядом, упирается ступней в мое колено, замирает. Я добавляю еще палец, неотрывно глядя в его горящие огнем черные блестящие глаза, ловлю проносящуюся по всему его телу дрожь, ощущаю ее в горячих недрах его тела. Еще один палец. Он приподнимает бедра, морщится, но взгляда не отводит ни на мгновение. Все! Я больше не могу! Меня сейчас расплавит под этим взглядом, в этой горячей глубине, взорвет от закладывающего уши напряжения. Я стараюсь не спешить, хотя тело не слушается, все движения будто замедлены, руки-ноги ватные. Вынимаю пальцы, скольжу ладонью с широко растопыренными пальцами ему под ягодицы, подтягиваю его к себе, бедрами между своих разведенных коленей, сам придвигаюсь еще ближе. Он дышит так тяжело, что грудь при каждом коротком резком вздохе будто проваливается, он словно выдыхает из себя весь воздух с каждым вздохом, умирая и оживая вновь. Сжимаю одной рукой его тощую задницу, другой направляю окаменевший от напряжения член к его промежности. На короткий миг скольжу обнаженной влажной головкой по его мошонке, и он срывается — стонет. Протяжно, глухо, сам пугая себя своим порывом. Черт, черт, черт. Это словно погрузиться в кипяток, словно дать стянуть себя миллиардам гладких шелковых веревок, словно войти в горящее пламя и сгореть живьем. Это невероятно! Тугие мышцы тут же охватывают мой член, хотя я ввел только головку, и мне приходится прилагать усилие, чтобы протолкнуться дальше. Он перестал дышать. Вообще просто перестал. Такое впечатление, что сейчас каждая клеточка его тела принимает меня в себя, обнимает в горячих объятиях, сопротивляясь и в то же время жадно подтягивая меня к себе. Я чувствую, что теряю небо и землю, ощущение пространства и равновесия, протискиваясь все глубже. Кажется, что я сейчас разрезаю его тело длинным тонким мечом, врываюсь в него, рву его на части своим нетерпением. Он закусывает стягивающий его рот галстук, зажмуривается, отворачивает голову в сторону. Я не знаю, причиняю ли я ему боль, но остановиться я просто не в силах. Скольжение по шелковой огненной поверхности распаляет меня с каждой секундой. Я сам весь горю, не понимая где я, где он, когда я, наконец, достигну какого-то предела, когда прекратится сумасшедшее биение пульса в охватывающей меня плоти, в моих висках, в кончиках пальцев. Замираем оба. Не двигаемся, не дышим. Глаза закрыты, тела слились вместе, приклеившись друг к другу потом и смазкой. Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я начинаю двигаться. Медленно, не чувствуя ничего, кроме обжигающего пламени в самом чувствительном месте своего тела, постепенно. Несколько длинных, невероятно длинных скользящих движений, несколько громких, сбитых с ритма вздохов. Я открываю глаза и нахожу его под собой. Его унесло не менее далеко. Глаза закрыты, щеки покрыты горячечным алым румянцем, волосы разметались по подушке. Перевожу взгляд выше, замечаю судорожно сжатые пальцы его закованных в наручники бледных рук. На мгновение останавливаюсь, наклоняюсь к нему, провожу рукой по груди. Он распахивает глаза, смотрит на меня совершенно потерянно, долго моргает, словно вернувшись в себя после обморока. Я криво ухмыляюсь, зачерпывая еще смазки, и легонько касаюсь влажными пальцами его сосков. Делаю короткий резкий толчок, снова касаюсь мгновенно набухших сосков. Он стонет, приподнимается, выгибаясь ко мне, насколько позволяют стянутые руки. Я ухмыляюсь еще коварней, прихватывая ему соски пальцами, накручиваю их, легонько тяну, царапаю ногтями. Одновременно все быстрее вгоняю сладко ноющий член в его узкое отверстие, ритмично двигаюсь в нем, посмеиваясь. Одной рукой хватаю его за комбинашку, стискиваю легкую ткань в руке, давая себе точку опоры, чтобы сильнее нанизывать его задницу на свой член, натягивать его на себя. Это стоит того — заходясь в глухом стоне, он выкручивается подо мной от сладкой боли, вскидывает бедра. И, наконец, не выдерживая, крепко обхватывает меня коленями, притягивая к себе, двигаясь навстречу, бесстыдно подмахивая в ответ. Мерлин великий! Во его накрыло-то, а? Я едва успеваю сжать в руке его колом стоящий член, как он туже выплескивает на мои пальцы потоки обжигающе горячей спермы. Я дергаю галстук, стягивающий его рот, и накрываю его губы своими. — Ты — мой! — шепчу между поцелуями. — Ты понимаешь это? Ты — мой! Последние мои слова уже теряются в его приоткрытых губах вместе с моим криком, а я едва не теряю сознание, кончая в его еще более плотно обхватившую меня горячую глубину. Проходит несколько минут, прежде чем я понимаю, на каком я свете и что так бьется под моей щекой. Его сердце. Откуда-то издалека доносится хриплый голос, но я только через пару секунд разбираю то, что он говорит: — А папоротник все равно в какой последовательности закладывать в котел. Взорвется в любом случае. Если вместо синего мха будет ягель. Я смеюсь. Мне как-то уже все равно. Конец.