Договор

Игорь Матвей паркует машину возле небольшого домика, отстегивает ремень и остается сидеть в тачке. Руки на руле, пальцы выбивают нервный ритм. Губа закушена, и взгляд то и дело скользит в сторону калитки, окрашенной синей краской.  — Ты, бля, так нервничаешь, будто мы не к мамке твоей приехали, а банк грабить.  — Отличная идея, кстати. Только давай грабить разные банки, — тут же угрюмо отзывается Чудик. — А че не вместе? — А подельников вместе не сажают. А, ну конечно. Даже пошутить, блять, нормально никак, все надо просчитать. Душнила выебистая. Мой. А раз мой, надо как-то успокоить этот нервяк. — Если передумал, то можем нихуя не говорить. Ты ж не обязан. Сам решил, сам передумал. Скажем, что я тут в качестве твоей моральной, чисто дружеской поддержки, — пожимаю плечами, потому что мне реально поебать, кем он там меня своей мамане отрекомендует. Хоть ковриком прикроватным. Я-то ведь знаю правду, а на мнение остальных мне теперь насрать.  — Не передумал. Просто… хорошая ли это идея? Вот так сразу… всем? Не проще ли… не знаю, чисто семье сперва. А эти левые люди… — Если мама твоя с ним мутит, то он уже не левый, че. У меня отчим есть, лет с десяти меня воспитывает. Че он, левый мне, что ли? Нет же. — Но я то уже взрослый для отчима! И вряд ли меня воспитывать кто-то будет… — Вот именно, Матвей. Воспитывать тебя уже поздновато, поэтому пошли, признаемся твоей маме, что дрочишь ты исключительно на гейскую порнушку и это, хули, уже не переделать. — Ты такой… придурок, — фыркает Матвей, но заметно расслабляется. — И я не дрочу на гейскую порнушку. — Никогда? Пиздишь!  — Вообще не смотрю порно, — отнекивается почти на автомате и краснеет. Как же, не смотрит он, ага. — Так, вернемся домой, будем вместе смотреть порно. Я тебе покажу свои любимые, а ты свои… — обещаю я. И организм тут же заинтересованно отзывается на эту идею шевелением в штанах. Интересно, а спать мы будем тут с Чудиком? В одной комнате? Скрипит ли там кровать? Какие, блять, правила приличия, когда приводишь в дом парня? — Идем, — уверенно кивает Чудик и распахивает дверь.  Матвей вытаскивает с заднего сиденья пакет с продуктами и пивом. Выхожу на улицу и, обогнув тачку, встаю рядом с ним. Он тянется, берет меня за руку, сперва просто, а потом, чуть помедлив, переплетает наши пальцы. Вздыхает и шагает вперед так, словно там его палач ждет.  — А ты своим как рассказал? — спрашивает он тихо. — А я и не рассказывал. Тормозит так резко, что я в него чуть влетаю, и в пакете в его руке жалобно звякают бутылки и банки.  — Не рассказал? — распахивает на меня свои глазенки Чудик. — А как же… — Если так важно, расскажу. Вместе поедем и познакомимся. Хоть завтра.  — Я не… давай сперва с моей разберемся. Если от меня сегодня откажется семья, то хорошо бы хотя бы одних родителей сохранить и оставить в неведении.  — Не ссы, кто ж от тебя откажется, образцовый сынуля? Уверен, у тебя и кружка с такой надписью есть, — хмыкаю я, а Чудик краснеет. Бля, че, и правда есть? Со двора слышатся голоса. Огибаем дом, и нам навстречу выбегает толстенькая такса, заливисто лая и норовя попасть под ноги. Смешные они, эти сардели на лапках. Поднимаю башку и оглядываю сидящую за столом компанию. Уже знакомая мне сестра Чудилы рядом с полноватым мужичком с намечающейся лысиной. Женщина средних лет, которая никем, кроме Чудилиной матери быть не может. А рядом с ней — мужик. Светловолосый, в очках. Подтянутый и довольно моложавый. Со смутно знакомыми чертами лица. Только подумать, где я его уже видел, я не успеваю. — Матюша! — восклицает женщина, вскакивая навстречу. Подбегает, коротко обнимает Чудилу и бросает на меня взгляд. А затем палит куда-то за плечо Матвея. — Я уже звонить хотела, потеряла тебя. А это… — кивает в мою сторону, продолжая вежливо улыбаться. — Это Игорь, — представляет меня Чудик. — Мой… друг.  Окей. Ну ссыканул — и ладно, я не настаиваю. Улыбаюсь мамане и, по привычке, хочу протянуть руку, но она оказывается все еще зажатой в лапе Чудилы. Ленка это тоже замечает. — А че, Игорек, как маленькая девочка, может потеряться? — смеется она и тут же подмигивает мне. — Нет, — качает башкой Чудик и начинает краснеть. — Я неправильно выразился. Ага. Бывает. Словами через рот — это не просто, ебать. Это ебать, как сложно. — Игорь не просто друг. Он мой парень.  О, оказывается в тишине все эти сверчки-жучки-кузнечики реально звучат охуеть как громко. А я думал всегда, что это типа спецэффект такой киношный. Поворачиваю башку и встречаюсь взглядом с Матвеем. Киваю ему коротко и, чуть улыбаясь, ободряюще сжимаю пальцы. Типа, не ссы, прорвемся. Страшное уже позади, все сказано вслух, хули.  — А-а… я… — лепечет маманя, так и застыв перед нами. — Я гей, ма. Всегда им был. И никакой девушки у меня не было, так что я никогда тебе не врал.  — Не гони! — взвизгивает Ленка, поднимаясь из-за стола. — Это сосед твой, комнату у тебя снимает, а не… ты не пидор! — Лена! — краснея, цикает на нее мать. — Прекрати, а не то… — Че прекрати? Матвей у нас чувство юмора отрастил, только хреновое, походу, — усмехается она. — Хорошая попытка, братишка, попробуй еще разок.  — Я не шучу, — упрямится Матвей. — Надо быть терпимее. Да, мам? — тихо, почти вкрадчиво спрашивает он.  Маманя выпучивает глаза, а потом сдувается, кивает коротко. И еще раз, уже увереннее. Поворачивается ко мне и с натянутой улыбкой выдает: — Здравствуй, Игорь. Очень приятно… — Мам, да прекращай. Гонят они. Матвей просто услышал, что у Кости сынок из этих, и тоже решил. А то как же, не ему одному все внимание будет! Игорь — сосед его, я с ним уже знакома. Он ко мне клеиться пытался, — хмыкает Ленка. — Пришлось осадить, напомнить, что я замужем, — спешно добавляет наглая девка, вцепляясь в плечо своего мужика, словно он вот-вот ринется отстаивать честь супруги. А он, к слову, даже жрать не перестает. Матвей коротко рычит, а затем ставит на землю звякнувший пакет. Хватает меня за ветровку, тянет на себя и целует. Сперва — показательно. А потом сам теряется, целует глубже, требовательнее и настойчивее. Так, что по договоренности такое и не сыграешь. Голодно и жарко. Приходится его тормознуть, потому что вряд ли парниша мечтает быть спешно оттраханным на виду у родственной толпы.  — Тссс, тормози, — шепчу я еле слышно ему на ухо, разорвав поцелуй. — Ты же не хочешь… — Опа, Гарик. А ты хули тут забыл? — раздается голос Демона за моей спиной.  Оборачиваюсь и наблюдаю лучшего друга собственной персоной, а рядом с ним — Никита. И внезапно становится понятно, хули этот светловолосый мужик показался мне знакомым. И развернувшаяся драма приобретает элемент комедии.  — Дарова, — киваю я, все еще прижимая к себе Чудилу. — Знакомься, Матвей. Это Димон, друган мой. Я тебе про него рассказывал. И Никита. Матвей — Это какой-то звиздец! — шипит Ленка. — Олег, идем. Я не собираюсь в этом цирке педиков участвовать. Это заразно, походу, не хватало еще, чтобы ты мне через час заявил, что у тебя теперь на мужиков стоит! Сестра бешеной фурией проносится мимо меня, даже не глядя. По дуге огибает парочку парней, застывшую за нашими спинами. Во дворе снова повисает тишина, которую внезапно нарушает Костя. — Рита, присядь, пожалуйста. Никит, ты калитку хорошо закрыл? Демон не убежит? — Да, все в порядке, пап.  Я стою столбом, и в голове мелькает мысль — а не дохуя ли для одного дня? Каминг-аут, гнев сестры, ошалевшая мать — это было как-то ожидаемо. А вот этого… Я не могу перестать бросать взгляд на парня с чуть курчавыми светлыми волосами. Никита. Это юмор такой у вселенной? Я предполагал, что однажды пересекусь с этим парнем, которого невзлюбил сразу, как узнал о нем. Но почему именно сейчас-то?  — Угли готовы, кажется, — выдает Никита, а затем подходит ко мне и тянет руку. — Приятно познакомиться, Матвей.  — Угу, — киваю я.  Идем к столу и садимся, будто только что тут не развернулась драма. Будто Ленки тут и не было. И она не верещала про вирус гейства, стремительно охватывающий округу. Мама сидит, уставившись в свой стакан. Зато ко мне тянется еще одна рука. — Приятно познакомиться, Матвей, Игорь. Я Константин. Можно просто Костя.  Киваю. Одной рукой нашариваю на столе пустой стакан и бухаю туда красное вино. Не люблю вино. Красное, к тому же. Ленкино пойло. Но сейчас надо. В голове орет сигналка, что теперь придется тут заночевать. Пофиг. Если что — будем спать в машине.  Моя рука все еще сжимает руку Игоря. Странное ощущение. Будто мы срослись в месте переплетения наших пальцев. Ему, наверное, неудобно. Правша, как-никак. Но он молчит и не пытается вернуть себе конечность. Только периодически оглаживает мою ладонь большим пальцем.  — Извини, Кость. За Лену. Она немного… — Сука, — вырывается у меня. — Немного сука.  — Матвей! Нельзя так о сестре! — шипит мама. — Не позорь меня!  Молчу на это и делаю щедрый глоток красного пойла. Хотя можно было бы достать пиво из пакета, что остался лежать на земле. Игорь, словно читая мои мысли, просит своего друга: — Димон, не в службу, а в дружбу… Парень, которого я прежде обделил своим вниманием, встает и молча идет к брошенному пакету. Короткие русые волосы, скуластый, немного угрюмый. Шрам на брови. Сутулится. Чуть ниже Игоря и не такой здоровяк на его фоне. Объективно, Игорь куда симпатичнее. Перевожу взгляд с него на Никиту и успеваю заметить, каким взглядом тот провожает своего парня. Так смотрят даже не влюбленные, а напрочь растворенные в других люди.  — Игорь, а давно вы знакомы? С Димой, с Никитой? — спрашивает Костя, пытаясь, видимо, как-то поддержать беседу и сделать вечер менее неловким. — Димона с пеленок знаю. Мы ж с одного района, и в садик один ходили, и в школу. И в шараге вместе учились потом. А Никитоса… как он переехал к нам, получается. Игорь чуть запинается, видимо, не желая озвучивать вслух место и обстоятельства знакомства с Никитой. Наверное, это бы стало для мамы финальной каплей. Узнать, что новый парень ее сына когда-то спал с сыном ее нового парня. Санта-Барбара, у меня для тебя сюжет, забирай, снимай. — А с Матвеем вы еще не были знакомы? — спрашивает Костя уже у своего сына.  — Нет. Игорь… не так давно переехал. Еще не было возможности всем… пересечься. Там… — Матвей, — внезапно встревает мама, нацепившая на лицо неестественную, дрожащую улыбку. — Не поможешь мне в доме? Там надо… Не придумав, что именно надо, она нетерпеливо встает, отряхивает юбку, затем складывает пальцы в замок и опускает руки перед собой. Чисто учительский жест. Нехотя выпускаю руку Игоря и тоже поднимаюсь. Ладони как-то странно холодно сразу. Неуютно. Иду за мамой в дом, чувствуя, что с каждым шагом теряю с полгода взрослости. И в двери зайду уже тринадцатилетним пиздюком, которого вот-вот отчитают за тройку по химии.  — Матвей, — с улыбкой начинает мама, — скажи, пожалуйста, что все это несерьезно… Ты же… ты же хороший мальчик. Всегда был хорошим. И девочки тебе всегда… — Мам, — твердо говорю я, стряхивая с себя странное возрастное наваждение. — Ты хоть раз видела, чтобы я домой девочку привел? Хотя бы раз? — Но… — Я никогда не испытывал влечения к женщинам. Мне нравились парни. Всегда. — А почему… молчал? — Дай-ка подумать… потому что геи — вселенское зло? Потому что «Матвей, не смей меня позорить»? Потому что, какой мерзкий человек Антон и как он разбил сердце своей матери? У меня и в мыслях не было тебе признаваться. Никогда. До тех пор, пока ты сама не сказала о терпимости.  Молчит. Поджала губы и смотрит куда-то в сторону. На лбу собрались морщинки, а в уголках глаз — слезы. — Мам, почему чужого сына ты приняла, а своего не можешь? Внуками тебя Ленка обеспечит, а я… можно я просто буду любить, кого хочется, а не кого надо? — Ну уж! Прям так сразу и любить! Это же… он же… Вы и знакомы-то всего ничего! — выпаливает мама и тут же осекается. Как будто не уверена, что для моей ситуации этот аргумент приемлем. Игорь же не девочка, чтобы это сработало. А правил для таких союзов, как у нас, она не знает. Нету методички с приемлемыми фразами.  — Мам, — я пытаюсь улыбнуться, — вы с папой на дискотеке познакомились, а через полгода уже свадьбу сыграли.  — Там другое было!  — А по мне так одно и то же.  Молчит. И я стою рядом, не торопя ее сказать что-нибудь еще. Выдать свой вердикт. Честно выжидаю минуты три.  — Где… где я ошиблась, Матюш? Где проглядела, что ты такой вырос? Машинки у тебя были и солдатики-пистолетики. И одежки Ленкины на тебя не натягивала никогда. И в музыкалку не пихнула, как Надька своего Антона… — Мам, ну не начинай, а. Не было никаких ошибок. Это не зависело от тебя. И даже от меня. Такими рождаются, мам.  Вытирает слезы из уголков глаз, вздыхает тяжко и все еще не смотрит на меня.  — Это из-за огурцов все.  Гляжу на нее удивленно. — Каких огурцов? — Соленых. И свежих. Я всю дорогу, пока беременная тобой ходила, огурцы ела. Вот теперь и… Смеюсь. Громко, в голос. Смеюсь и обнимаю всхлипывающую маму.  — Глупости какие, мам. Боже… огурцы! Мааам… И она, кажется, тоже смеется. Или плачет. Или все вместе. С улицы доносятся голоса, и я мягко отстраняю маму и заглядываю, наконец, ей в глаза.  — Ну что, мне собирать вещи из дома?  — Чушь-то не городи всякую… С Ленкой я поговорю потом. Она просто… — Ну, я и не надеялся, что меня поймут все и сразу.  Поправляет юбку, одергивает кофту. Проходится пятерней по волосам. Стирает влагу из-под ресниц. Мама в несколько коротких жестов снова превращается в маму. Привычно строгую, с учительской выправкой и взглядом «доставай дневник».  — Еще поглядеть надо, что там за Игорь у тебя такой. Он из хорошей семьи? А работает где? В автомастерской, да? Матюш… — Что? — Это… ты уже не передумаешь, да? — Да. Кстати, Игорю очень понравился твой лимонный пирог.  Щеки мамы алеют, но она тут же берет себя в руки. — На пирог еще заработать надо. Вот забор мне почините, там и посмотрим! — фыркает она, пусть еще не совсем отошедшая от новостей, но уже более спокойная.  Улыбаюсь почти расслабленно. Конечно, маму будет периодически клинить. Она будет пихать мне фотки дочерей своих бывших коллег, чтобы переманить на сторону добра. Будет вздыхать и осторожно спрашивать, не передумал ли я. Но то, что она хоть и со скрипом, но все-таки приняла меня, это уже многое. Больше, чем то, на что я мог бы рассчитывать раньше.  Наверное, за это следует сказать спасибо Никите. Если бы он не был сыном Кости и маме не пришлось отрепетировать свою терпимость на нем, неизвестно, как бы оно все обернулось. И решился бы я заявить о себе вот так, громко и показательно?  Возможно, однажды я даже скажу свое спасибо вслух, когда буду убежден в том, что между ним и Игорем нет не то что искры, а даже малюсенького дымочка.  Кто бы мог подумать, что я такой ревнивый. Игорь Казалось бы, ситуёвина нарисовалась ебанутенькая. Чудила, маманя его. Сестрица с приветом. Никитос с Димоном тоже тут. Но меня, почему-то, не парит это все даже. Вроде. Ну пиздец. Ну бывает. Мы ж с Горок, привычные уже.  Потому спокойненько попиваю апельсиновый сок и трещу с папаней Никиты. Интересный, оказывается, мужик. И пошутить не дурак, и попиздеть может о чем угодно.  — Автомат, конечно, удобная штука, но я на механике учился. Роднее как-то. Автомат расслабляет, а механика в тонусе держит, хуй знает, как объяснить. Типа, заснуть не дает, отвлечься.  — Да, я понял, как ни странно. Я тоже учился на механике, но никогда не водил авто. Не мое.  — А мы с Димоном вместе сдавали, на втором курсе, в восемнадцать. Но отчим мне свою «ниву» редко давал, даже когда права получил. Боялся, что мы ее бухие ебнем, а ему работать надо. Хотя я бухой за руль — ни-ни. Потому и не пью пока. Мало ли, Чудила скажет домой ехать. Цежу сочок, как на утреннике. А пиво греется.   Никита, снова пробормотав что-то про угли, встает и идет к мангалу. Демон чуть качается вслед за ним. Как магниты, когда их оттягиваешь друг от друга, а они снова слипаются, если расстояние не слишком большое. И это меня тоже не парит. Нет ни обиды, ни зависти, ни желания испытать такое же. Потому что, наверное, у меня уже так же. Руку, которую Чудик сжимал, все еще холодит без его ладони. И приближение его со спины я чувствую скорее на мышечном уровне, чем слышу шаги.  Чудик с маманей возвращаются за стол, прерывая нашу с Костей беседу про автомат и механику. Матвей тут же нащупывает под столом мое колено и коротко тискает его. Шифр вроде понятен. «Я на взводе, но все заебись, живем». А после — тянется и достает из пакета банку пива. Щелкает ключом. Я уже хочу шепнуть ему, что пивас с вином мешать — хуевая идея, но он ставит ее передо мной. Молча. Значит, домой мы сегодня точно не едем. Можно расслабить булки окончательно.   — Игорь, а где вы… ты… работаешь? О, родительский допрос. Я о таком ток слыхал и в кино видел.  — В мастерской на Фрунзе теперь. А вы? Учитель, да? — а хули, ей меня можно допрашивать, значит и в обратную сторону тоже. — На пенсии. Бывший учитель русского.  — Слыхал где-то, что учителей бывших не бывает, — выдаю я с усмешкой.  Костя и Демон тоже хихикают.  — У нас тоже учил… тельница была. И сына звали Матвей, — вставляет он. — Башковитый пацан был. Щас это звучит типа «умный», но в школе его так звали, потому что башка была, как тыква. Мать Чудика косится на Демона с вот этим вот учительским взглядом, выкупающим курильщиков и хулиганов по морде. Тяжко с ней будет, походу.  — Руками-то работать умеешь? — спрашивает маманя у меня, и я давлюсь пивком. Она же не?.. — Молоток удержишь?  Молоток? Это че, типа прикол какой-то или ей прибить чет надо? Дочу, например. От неловкого пиздежа нас спасает Никитос: — Ребят, тут нужна ваша помощь. Вскакиваем все трое, как по команде. Хотя вчетвером у одного мангала возиться — хуйня идея. Но можно перекурить чутка.  — Мама хочет, чтобы мы завтра починили забор, — поясняет Матвей тихо. Рука в моей руке чуть дрожит.  — Говно-вопрос. Починим.  — Она пирог испечет, лимонный.  Ну вот. А привези Матвей девку, осталась бы маманя без забора. Не боров же Ленкин его бы чинил. Или Чудик сам бы полез? — Неловко как-то, да? — спрашивает с улыбкой Никита, не уточняя, почему именно неловко. От того, что мы с ним спали, или от того, что Чудик признался? Или от сеструхи с ее ором? Или от мамани, которая все еще не выбрала: орать или принять и плакать?   — Да, твою б маму сюда, — с усмешкой добавляет Димон. Никита смеется, Матвей хмурится. А я вспоминаю ту ураганистую мадам, что встречал у Никитоса на хате.  — Зачем? — спрашивает Чудик удивленно.  — Ну, мама бы шутковала, привлекала внимание и превращала неловкие ситуации в фарс, — пожимает плечами Никита. — Она в этом деле мастер. — А ты… ну, то есть, то, что твой отец с моей… — О, нет, меня это нисколько не трогает. Родители развелись по обоюдному согласию, без скандалов и прочего. Так что не переживай. А тебя это волнует? Что Рита с моим отцом? — Нет, — пожимает плечами Чудик. — Это нет.  И чет мне начинает казаться, что неловкость снова возвращается. Прям в двойном объеме. Чудик же не?.. Нахуй всю эту ебалу. Заебало кругами ходить. Лучше сразу все решить, оптом, хули. И с Димоном, и с Никитой, и с Матвеем. В конце-концов, я ж, выходит, все это закрутил. Так что мне и хлебать теперь.  И я собираюсь сделать то, что Гарик бы никогда не сделал. Решить вопрос не кулаками, бабками или трахом, а словами через рот. — Короче, бля. Чтобы ебли мозга никакой не было, догадок всяких и прочего. Матвей, да, это тот Никита, про которого я говорил. Но ты был прав тогда, да все, хули, правы были. Это все были обидки детсадовские. А с тобой уже иначе все. Никитос, я тебе говорил уже. Ну, что не прав был тогда. Никита кивает, спокойно пожимая плечами, типа «пох, забили», и деловито раскладывает по решетке мясо.  — Дим… Друг бросает на меня привычно тяжкий взгляд. Тот самый, под которым хочется чет такое пиздануть, чтобы потом попиздиться по-братски. Не сильно, пару раз по еблету, разок по почкам. Чисто для души. Но тут такого точно не надо. Хотя, взбодрили бы всех, че. — Я… Бля, обычно слова сами наружу рвутся. Ну, шутки-прибаутки там и прочее. А щас надо ж не шуткануть. А че сказать-то? Сорян, что я типа в парня твоего влюблен был? А оказалось, нет? Это даже в башке звучит ебано, вслух — тем более. — Да понял я, — бросает Демон, пихая меня в плечо. — Хули с тебя взять-то, с ебантяя. И ток теперь я понимаю, что все-таки меня мандражило. А щас отпустило. Вот вроде не пиздели дохуя, не мусолили, а парой фраз все расставили по местам. Но легче. И, наверное, ток щас я реально не как Гарик себя чувствую. Не еблан-блядун с Горок. А кто-то нормальный. Ну, более-менее нормальный.  — Маратыч в курсе? — спрашивает Димон с улыбкой. Я замечаю, что он ваще стал больше улыбаться, и не как обычно, криво, а как раньше, в детстве. Когда, несмотря на ебаного папашу, еще был обычным Димой, а не Демоном.  — Чего? Что я теперь полнокомплектный пидор и с парнем живу? — усмехаюсь я. Ну, не все сразу же, бля! Все, кроме Матвея, ржут, а он пихается локтем в бок, оскорбленно пуча глаза. Сгребаю его в охапку и, обняв со спины, кладу подбородок на плечо. — А хули ему говорить-то? Он вечно все про нас знает, еще до того, как сами поймем.  Теперь смеемся только мы с Демоном. Никита вежливо улыбается, а лица Матвея мне не видно. Зато он кладет свои руки поверх моих и вовсе не для того, чтобы их спихнуть.  — Знаете, че? — приходит мне в башку шикарная мысль. — А поехали все на какой-нибудь сплав? Маратыча с Анькой возьмем, бухло, палатки, и три дня будем ебашить по лесу. Я Чудика обещал свозить. Вы на гитарах будете лабать, костер-шмастер, все дела. Димон нам хавку наготовит, да? — А от тебя какая польза, бля? — огрызается Демон, все еще не привыкший, что кто-то знает про его кулинарные таланты.  — В смысле? Без меня ж скука смертная! А еще я отсосать могу… Матвей кашляет, Демон бросает на меня «ща уебу»-взгляд, и ток Никитос продолжает жарить мясо. — Яд, бля! Если змея укусит. Но это предложение ток для Чудика. Персональное.  — Ты бесишь, — шипит он, дергая плечом. — Я тебя тоже люблю, Чудила.  И я понимаю, что впервые произнес эти слова вслух. Вообще кому-то. Я никогда не хотел вот так прямо признаться Севе и тем более Никите. А тут оно так легко выскользнуло само… И похуй, что кто-то рядом и слышал. Плевать на все. Чудик чуть разворачивается в моих руках и смотрит прям в глаза. И я по нему вижу, что вот это ему щас и нужно было услышать. Чувствую, как он по-настоящему расслабляется в моих руках. Мой.  Стискиваю его крепко, наслаждаясь теплом. Все прочее, прошлое дерьмо, терки с предками и вообще все ненужное отходит на второй план. А я просто наслаждаюсь моментом и ощущением чего-то нового внутри, будто чет переменилось. А перемены — это же всегда к лучшему, да?