Меж серых панелек

Неделя томится в повторяющихся и неизменно медлительных днях. Как будто само время рассыпается на крупицы, и я собираю по одной, перекладывая в новую чашу, заполняя и считая по секунде. Как только останавливаюсь, начинаю по сто тысячному разу крутить в голове события минувших дней, жалея, что не храню под подушкой пистолет, которым можно было бы вынести треклятый мозг и наконец остановить бесконечный процесс. Вероятно, застрелиться — самая простая и безболезненная смерть. Куда более приятная, чем длительное разложение. И в этом неразборчивом бардаке также думаю о Кирилле. Наверное, я просто болен, неизлечимо болен. Впервые за долгое время открываю беседу с одноклассниками в Телеграме. Перехожу в профиль Кирилла, у которого на заставке стоит арт в стиле киберпанка. Копирую имя пользователя и ввожу в поисковую строку в недавно скачанном назад Инстаграме. Сначала, конечно, залипаю на свои старые фотки. Самое давнее и наиболее примечательное — фото с Темой. Стоим довольные, расправив плечи на фоне костра, искрящегося яркими всполохами в позднем, затемненном лесу. Невольно улыбаюсь. Следующее — с ним же, Андрюхой и Русом, но тут вообще по стандарту: с пафосными лицами, стаканчиками в руках и жестами с загнутыми безымянными пальцами и знаками «V». Пьянющие, хотя по изображению и не скажешь, что прям совсем в хлам. Картинка с Ленкой: полуразмыто смеюсь, обнимая подругу. Снова с Темой. В компании рандомных ребят на левой хате — большинство из них и не вспомню. И несколько последних — я один. Располагаюсь спиной к объективу на берегу реки на фоне алеющего рассвета, смазанно прохожу мимо камеры на даче одного из бывших одноклассников и подпираю капот черного Фиата, скрещивая руки на груди. Тяжесть прошлого обрушивается на плечи вместе с нахлынувшими воспоминаниями. Выдыхаю, сворачивая давно неактивный профиль. Этого всего больше нет. И быть не может. Смещаю фокус внимания, открывая страничку Кирилла. Сердце замирает, чтобы после громко удариться в ребра. У Кирилла чертовски красивые фотографии: атмосферные, яркие, живые. И он на них какой-то совершенно невероятный. Сидит с гитарой в темноте на лавочке, подсвечиваемый телефонными фонариками. Обнимает Ольку со спины; девушка широко улыбается, скрещивая указательный и большой пальцы в знаке сердечка. Стоит напротив старинного замка, пихая руки в карманы. На море — без футболки, отчего вдыхаю глубоко и невольно задерживаю воздух в легких, впиваясь взглядом в подтянутую фигуру с рельефными полосами пресса. Белые волосы красиво развеваются на ветру. А сзади — темные волны, высоко вздымающиеся над поверхностью. Я почти слышу шум, с которым они врезаются в песок, чтобы после откатиться назад и с новой силой разбиться о берег. Залипаю дольше положенного, но все же вынуждаю себя пролистнуть ниже, где парень обнимает за плечи двух девчонок, высунув кончик языка и сощурив один глаз. Следом — видимо, из девятого класса в компании множества одноклассников и одноклассниц. Класс был большим, а теперь вижу лишь несколько знакомых лиц на фотографии. Снова фотка с Олькой: девушка на ней совсем мелкая. Подросла немного за пару лет. Еще парочка забавных, дурашливых изображений с парнями и девчонками. И пара снимков из Рима. Падаю спиной на кровать, откидывая телефон в сторону и прикрывая глаза. Я же не отлипну. Буду сидеть и пересматривать, пока не затру до дыр. Поэтому Инстаграм удаляю. А после скачиваю снова. За окном среда, и никуда идти мне решительно не хочется, посему валяюсь в затемненной комнате, лениво листаю донельзя нудную книгу, через силу вынудив себя отложить телефон в сторону. Не помню, о чем она, хотя, вроде, уже на пятидесятой странице. Может, написать Кириллу? Бред. Что мне ему вообще писать? Выползаю на кухню, где натыкаюсь на мать, тоскливо склоняющуюся над чашкой кофе. Выглядит устало и глубоко несчастно. Сердце ощутимо сжимается в груди. И вдруг меркнут все те годы, что она забивала на мое существование, словно я никогда и не был частью ее жизни. Словно стереть меня из памяти все равно что забыть тупой, бессюжетный сериал, идущий по стандартным каналам. Я должен ее презирать. Игнорировать, как прямой ответ на аналогичное отношение. И я так и поступаю. Но сейчас, когда вижу ее разбитой, мне становится тоскливо и неуютно. Виновато. Разве я виновен? Отец, напиваясь, избивал так, будто я лично приложил руку к безрадостному финалу его истории, давным-давно обреченной на провал. Каждое утро после этого он жалел, обязался не пить больше и не помнил о том, как винил меня в уходе матери. Я не понимал причин, не знал, где нужно было поступить иначе. Молчал, выслушивая импульсивные приговоры, пока не понял: моей оплошности в закономерном исходе быть не могло. И тогда отпустило. Тогда чужой пьяный словесный мусор стал тем, что не трогает ничего внутри — потоком второсортной брани, лишенной смысла и истины. Крепко сжимаю челюсти. У матери, очевидно, произошло нечто нехорошее. И, очевидно, мне до этого нет дела. Но… Все же подхожу, опускаюсь на стул рядом с ней, меня не замечающей. — Что-то случилось? — негромко спрашиваю я. Женщина резко дергается, глядит большими испуганными глазами, едва не расплескав давно остывший кофе. Успокаивается, уводя взгляд в сторону. — Нет, — отстраненно качает головой она. — Нет-нет, задумалась. Ну и окей. Встаю, намереваясь покинуть кухню до времен, пока тут не станет свободно, но мать судорожно подхватывается следом, сжимая в руках края халата. — Леш… И что-то в груди обрывается в этот момент. В горле встает мерзкий ком горечи. Уйти. Я должен уйти. Не хочу слушать пустословия, что она собирается швырнуть мне в лицо с упованием на видимость чистосердечного признания. — Прости меня… — шепчет женский голос. Ну все, поздно. Рушится. Рвется. Прижимает неподъемной силой к полу. — Я была молодая и напуганная. Я не хотела оставлять тебя. Так вышло… Так просто сложилось… Мечется из стороны в сторону взглядом, словно от вины не может посмотреть на меня. Порывисто вздыхаю, пихая непослушные руки в карманы. Я… мог бы простить? В моменте? Бессрочно? Это глупо и неправдиво. Но я хотел бы, чтобы было честно? Я так запутался. Это необъективно. Мои мысли сейчас необъективны. Поступки — тоже. А мать. Она продолжает что-то сумбурно тараторить. Обнимает меня, вынуждая замереть и перестать думать вообще. В нос ударяет яркий запах фруктового шампуня и кофе. Столь далекий аромат, нежданным потоком влетевший в мою жизнь, выбив себе проход с ноги. Вдыхаю глубже. Детство опускается на плечи, но не бременем и не тяжестью — теплотой. Мне словно шесть лет, я совсем крохотный в мягких руках мамы, а она красиво улыбается, целует в лоб и нежно читает сказки, поправляя одеяло на моих ногах. И я… Я не отвечаю на объятия, с силой сжимая руки в карманах в кулаки. Просто не отстраняюсь, потерянный в давно забытом моменте.

~

Выкидываю в заполненную доверху пепельницу Егорки бычок и возвращаюсь в комнату, где падаю на кровать, подкладывая руки под шею. Мысли, ленивые и полусонные, отказываются анализировать не только недавнюю ситуацию, но и вообще что-либо. Пытаюсь думать, воспроизводить, а в голове мелькают лишь рассеянные образы больше похожие на миражи, нежели на действительность. Перевожу взгляд на темное окно, примечая на стекле блики от светильника. На улице уже практически безлюдно, было бы неплохо прогуляться и проветрить разум. Еще лучше — пройтись с кем-нибудь, кто не станет задавать вопросов, на которые у меня нет ответов. Кто не будет сетовать на холод, перегоревшие фонари, усталость и безмолвие. Усмехаюсь, прикрывая глаза и позволяя себе представить нереалистичную, но привлекательную картину. — Леша! — истеричный крик матери заставляет вздрогнуть, и я рывком подхватываюсь на ноги. На автомате дергаю дверь на себя, в несколько шагов преодолеваю узкий коридор и распахиваю следующую крепким толчком. Металлическая ручка врезается в стену с характерным резким звуком. Глаза быстро привыкают к яркому освещению. В зале, вжимаясь в подоконник, стоит моя мать, у ног которой валяется разбитый на несколько частей мобильный телефон. Егор, глубоко дыша, опускает взметнувшуюся вверх руку, злобно глядя на женщину. Издалека ощущается запах дешевой водки, распространяющийся от него и расстилающийся по помещению. В груди застывает чувство, схожее с потоком ледяной воды, забивающим горло. Оно жжет легкие и ребра. Но не лишает разум способности связывать все действия в логической последовательности.

~

Пять лет назад. Голос мамы, звучащий из соседней комнаты, срывается на крик, и я под звук отдаленного звона стекла срываюсь с места, едва не спотыкаясь о край ковра. В небольшой родительской спальне полный бардак: вещи разбросаны, плафон настенной лампы разбит, осколки бликуют на полу. Мама, сидя на краю кровати, обнимает себя руками и плачет, а папа нервно измеряет шагами помещение. От него сильно разит спиртом, но на это я, конечно же, внимания не обращаю. Сердце бьется быстро-быстро. Вдохи тяжелые. Ноги не слушаются, наливаясь свинцом. — Ты что, сука, творишь?! — кричит папа, заваливаясь плечом на стену и потирая пальцами переносицу. Наверное, все еще надеется, что происходящее — нелепый сон. — Это что ты?! Что ты такое творишь?! — вскакивает с пружинистого матраса мама, указывая на меня пальцем. — Посмотри, ты же его напугал! Чувствую, что трясет. Что воздух застревает в горле и не достигает легких. Не может быть все настолько плохо. Они… они не серьезно. Это случайность, ошибка. Пару минут — и оба успокоятся, перестанут орать и втаптывать друг друга в грязь до непростительных отметок. Пару минут — и ничего непоправимого не произойдет. — О нем ты думала, когда гробила нашу семью, ебясь с кем попало? — сжимая руки в кулаки, рычит папа. Оглушающее осознание бьет под дых: может быть и хуже. Он заносит руку для удара, и мама снова то ли кричит, то ли грозится судом, я не уверен. Не задумываясь, подаюсь вперед, перехватывая здоровенный отцовский кулак. Отмахивается от меня, глядит с неприкрытой злобой, вызывая режущее ощущение, что я становлюсь центральной фигурой конфликта, и резким движением отпихивает в сторону. Ударяюсь спиной и затылком о стену и падаю на пол, неудачно выворачивая руку. На долю секунды глухой, короткий вскрик заполняет помещение, а после все стихает. Все, кроме звона в голове. Мама все так же испуганно глядит то на меня, то на мужа. В глазах папы появляется просветление, и я почти уверен, что он наконец-то понимает, что собирался сделать. Я больше не кричу — я давлюсь кровью. Тихо шиплю, чуть приподнимаюсь и снова падаю, пытаясь отплевываться от жидкости с металлическим привкусом. Папа смещается ближе, низко склоняется и взволнованно осматривает. Касается пальцами моего затылка, и я рассеянно наблюдаю за движением его руки, сухой и чистой. — Я ухожу! Я подаю на развод! — сбивчиво произносит мама, медленно пятясь назад, к дверному проему. — Это апогей всех твоих выходок! Ты поставил эту точку! Папа что-то отчаянно отвечает, но, видимо, мама слишком сильно напугана, чтобы остаться. И это последнее, что я запоминаю прежде, чем погрузиться во тьму: то, как она уходит, даже не обернувшись.

~

Смотрю на мать без сожаления и сочувствия: я знаю, что значит происходящее, потому что все то, что происходит сейчас, не новая история, а повторение старой. Она нашла себе кого-то получше, и ей надо было уйти. Но Егор. Это Егорка, который пристрастился к алкашке, и реакция которого может быть невменяемой и опасной для жизни. Ей нужен был щит. Нужен был тот, в кого мать сможет вцепиться когтями и вытолкнуть на свое место. Ха-ха. Сожаления? Прощение? Упираю ладони в бока и порывисто смеюсь, привлекая к себе внимание обоих. Синхронно оборачиваются на меня, и если в глазах Егора я вижу недоумение, сменяющееся гневом, то в широко распахнутых глазах матери — страх. Не из-за действий Егора, не из-за моей неуместной реакции, а перед будущими событиями. Ей надо, чтобы я сделал, чтобы решил, иначе ее утренняя пьеса потеряет всякий смысл и придется разбираться и выкручиваться самой. Пха-ха-ха. Кто бы сомневался. Кто бы, блять, сомневался. — Смешно тебе, утырок? — пьяно рычит мужик, подаваясь в мою сторону. Появляется острое желание не уклоняться, чтоб как следует вмазал, чтоб я получил за свою беспечность и неадекватное желание довериться тому, кто уже бросал тебя, едва выдался удобный случай. Вместо этого перехватываю руку Егора и заламываю за спину. Бью ногой под колено, вынуждая рухнуть на пол. Егор материт меня, а я выворачиваю его руку еще сильнее, отчего бесящий пиздеж превращается в болезненный крик. Еще чуть-чуть, всего пару градусов — и будет вывих плеча. — Знаешь, она ведь уйдет от тебя, — с усмешкой говорю я. — Она все еще может найти кого-нибудь получше, — широко улыбаюсь. — Знаешь, она всегда делает это, всегда уходит. Отпускаю руку мужчины, и он заваливается на пол всем телом, кряхтит. Напускное веселье сменяется отвращением. Вот же… кусок мерзости. Сам не понимаю, как ударяю ногой в его бедро, вызывая очередной громкий вскрик. Стискиваю челюсти, уводя взгляд в сторону. И, не оборачиваясь на мать, выхожу из зала. Возвращаюсь в комнату, на автомате распихиваю вещи по рюкзаку и небольшой дорожной сумке и выхожу на улицу. От нагрузки ломит невосстановившееся тело, но… кого ебет чужое горе, правильно? Мою мать? Дела ей нет. Снова кинет как ненужную псину. Внутри вдруг так пусто, что даже думать ни о чем не выходит. И я лишь стою под светом мутного фонаря и глубоко дышу свежим воздухом, наблюдая, как слабые полосы света разрезают ночную темноту.