Ему нравится фраза — синоним безоговорочной несгибаемой любви. И пусть от пыльной истории, стоящей за ней, у Кавеха невольно щемит в переносице и груди, он всё равно говорит: «Вот я». Как воззванный старец, Кавех так же без каких-либо вопросов или условий всецело отдаётся в чужое распоряжение. Вот он, чего бы аль-Хайтам не хотел.

Ушлый, невыносимый, самонадеянный, отчаянный — и всё это об Авантюрине.

Просто представьте, где он, почему не хихикает с заднего ряда аудиторий, не дурачится, не топчет коридоров кампуса, и наткнётесь на чудовищный вывод.

Кошмары Авантюрина, длинные, крепкие, удушающие и слишком реалистичные, чтобы заподозрить в них сон, сосредоточены не на том роковом празднике Какавы, когда его дома не стало, даже если этот дом, по сути, никогда не существовал фиксированной точкой на карте и в памяти, и не на тех нескончаемых днях, когда он вынуждено забирал жизни других невольников, чтобы продлить свою на ещё один день, а на некогда отчаянной мечте отомстить катиканцам, не жалея ни души.

Это основная из причин, почему Рацио идёт на абсолютно безумный план Авантюрина: статистика его поступков, как бы та не противоречила всем законам математики, нормальному распределению, здравому смыслу, усердно твердит, что авгин добьётся своего. С ним или без него.