Меж серых панелек

Под кроссовками шуршит опавшая листва, на улице моросит мелкий дождик и неторопливо плетутся по своим делам сонные прохожие. Садик, школа, университет, работа — общепринятый цикл, коему по инерции следую и я. Красный лист клена пролетает перед глазами, ведомый порывами ветра. Провожаю его траекторию взглядом, невольно сравнивая с собой: как и лист лишь двигаюсь по течению, не выбирая направления. Безразлично. Холодно. Пусто. После — старость и поликлиники. Хотя до преклонных лет вряд ли суждено мне дожить с подобным образом жизни. Надеюсь, и не доживу. Не то что до старости — до следующего этапа. Листок кружится в воздухе и легким порывом вновь оказывается возле меня. Бездумно ловлю за черешок и кручу между пальцев. Прошло еще два месяца. Еще два месяца я существовал. Нет, точно не жил. Разве это можно назвать жизнью? Обычные серые будни, ныне не разбавленные выпивкой, весело смеющимися друзьями и хорошим настроением вследствие нетрезвого состояния. Я прихожу домой, лениво спорю с мамкиным хахалем, открываю учебники, глядя на страницы, но не читая написанного, а после ложусь спать, прижимая к себе подушку и считая от безысходности секунды, что, конечно, не помогает избавиться от душных мыслей. Ненавижу себя. Ненавижу того человека, которым стал. Стал? Хмыкаю, выпуская из рук листок и продолжая движение. Был. Наверняка где-то внутри я всегда был конченым социофобом, не приспособленным к жизни в обществе. Просто раньше получалось делать вид, что это не так. Что я способен шутить тупые шутки, которые шутят все. Ржать с них, как будто это действительно смешно. Называть друзьями людей, которые отвернутся в любой момент и кинут разлагаться в ближайшей яме. Которые, по факту, и не знают тебя — видят только маску клоуна, что никогда не покидает лица в их присутствии. А, возможно, при любом удобном случае еще и всадят нож в спину с бронебойным: «Ну, сам виноват». Виноват. Всегда я. Если все вокруг так неустанно твердят как приговор, быть может, правда в нем и есть? Так и дохожу до школы, в которую меня перевели в последний, одиннадцатый, класс. Вздыхаю и быстро миную длинные коридоры, всегда наполненные массой школьников. Они дурачатся, толкаются, бегают и скачут, и их неизменно много. Не переношу столпотворений. Ненавижу, когда вокруг меня много людей. Ненавижу, когда цепляют руками и плечами. Не помню, когда стал так сильно избегать обыкновенные прикосновения. Открещиваться от них, как от вселенского зла. Желать сбежать домой от толпы и разговоров. Проблема в том, что бежать мне некуда, потому что дома у меня, по сути, и нет. Есть место жительства. Это разное. Непутевый отец бросил меня, друзья больше не маячат на горизонте. Я сменил школу, потому что не хотел, чтобы они видели, кем я стал. Оборвал все связи, исчез из их жизней, хотя и не уверен, что все они заметили отсутствие. Мне не нужны ни жалость, ни сожаления, ни чья-то мнимая поддержка. «Все будет хорошо». Смешно. Не будет. Еще один глубокий вдох перед входом в нужный кабинет. Ничего. Фух. Ничего, пережил вчерашний день, переживу и сегодняшний. — Привет! — радостно восклицает Олька, дружелюбно махая руками. Невысокая и светловолосая, с карими глазами и всегда стильно одетая — она не может вызывать дурного впечатления. Приветливая и добродушная, вместе с тем простая и веселая. Но я не переношу то внимание, которое приковывается к моей персоне, когда она так громко извещает всех присутствующих о новом прибывшем. Крепче впиваюсь в лямку рюкзака, впериваясь взглядом в пол и спешно минуя первые парты. Но, проходя мимо нее, все же отвечаю: — Привет. Даже криво улыбаюсь вдогонку и сажусь за свое привычное место — последнюю парту. Не знаю хорошо это или плохо, но класс у нас небольшой, состоящий из пятнадцати человек. Хорошо, потому что одноклассников не особенно много, я могу спокойно сидеть поодаль один: свободных столов предостаточно. Есть, чем дышать вдали от людей. Плохо, потому что одноклассников не особенно много и каждый может позволить себе уделять чересчур много внимания всем учащимся. Сперва ко мне не цеплялись. Понятия не имею, что именно мать наплела директрисе, когда подавала документы, но с первого дня меня не обхаживали и в душу не лезли. Классная руководительница представила одноклассникам, я успешно проигнорировал их заинтересованные порывы перед новым лицом в их укомплектованном обществе, и как-то слишком донимать меня не стали. Думаю, образ мрачного и нелюдимого хиккана мне присудили с первого дня. Смысл к такому лезть? Неинтересный. Скучный. Знаниями я тоже особо никогда не блистал. Однако с течением времени пообвыклись и их участия в моей жизни стало больше. — Лех, дай пять! — за парту передо мной падает Славик, вытягивая ко мне ладонь. Едва в лицо ей не тычет. Морщусь. За ним, естественно, устремляется и Сема — местный дуэт Бибы и Бобы. Гогочут, глядя, как я лишь смотрю в ответ. Прямо и неуклонно. Интересно, когда я вел себя подобным образом, окружающие тоже считали меня додиком? Забавно, пиздец. Ага. Вмазать бы. Крохотные мозги на место вправить, а то за наличием огромного пространства вокруг постоянно куда-то съезжают. — Леш, ну Леша-а-а, ну дай, — тянет Славик, склоняясь ближе и строя притворно расстроенную гримасу. — Жалко, что ли? Личное пространство нарушено. Ненавижу. Чуть отъезжаю на стуле назад, скрещивая руки на груди и вскидывая брови. — Ой, какой ты душный, — Сема надувает губы. — Будь проще — и люди к тебе потянутся. — Ну! Никто не любит мрачных челов из сериалов. Вот взять того же Сквидварда — кому он нахуй сдался? — О-о-о, опять ты «Губку Боба» пересмотрелся, чепух. — Слышь, сам ты чепух. Отвлекаются от меня, гогочут и наконец-то находят себе новый источник для развлечений — двух одноклассниц, подкрашивающих губы. Тырят помаду, Славик пытается накрасить Сему. В общем, дурачатся под смех подруг. Я же придвигаюсь назад, впиваюсь пальцами в джинсы на бедрах. Слышу, как открывается дверь, и скашиваю взгляд на проем. Сердце замирает. Жду. Да, я, блять, тоже еблан. Знаю. Просто… это выше меня. В кабинет заходит одноклассник, и я лишь долю секунды скольжу по нему взглядом, быстро смещая внимание на окно. Боковым зрением вижу, как он приветственно жмет всем руки, обнимает одноклассниц. Смеха в кабинете становится больше. Легко перетягивает интерес окружающих на себя. Мне не следует. Не следует, но я возвращаю взгляд на него, в профиль стоящего ко мне. И сжимаю руки чуть сильнее. Довольно-таки высокий, наверное, на пару сантиметров выше меня, семнадцатилетний парень с подтянутым телосложением и восхитительно-синими глазами, в которых я нахожу бескрайние океаны, бушующие и умиротворенные. И да, точно, волосы. Его блядские волосы синего цвета длиной до скул. Прямые и наверняка чертовски мягкие. Правильные черты лица, греческий нос. И как же красиво он улыбается. Свитшот Lacoste цвета васильков, белый воротник рубашки под ним, черные джинсы и новенькие фирмовые кроссы. Хоть сейчас на фотосет для журнала. Упираюсь лбом в ладонь, прикрывая глаза. Мало мне упиваться своей бесперспективностью во всех аспектах жизни, так еще и одноклассника сюда же приплел. На его фоне моя безнадежность увеличивается стократно: Кирилл разносторонний и общительный, всегда в кругу людей и безбожно красивый. Ко всему прочему, адекватный. В сравнении с ним я выведенная черным маркером матерная надпись на стене, не отмытая и не перекрытая только потому, что ее не заметили. Ха-ха. Охренеть, до чего я докатился. Ляпнул бы мне какой-нибудь выскочка пару месяцев назад, как я буду себя позиционировать и о чем думать, я бы рассмеялся и, возможно, двинул бы сходу в лицо. А сейчас нихрена не смешно. Поднимаю взгляд, лицезря, как Олька обнимает Кирилла за плечи, как ее волосы ерошит Виталик — длинный паренек, который делит с Кириллом парту. Наверное, с Виталиком он общается больше всего — по крайней мере, по моим скромным наблюдениям. Кирилл смеется. Бархатисто так. Приятно. Все внутри перехватывает. Ключевая патовость донельзя абсурдных обстоятельств в том, что даже если бы Кириллу нравились парни, то это был бы кто угодно, но не я. Вся моя жизнь — одна запятнанная, замазюканная страница. Листу с безупречным каллиграфическим почерком рядом с ней не место. Я слишком явно осознаю наши положения. Не такой я тупой, как обо мне думают окружающие. Тяжело быть честным с самим собой, когда все настолько нелепо. Но я, кажется, чуть-чуть влюблен в него. Пройдет. Все проходит. Наверное. Надеюсь. Надеюсь? На что мне, нахрен, вообще надеяться в этом блядском мире? Звенит звонок, и все дружно выравниваются за партами. Стягиваю капюшон черной толстовки, потому как по неким идиотским правилам я не имею права сидеть на уроке в таком виде. Учителям он не нравится. Ебнутые люди. Они просто не знают, что значит покидать свой маленький мирок, сотканный из разочарования и безнадежности, и оказываться в огромном мире, состоящем из одиночества и ненависти к самому себе и окружающим. Кстати, Кирилла учителя недолюбливают. Особенно наша классная руководительница, которой претит эдакое окрашивание волос, неподходящее учебному заведению. Кирилла любит только физик, потому что парень, хоть и бывает слишком своевольным, может относиться к предмету серьезно. Математичка раздает листки с самостоятельной работой. Что ж, среднячок, как и всегда. Как будто кого-то это ебет. Матери плевать, пока ее не вызывают в школу по неуспеваемости. Даже удивлен, что настояла на продолжении обучения, а не выперла на улицу со словами: «Пиздуй работать». Ехидная усмешка клокочет внутри. После урока иду за школу, чтобы покурить. Пахнет дождем, озоном и мокрым асфальтом. Потрясающе. Настолько, что пару мгновений, прикрыв глаза, глубоко вдыхаю свежий воздух, а после тянусь к пачке ментоловых сигарет, вытаскиваю одну и пытаюсь поджечь, но зажигалка, будто решив мне за что-то отомстить, не срабатывает. Чуть дальше в компании Виталика курит Кирилл. Marlboro. Он всегда курит Marlboro. Хочу подойти и попросить прикурить, но вовремя замираю. Какой-то тупой секундный порыв из прошлого. Как будто могу просто приблизиться и вести себя как адекватный человек. Разговоры разговаривать и обсуждать внеклассные увлечения. Кирилл, примечая короткое движение, поворачивает голову и смотрит на меня, на что лишь крепко стискиваю челюсти. Встречаемся взглядами всего на секунду, а воздуха словно и не было вовсе. И я готов, готов смотреть в ответ и топиться в красоте и отчаянии, но Кириллу это, очевидно, неинтересно: его внимание возвращается к однокласснику. Незачем мне так глупо пялиться. Отворачиваюсь, снова чиркаю колесиком зажигалки и подношу небольшой огонек к сигарете, раскуривая ее. Зажигалка снова заедает, и я откидываю ее в стоящую рядом урну, медленно вдыхая в себя дым и боковым зрением наблюдая, как к Кириллу подходят ребята из параллели. Они смеются, а я тут — и меня словно нет.