Вот я

      Бледный луч скользит по нагой спине. Воздух, ещё пропитанный свежестью и зябким холодком утра, щекочет ноздри, щиплет за пятки. На коже цвета топлёного молока робкая полоса света, пробивающаяся сквозь пузырящийся от лёгкого ветра тюль, снова подчёркивает те места, которых аль-Хайтаму хочется касаться ещё и ещё, пока не заучит каждый миллиметр. В таком редком для их дома молчании капля срывается с кончика пряди, чтобы тут же упасть на плечо и скользнуть вниз, по подсвеченному изгибу.       К Кавеху притягивает или тянется он сам — кто поймёт природу этого гравитационного взаимодействия? — и аль-Хайтам безропотно остаётся на этой орбите, даже не пытаясь отклониться или вырваться из захвата неведомой силы, превосходящей любое возможное противодействие в сотни тысяч раз. Взгляд бродит по инородно бледной для широт Сумеру спине, спотыкается на паре крошечных родинок под лопаткой. Аккуратные черты, плавность рук, горделивая стать — всё пройдёт, оставшись листом воспоминаний на одной из бесчисленных ветвей раскидистого Ирминсуля. Неминуем час, когда в уголках глаз пролягут первые морщинки, в пшеничных волосах пробьется седина, кожа постепенно начнёт терять былую гладкость и в конце концов время троекратно заберёт выданное благословение молодости. Всё пройдёт, кроме одного — он всё равно будет смотреть на Кавеха, как смотрит сейчас, — завороженно, безотрывно. Аль-Хайтам знает.       Не от мимолётной красоты плоти так несвойственно трепещет в нём, кажется, каждая клетка, а набат в груди готов вот-вот проломить рёбра от чувств. В Сумеру красоты достаточно: переливающиеся щебетом разноцветные птицы, подпирающая небесный свод величественная зелень и блестящий на солнце золотой песок. Он равнодушен к нечаянному великолепию природы. Живость ума, необузданный гений — вот истинный центр приложения всех сил, что увлекают аль-Хайтама, а цветущее совершенство, от которого он не в состоянии отвести глаз, лишь подтверждало: таких, как Кавех, больше нет и никогда не будет.       — Будь добр, — негромко произнёс он, оторвавшись от подушки, — подойди.       Кавех плавно оборачивается, капли падают на плечи, в них преломляется свет. Он смотрит на строгие черты аль-Хайтама, на острую линию челюсти, о которую, кажется, можно порезаться, на брови, ещё не сведённые к переносице под грузом одному лишь ему ведомых мыслей. В колыбели утра аль-Хайтам выглядит непривычно человечным. Остановить бы время и не дать ему снова стать собой.       — Вот я, — говорит он, сделав несколько шагов к кровати, где в складках одеяла нежится солнце.       Ему нравится фраза — синоним безоговорочной несгибаемой любви. И пусть от пыльной истории, стоящей за ней, у Кавеха невольно щемит в переносице и груди, он всё равно говорит: «Вот я». Как воззванный старец, Кавех так же без каких-либо вопросов или условий всецело отдаётся в чужое распоряжение. Вот он, чего бы аль-Хайтам не хотел.       Он загребает Кавеха, притягивает к себе за талию и приникает ухом к месту, где сердце отчётливее всего. «Тук-тук», — бьётся оно. Аль-Хайтам не только слышит, но и ощущает чуть участившийся ритм. «Тук-тук». Ладони мягко опускаются на голову, медленно спускаются по волосам, ложатся на плечи. Тёплая, ещё влажная после душа кожа приятно греет щёку.       — Я люблю тебя, — почти беззвучно шепчет он, прячась в запахе душистого мыла. Он так боится неосторожно разбить с трудом возведённое хрупкое чувство, что предпочитает лишь глядеть, а если всё же решается прикоснуться, то каждое слово оборачивает в предельную нежность, какую только может породить его грубое естество.       — Даже если наткнусь на проклятие и превращусь в жука? — усмехается Кавех, прищурившись, но тут же осекается. Аль-Хайтам поднимает голову, и брови его ползут к переносице.       — Тогда я сделаю лучший террариум и начну искать способ вернуть тебя. А потом, хоть убивай, никогда не отпущу дальше Караван-рибата.       Кавех моргает и сердце его пропускает удар. Услышал ли это аль-Хайтам? Почувствовал ли?       Не в силах сказать что-либо, Кавех почти захлебывается в приливе чувств, вмиг потрясённый нечаянным откровением. Обычно аль-Хайтам бы закатил глаза, сложил руки на груди, вздохнул, назвал это чушью, выдумками и посоветовал быть реалистом, но сейчас…       Он склоняется, чтобы оказаться вровень с чересчур правильным лицом аль-Хайтама, где между бровей уже пролегла знакомая складка, ладонями скользит по шее и выше, задевая кончиками пальцев мочки ушей, аккуратно кладёт их на щёки. Кавех старается сглотнуть, но горло предательски стягивает сухостью. Едва ли кто-то хоть раз пытался вообразить аль-Хайтама таким — не отстранённым секретарём, чьи эмоции находились примерно в одной плоскости со стражами руин сгинувшей Каэнри’ах, руководствующимся лишь регламентами, инструкциями, расчётами и собственной логикой. Сердце Кавеха бьётся точно пойманная в клетку дикая птица от одной лишь мысли, что только он один может не только представлять подобное, но и держать в своих руках, видеть эту трогательную, практически щенячью преданность, блестящую в глазах.       Будто следующего мгновения никогда не наступит, а сам вот-вот перестанет существовать, Кавех прикасается губами к чужим, отчаянно высекая всё происходящее в мраморе памяти. И ощущает себя крохотной песчинкой, подхваченной ветром бытия и оказавшейся в ослепительном свете счастья лишь по чистой случайности. «Не отпускай меня уже сейчас», — молча просит он, опустив ладонь и шаря ею по складкам одеяла. «Прошу тебя». Наконец найдя край и откинув часть на постель, одним плавным движением взбирается на чужие бёдра.       — Пожалуйста, — едва слышно произносит Кавех в тонкие тёплые губы, внутренне умоляя, чтобы всё не оказалось злым сном.       Тюль надувается парусом, отбрасываемые полутени дрожат на белой стене, сама реальность идёт рябью. Узкие ладони вновь оказываются на его плечах, и вслед за полоской света аль-Хайтам стекает по гладкой атласной шее, припав к пульсирующей жилке, вслушивается в выдохи, срывающееся с приоткрытых губ ласкающим шёлком. Рёбра вздымаются под пальцами. Отведя голову, Кавех подставляется под прикосновения, под россыпь влажных поцелуев по ключицам. Персиковый румянец начинает проступать на светлом лице, и аль-Хайтам на мгновение замирает. Сколь бы упорно он не убеждал себя в обратном, созерцание ему всё же не чуждо.       Кавех нехотя приоткрывает веки. Тело не слушается: под пристальным взглядом каждая мышца изнемогает и жаждет большего, а аль-Хайтам так подло остановился, смотрит, испытывает. Невыносимый. И сам Кавех тоже кажется себе ужасным. Как всё же быстро в нём разливалось потаённое вожделение.       В бездну.       Поджав губы и привстав на колени, он опускает широкую ладонь аль-Хайтама себе на пояс, а вторую на свою щёку и прижимается к ней, вдыхая запах тёплой кожи с едва уловимыми нотами кофе, чернил и специй, что въелись в грубоватые узлы.       — Ну же, — шершавая от многих лет в пустыне рука в его руке скользит по влажной коже, он ведёт её прямо под ткань пижамы, и отступать назад уже поздно, — разве не этого ты желал?       Аль-Хайтам позволяет себя вести ниже и ниже, позволяет поалевшим губам обхватывать подушечку большого пальца, когда проводит по ним, позволяет первобытному инстинкту взять верх, и уже сам чуть надавливает на подбородок, чтобы следом поцеловать жадно, требовательно и проглотить беспокойный вздох, стоит ему коснуться члена.       И так всегда: с Кавехом нельзя строить никаких планов. Даже насладиться благоговейной безмятежностью не получится — тишина ему только снится.       Ладони отпускают его руки, пока язык скользит по острым зубам, и опускаются уже на его пах. Пальцы у Кавеха ловкие, для таких вытащить член из-под пояса — даже не задача. Для таких пальцев обхватить аль-Хайтама и, чуть сжав, провести кулаком до основания, а затем, невесомо касаясь самыми кончиками ногтей по спинке подняться до головки, выуживая уже из него глухое мычание, — сущий пустяк. А у аль-Хайтама пальцы больше, грубее. Аль-Хайтаму трогать Кавеха страшно каждый раз: чуть сильнее нажмёшь, и оставишь синяк. Только Кавех манит, притягивает, подставляется, толкается ему в руку и, растирая по члену выступившую смазку, заставляет хотеть его до исступления, почти до дрожи.       Свободной рукой аль-Хайтам спускает чужие штаны и, проводя вверх по прохладному бедру, сжимает ягодицу, впитывая очередной шумный пьянящий выдох. Кавех на вкус как ваниль: сладкий до горечи на языке. Кровь от него густеет, а мысли путаются в клубок, и всякая логика сдаёт позиции, уступая животному, почти дикому. Аль-Хайтам крепче сжимает зад в своей руке и, разорвав поцелуй, срывает первый стон.       — Приоткрой рот, — горячее дыхание обжигает ухо Кавеха, и тот послушно делает, как велено. Совсем ведь не строптивый, наоборот — покладистый, почему так не может быть всегда?       Аль-Хайтам проводит пальцами по влажным губам, любуясь оттенками красного на молочно-белом лице: алый рот, тёмно-карминовые, почти бордовые глаза под трепещущими ресницами и наливающиеся персиком щёки. Пальцы касаются зубов, затем — языка, и грудь Кавеха вздрагивает. Он прикрывает глаза, обхватывает пальцы губами, обводит их мягким мокрым языком, и аль-Хайтам запинается об очевидную мысль, что вместо пальцев он может представлять, и эта нехитрая догадка заставляет его член ещё острее и чувственнее отозваться на ласку руки, на её волнами чередующиеся поглаживания и сжатия. Это ведь действительно нетрудно представить: как он дразняще жмётся щекой к члену, лукаво усмехаясь и поглядывая из-под светлых бровей, затем, повернув голову, скользит по нему губами, пока не доходит до головки, касается её языком и так мучительно медленно берёт его в жаркий рот, будто нечаянно задевая зубами. И полчища мурашек вгрызались бы в спину аль-Хайтама, изводя его с особой кровожадностью.       Только сейчас его член не во рту, а наливается желанием в руках, сводящих с ума.       Он пару раз толкает пальцы глубже, и не в силах больше ждать хрипло просит:       — Ложись, — ещё немного, ещё хотя бы одна чёртова минута промедления, и он сам повалит Кавеха на постель, не разбирая удобности позы.       Словно чувствуя желание, вскипающую кровь в обычно холодных венах, Кавех отпускает аль-Хайтама без всякого возражения или ехидства, попутно стягивая с себя штаны и прикусывая губу в попытке унять разошедшееся сердце, отдающее гулким набатом у висков. Перина под его спиной кажется мягче самой расшитой подушки Алькасар-Сарая, а нависший изумруд взгляда, почти испепеляющий его, такой насыщенно-глубокий — нигде больше не увидеть.       Кавех сглатывает, тянет ладонь к его лицу, и разве аль-Хайтам может не поцеловать эти кончики пальцев, не ткнуться в руку, не прижаться у к ней? Когда Кавех не противится, ему всё даётся легче: подоткнуть свободной рукой одеяло под поясницу, закинуть чужую лодыжку себе на плечо. Делать всё то, что Кавех хочет, но не произносит вслух.       Сладкий запах мыла щекочет нос, и аль-Хайтам не в силах сдержаться слегка прикусывает тонкую фалангу, пока смоченный палец аккуратно входит внутрь. Чтобы отвлечь хотя бы немного, чтобы выбитый вздох не обратился во всхлип. И чуть сдавливает сильнее, ощущая под зубами очертания костяшек, когда к введённому пальцу добавляется ещё один.       Кавех выгибается в спине, беззвучно хватая воздух, точно выброшенная на берег рыба, и на мгновение замирая с каждым движением внутри себя. Он впивается в подушку, тянет её куда-то вверх, лишь бы занять руку, когда каждый его сустав, как шарниры, практически выкручивает под приливом нахлынувших ощущений. Когда аль-Хайтам берёт его, Кавеху всегда кажется, что душа вот-вот отслоится, не совладав с новыми гранями метаморфоз привычной физиологии: воздух становится тяжелым, почти непригодным для дыхания, и каждое прикосновение рябью дрожи расходится по неподъёмному неуправляемому телу.       А затем аль-Хайтам возвращает его дух на место, в человеческую оболочку, нашептывая, видимо, какие-то древние мантры, потому что за рокотом крови, расплавляясь от накатившей неги, Кавеху мало что слышно. Зато он прекрасно ощущает, как нога соскальзывает с плеча, и аль-Хайтам, надавливая на грудину пятернёй, прижимает его к постели, сминает губы своими, а ему ничего не остаётся, как дрожащими руками обхватить за шею и мучительно растворяться в поцелуе, окончательно теряясь в закоулках собственного восприятия.       И внезапно задохнуться, ощутив его — аль-Хайтама — внутри себя.       Аль-Хайтам умеет ждать, как никто другой. Не торопя, он останавливается, пока Кавех снова не уймёт дыхание, не выровняет его, насколько это вообще возможно. Он поглаживает бок, проходя по рельефу мышц, и мелко целует в висок, обещая: «Всё хорошо». И пока он смиренно ждёт, в слова вплетается всё, чему не находится места при свете дня: какой Кавех замечательный, как он его любит и как ему повезло встретиться с самым лучшим из всех людей в Сумеру, какой бы он занозой порой не был. Он шепчет ему все потаённые признания, и Кавех мало-помалу прижимается ближе — горячий член упирается в низ живота — и уже сам начинает двигаться, сжимаясь вокруг аль-Хайтама.       Поцелуи за ухо, по скуле скользят ниже к подбородку под тихие вздохи, перемежающиеся с зарождающимся стоном, и аль-Хайтам осторожно подаётся навстречу. Миллиметр за миллиметром, отвлекая себя на солоноватую кожу, на жилку, бьющуюся под губами.       Одна рука цепляется за его плечо, а другая — юркает меж их животов.       — Н-ну же, — путаясь в собственном языке, просит Кавех, — не медли.       Вот он — Кавех. Вот он весь: стараешься, обтёсываешь все острые углы и неровности бытия, но он всегда будет недоволен, хмурит брови даже сейчас. Аль-Хайтам усмехается и, напоследок прикусив кожу у ключицы, больше не растягивает своих движений.       От смены ритма Кавеха подбрасывает. Стоит аль-Хайтаму выбрать правильный угол, задевая чувствительную точку, как новый толчок снова и снова швыряет его за грань вновь обретённого здравомыслия. Он ёрзает на подушке, кусает наволочку и кольцом смыкает пальцы вокруг своего члена, насилу двигая непулушной рукой. Жар разливается по телу с каждым шлепком кожи о кожу, и даже уренняя прохлада больше не ощущается — весь сжимается до пределов кровати и хрипловатого дыхания над ним.       Испарина собирается на лбу в каплю и, скатившись по носу, падает на чужое плечо и тут же пропадает, расходясь во влаге, крошечной россыпью покрывшей тонкий изгиб, подсвеченным лучом. Слишком красиво, чтобы сдержаться и не присвоить себе это тело себе хотя бы на миг. Аль-Хайтам тычется губами по щеке Кавеха, пока тот глушит стон в сцепленной зубами наволочке.       — Отпусти, — почти рычит он.       И Кавех отпускает. Вместе с кулаком, что сжимает до белёсых костяшек край подушки. Он уже было тянется к аль-Хайтаму, как тот просовывает руку под его спину и резко усаживает на свои бёдра, от чего Кавех громко скулит, запрокидывая голову, и на секунду заходится крупной дрожью, выгибаясь в крепком объятии.       Член трётся меж животов, и Кавеху больше не за чем помогать себе, так что он цепляется за плечо аль-Хайтама и наклоняет голову чуть в бок, когда тот целует в ложбинку у шеи.       У Кавеха звёзды в глазах от накрывающих ощущений, от аль-Хайтама и члена внутри себя. Звёзды лопаются вспышками сверхновых под веками и рассыпаются в фейерверке искр. Действительность выскальзывает из его пальцев, точно песок, и приходится цепляться за единственного, кто у него есть. С его требовательными поджатыми губами и сложенными на груди руками — единственно надёжную константу в этом безумном мире.       Аль-Хайтам жадно толкается и, точно люфа, впитывает каждый срывающийся с чужих губ стон, пока Кавех отчаянно впивается в плечи, срывается, оставляя на спине жгучие полосы, и снова хватается. И дышит так неровно и рвано, так стонет, кусая опухшие губы, что аль-Хайтам чувствует — вот-вот сам подойдёт к черте и бросится в этот омут с головой. Он обнимает Кавеха крепче, зарываясь носом в волосы, открывает рот, чтобы прошептать, что он уже на грани, но лишь хрипло мычит, не в состоянии произнести ни слова.       Только Кавеху слов не надо: он всё понимает, всё чувствует. Как изменились толчки, как стали более тягучими, как его обхватывают эти сильные руки.       И с каким оглушительным взрывом останавливается время, когда аль-Хайтам вдруг замирает и жар извергается внутри и по животу. Кавех не смеет даже пошевелиться, зависая где-то в подпространстве ощущений, покачиваясь на зыбкой ряби тепла.       Тюль призрачно касается его руки, выводя из забытия. Аль-Хайтам, упершись лбом в его плечо, шумно дышит, а спина под его ладонями вздымается и опускается в такт.       Вот он — Кавех. И вот он — аль-Хайтам. А большее едва ли нужно.       Ну разве что чашка кофе и душ.