Удивительные приключения Рафаила, падшего ангела, на земле и на небе

Он явился из лесу. Стояла ночь, глухая и беззвездная, какие нередко случаются на исходе зимы. В такие ночи в этих краях было особенно пустынно и глухо. На постоялом дворе все давно уже уснули – и хозяева, и редкие гости, и прислуга. Один только привратник в своей сторожке уныло клевал носом да периодически проверял фонарь, поставленный прямо на окне на случай, если кого-нибудь занесет сюда нелегкая – случай почти исключительный, поскольку дорога пролегала высоко в горах. И тем не менее, сразу вскоре за тем, как в долине, в деревне, до которой было еще полдня пути, церковный колокол пробил три раза, окрестности огласились легким цокотом копыт, а затем кто-то постучал в ворота, негромко, но настойчиво. Сторож подхватил лампу и, сонно моргая и кутаясь в теплый шарф, отодвинул небольшую заслонку. - Кто идет? – хрипло спросонья выкрикнул он. - Одинокий путник, ищу ночлега, - ответствовали из-за ворот. Слуга повыше поднял лампу, освещая лицо молодого человека, одетого в слишком легкий для такой погоды плащ. Лицо это было худым, с резкими скулами и морщинками у рта, выдававшими эмоциональность натуры, тонкие губы кривились в усмешке, не то язвительной, не то горькой, а длинный с едва заметной горбинкой нос покрывали россыпи прозрачных веснушек. Сторож уже потянулся было к засову, когда что-то подозрительное привлекло его внимание, и он вновь вперил взгляд в лицо позднего гостя. Ну конечно, глаза! Глаза, и впрямь, были удивительные – широко распахнутые и совершенно желтые, точно у кошки или змеи, с поперечным вертикальным зрачком, который при приближении лампы превратился в узкую нитку. Путник отвел со лба несколько кудрявых прядей темно-рыжих волос и продолжал как ни в чем не бывало: - Я озяб, и конь мой устал и хочет пить. Пожалей хотя бы животное! Сторож колебался, и молодой человек, с тяжким вздохом пробормотав: "Да чтоб тебя, от самой Палестины ведь берёг!", щёлкнул пальцами - и в воздухе закружилась золотая взвесь. После этого сторож сразу почувствовал к нему расположение, и, когда гость опустил ресницы, на миг даже подумал, что перед ним - ангел, какими их изображают на церковных фресках. Сняв тяжелый засов, сторож отворил одну из массивных половин дубовых ворот, и молодой человек тотчас легко, будто не чувствуя мороза, иглами пронзающего воздух, и смерзшихся комьев земли под ногами, прошел во двор, ведя под уздцы лошадь, такую черную, что в темноте ее едва можно было разглядеть – бока ее были взмылены и блестели в скупом свете фонаря. Вновь затворив ворота, сторож проводил постояльца в дом и разбудил хозяина и его жену. Хозяйка, бывшая заодно и кухаркой, разогрела остатки ужина, а сам трактирщик, краснолицый крепыш в надетом второпях наизнанку ватном халате, спустился вниз приветствовать гостя и узнать, нет ли у того особых требований. Гость от еды учтиво отказался, испросив только места для ночлега и заботы о коне, и, пока готовили комнату, сидел у камина, протянув длинные ноги к огню, и задумчиво смотрел на пламя. Вскоре хозяин вновь спустился проводить его к месту отдыха и заодно отметил, что нарочно выбрал гостю комнату потише и поспокойнее, чтобы тот мог без помех отдохнуть с дороги. - Здесь вас никто не потревожит, спите хоть до обеда, - сказал он с такой гордостью, будто привел постояльца в княжеские палаты. На деле же это была довольно тесная комнатушка по цене княжеских палат: располагалась она у самого ската крыши, вследствие чего потолок в ней был скошен, а из мебели здесь наблюдалась только небольшая кровать да низенький стол с кувшином. Впрочем, спать, равно как и задерживаться здесь надолго молодой человек не собирался. - Эти хлопоты напрасны, я уйду на рассвете, - сказал он и, видя подозрительность во взгляде хозяина, добавил: - Ночь застала меня в пути, а я еще сегодня должен был добраться до деревни. Хозяин на это только покачал головой. - Вы, по всему видать, не местный, - сказал он. – Но сама Всевышняя надоумила вас завернуть сюда, на свет моей лампы. У нас в округе не принято путешествовать ночью, и уж тем более, - спускаться в деревню. - Давно ли? – весьма натурально удивился гость. - Да, почитай, уж три года. Именно столько времени я, не жалея масла, жгу по ночам свою лампу в сторожке – говорят, эта тварь боится огня и не может выносить даже вида свечи. - А что за тварь? – продолжал спрашивать гость. Глаза трактирщика оживленно заблестели. - Вы, молодой господин, будто с Луны свалились. До самой Эйдинской крепости идет молва о том, что в наших краях неладно. Едва только случится в деревне какая-нибудь помолвка, в ту же ночь является огромный зверь, оборотень или призрак, и убивает жениха. А сам, принявши его вид, прелюбодействует с молодой женой три дня и три ночи. На исходе же третьего дня вновь перекидывается зверем – и в окно. Только его и видели. А от жениха после одни кости находят где-нибудь в овражке... Со следами гигантских клыков. Гость поморщился. - Бабьи сказки, - фыркнул он. - И вовсе не сказки, - немного обиделся хозяин. – Сами вскоре убедитесь, если задержитесь здесь на какое-то время: дочка старосты как раз выходит замуж на новой луне. В деревне только и разговоров, что о волчьей свадьбе. Правда, кое-кто считает, что в этот раз зверь не явится. - Почему же? - с деланым равнодушием спросил гость. - Потому что, говорят, он у нового старейшины на посылках, - понизил голос хозяин, чрезвычайно довольный тем, что нашел новые уши для сплетен. - Разиил трясётся за свою власть. Как его выбрали, так всё и началось. Истребил всех хоть на что-нибудь способных мужчин, одни старики, почитай, остались в деревне, не считая молодого Товии... Ну, покойной ночи, ежели вы не впечатлительны. А то прикажу окурить комнату пассифлорой? - Ни к чему. Меня такие истории смешат – и только, - отказался гость. Едва за хозяином закрылась дверь, скучающее выражение лица гостя сменилось сосредоточенным. Бросив на постель свой вещевой мешок, он принялся извлекать из него разные свертки – часть из которых была завернутыми в тряпки кинжалами, другая – мешочками с травами, третья – амулетами всех вер и конфессий. Кинжалы он осмотрел, снова тщательно завернул и сложил обратно в мешок, туда же отправились травы. Следом разбору подверглись амулеты – часть из них он рассовал по карманам куртки, часть надел через голову на шею, произнося подобающие случаю заговоры. Последним он надел амулет собственного изготовления, на одной стороне его были выгравированы два сплетенных между собой ангельских крыла, а на другой – латинское "Р", первая буква его имени. Трактирщику он представился Рафаилом – ведь должны же были его хоть как-нибудь звать, невзирая на его не вполне человеческую природу. Сказать по правде, он был лишь наполовину человек, а наполовину - демон, то есть, обладал даром бессмертия, как и все оккультные существа, но лишь для него одного этот дар стал сродни проклятию. Когда-то в незапамятные времена Рафаил принадлежал сонму ангелов, и исходил вдоль и поперек все райские тропы, однако Великая Небесная Война закончилась для него изгнанием на Землю. Как всякая беспокойная душа, он продолжил свои странствия и здесь, но в последние пару веков его прибежищем всё чаще становились эти гористые туманные земли. Он уже привык думать о них как о своем доме – именно поэтому возвратился сюда по первому зову. На этот раз добираться пришлось издалека, и причиной его возвращения был тот самый пресловутый монстр, рассказом о которым хотел его напугать трактирщик. Рафаил нарочно слукавил перед хозяином, чтобы вытянуть из него побольше информации. Первые сведения о звере, терроризировавшем глухую деревеньку в долине, он уже получил раньше, из длинного и очень запутанного письма. Письмо было подписано советом деревенских старейшин во главе с Разиилом. Оно долго гуляло по свету и застало Рафаила в Палестине, откуда он тотчас отправился на зов о помощи. За последнее столетие он сильно поистратился на чудеса, так что добираться пришлось самым обычным человеческим способом – долго и отчасти мучительно: путь включал себя поездку на верблюдах, путешествие на корабле, на котором Рафаила мутило почти всю дорогу, и в последние несколько недель – на лошади. О том, что деревню терроризирует не какой-нибудь волк, а настоящий монстр, сомнений у Рафаила почти не было. Это существо пытались подкарауливать, но оно обладало, к звериной силе и жестокости, поистине человеческой хитростью или изворотливостью. Поговаривали, что деревня проклята, и что монстр – сам дьявол. К кому еще было обратиться несчастным селянам, как не к ему подобному. Ведь Рафаил был наперсником Люцифера с первых дней - и Пали они тоже вместе, плечом к плечу. На этом, впрочем, их пути и разошлись. Люцифер хотел власти и получил ее. Рафаил же не интересовался особо ничем, кроме звезд. С Земли большинство из них было даже не видно. И все равно, едва опомнившись от Падения, он тотчас поднял взор к небу, которое было для него отныне навсегда потеряно, и вперился в светящиеся точки. Другие демоны, замечая в нем эту мечтательность, презирали его, и он платил им тем же. Однако его работу никто не спешил взять на себя – пребывание на Земле считалось делом грязным и неблагодарным. На Рафаила махнули рукой. Немногие из тех, среди кого он жил в последние тысячелетия, знали его тайну. О том, кто он такой на самом деле, догадывались лишь единицы. Даже верный оруженосец Мюриил, с которым они не раз прежде делили угол на постоялых дворах, оставался по-прежнему в неведении – впрочем, для оруженосцева же блага. Закончив с осмотром оружия, лекарственных трав и защитных амулетов, Рафаил провел ревизию чудес. Одно он истратил, чтобы попасть сюда - теперь их осталось всего пять до следующего визита в Ад, где он смог бы запросить ещё. Пять чудес – достаточно, чтобы безбедно прожить на Земле несколько месяцев, и слишком мало для борьбы с чудовищем. Подсев ближе к свече, заботливо оставленной ему хозяином, Рафаил еще раз перечитал письмо. Он не мог быть до конца уверен в природе монстра. Если это оборотень – то почему одни утверждали, что видели волка, другие – тигра, третьи – козла?.. На такие метаморфозы способны были только демоны. Что, конечно, усложняло дело. Ведь победить оборотня можно и серебром, и амулетами, и самыми простыми заклинаниями, тогда как на демонов действует только одно заклятие, составленное на основе его имени. Но прежде, чем демон выдаст свое настоящее имя, он может нанести значительный урон противнику, а всю деревню - сравнять с землёй. Скорее всего, придется его спровоцировать. А это значит - потратить на него чудо. Что неминуемо привлечет к Рафаилу внимание Ада, у которого все чудеса наперечёт... Н-да, ситуация. Внизу его точно не погладят по головке, если узнают, что он выступил против коллеги, ради того, чтобы помочь людям. Такое занятие прилично только ангелам – но эти высокомерные ублюдки и вовсе предпочитали держаться в стороне от Земли. Не считая, разумеется, тех моментов, когда требовалось, по заданию Всевышней, припугнуть их: сжечь дотла несколько городов, наслать голод или мор. Отношения с ангелами у Рафаила не складывались, точно так же, как и с коллегами из Ада. После Падения он окончательно перестал находить с теми и другими общий язык. Да и сами ангелы, по его наблюдениям, были ничуть не лучше тех, кто Пал – все, за исключением одного… Впрочем, даже тот один… Единственный… Они с ним виделись так редко… Сердце уколола привычная тоска. Затолкав ее поглубже, Рафаил задул свечу и со стоном опустился на постель – долгая поездка верхом давала о себе знать. И тотчас застонал еще громче, ощутив спиной голые доски под промятым соломенным тюфяком. - Проклятье! – выругался он. С тем же успехом он мог лечь у дороги, положив под голову камень. Как не вовремя заканчиваются чудеса… И, не успев даже додумать эту мысль, он уснул сном праведника, каким может спать только тот, чья совесть чиста. Как известно, демон с чистой совестью – это речевой и логический парадокс. Рафаил и здесь отличался от остальных представителей ада. Сама судьба назначила ему стать изгоем… Утром, ощущая себя на удивление бодрым (что говорит как в пользу сна на жесткой постели, так и сна вообще), он простился с хозяевами и двинулся в путь. Отдохнувший конь тоже шел веселее, несмотря на явную нелюбовь к горным тропам. Так что к полудню Рафаил был уже в долине: солнце так и не пробилось сквозь пелену и хмарь, однако пастушьи сторожки курились дымком – пришло время обеда. Рафаил проехал мимо, не задерживаясь: он был равнодушен к пище и легко обходился без нее уже несколько столетий. В последний раз он плотно обедал в Риме, когда Петроний только начал подавать в своем ресторане устриц, к восторгу одного Ангела, который… Нет-нет, нельзя об этом думать… Но в последнее время воспоминания пробуждались всё чаще. Словно что-то наплывало на душу – стоило лишь теплому ветру коснуться щеки, дернуть его за выбившуюся из-под капюшона рыжую прядь… Вот и сейчас память застигла его врасплох… Рафаил втянул носом воздух – и сразу понял, откуда взялись все эти полуистершиеся образы прошлого. Конечно, всё дело в запахе. Он спешился и, оставив коня пастись у дороги, свернул к небольшому лесочку, темневшему неподалеку. Достаточно было сделать несколько шагов, чтобы увидеть их. Те цветы. Целая поляна! Маленькие, белые, не обладающие особой красотой – только хрупким ароматом. Удивительно, название их он давно позабыл, а запах мог узнать из тысячи... Цветы, которые росли вдоль восточной стены Эдемского сада… Любимые цветы его Ангела. Рафаил подошел ближе и остановился. В долине было тепло и влажно. Шелковый зелено-белый ковер ластился к его ногам. Он снова потянул носом и подумал отчего-то: "Рассветные". Как первый луч солнца провозглашает начало нового дня, так и эти цветы были вестью о том, что зимняя стужа окончательно отступила. Уже не в первый раз сердце его забилось быстро и глухо, словно у больного лихорадкой - но демоны, он знал, не подвержены никаким болезням. Этот недуг испугал его. Так происходило всякий раз – стоило лишь немного дольше обычного засмотреться на звёзды – или, вот как теперь... Он поспешно отогнал от себя мысли о Рае, как бы ни были они приятны, и сердцебиение сразу стало успокаиваться. Это лишь подтвердило его подозрения: Рай опасен и может нанести ему серьезный вред. Рай потерян - и следует навсегда забыть о нём. И все же, склонившись, он сорвал один цветок и спрятал его за пазуху, под нательную рубашку. После чего быстрым шагом вернулся на дорогу, вскочил в седло и поторопил коня. День начинал клониться к закату - на поляну тянуло туманом из низин, он змеился по земле и, поднимаясь вверх, складывался в очертания ангельских крыльев.