Меж серых панелек

Теплые солнечные лучи приятно согревают, прорываясь сквозь осеннюю прохладу. Небольшой компанией неспешно приближаемся к парку аттракционов, и я в душе не ебу, что здесь делаю. Закрутилось все странным образом быстро: ребята подошли ко мне, обсуждая олимпиадные задания, Кириллу позвонил его брат и тот, перекинувшись с младшим парой фраз, предложил пойти в парк. А я… я должен был отказаться, но не придумал ни одной объективной причины. Просто кивнул и двинулся за ребятами следом. Должен заметить, что брат Кирилла потрясен. Нет, не потому что сейчас идет и на всю улицу напевает расфоршенные в соцсетях песни, не имея ни малейшего смущения перед окружающими, а потому что действительно прикольный пацан. Да и внешностью вышел: здоровенные ясно-голубые глаза, черные густые ресницы, светлая кожа и чертовски милая улыбка. Прям ангел, а не ребенок, но на громкие слова не скупится: только попробуй упрекнуть в непристойном поведении, так сразу и отлетишь, наповал сбитый ответной недружелюбной реакцией. Хотя Кирилла слушается — не без уважения к старшему брату. Кирилл треплет волосы мальчишки, тот смущенно откидывает руку и бурчит, что прическу портить не надо. А сам смеется, обрадованный вниманием. — Слушай, — Саша выравнивается со мной. Кусает губы. — А у Лены нет парня? Просто диалог. Ничего страшного. Раз не слился, то теперь работай ртом по одному из предназначений — произнесению слов. Тем более, делать это несложно: Саша не нарушает границ моего личного пространства, сохраняет дистанцию, а потому, невзирая на лишнее внимание, чувствую себя относительно комфортно. — Ну, она же сказала, что нет. — Она красивая, — краснеет Саша. — Может, мне попробовать к ней подкатить? Вспоминается сразу Андрюха. И Рус. Морщусь, отбрасывая неприятные моменты. — Я бы не советовал, — прямо отвечаю, пробегаясь взглядом по желтым деревьям. — Но можешь попробовать. — Не советовал бы? А почему? — А потому что Леша сам собирается, — неожиданно возникает рядом с нами Кирилл с широкой, но напускной улыбкой. — Предупреждает. — И в мыслях не было, — качаю головой я. — Мне показалось, вы близки. Были. — Слушай, так, может, тогда дашь номерок? — Саша теребит пальцами края куртки. Отказывать причин у меня нет, потому вытаскиваю телефон, несколько раз тыкаю по лагающему тачскрину. Становится вдруг невыносимо неприятно: чувствую себя последним бомжом на фоне Кирилла, что спокойно может менять телефоны по мере выхода новых моделей. Дурацкое наваждение. Спешно диктую номер и прячу смартфон поглубже в карман. — Ты че там, блять, завис? — зло восклицает Макс, поворачиваясь к нам. — Иду, иду, — бормочет Саша. — Спасибо. Витька, брат Кирилла, тем временем шумно смеется, обнимая в знак приветствия знакомых девчонок. А мы с Кириллом остаемся вдвоем поодаль от остальных. В горле пересыхает. — Мы с Ленкой хорошо общались раньше, — говорю, глядя прямо перед собой, но не особо различая происходящее. — Была своя компания. А потом все развалилось. Произношу неосознанно, фактически бездумно и на удивление естественно. Не жду искренней вовлеченности Кирилла в диалог, но он тем не менее спрашивает: — Почему? — непринужденно и легко, как само собой разумеющееся. Вопрос простой, однако простого ответа к нему у меня нет. — Были свои причины. Выходит уклончиво и обобщенно. Кирилл хмыкает, качает головой. — Кажется, ты сильно расстроил свою подругу. Вероятно, так и было. Я ушел без прощаний. — Я много кого расстроил. — Понимаю, — вздыхает Кирилл. — Но ведь можно все исправить. Коротко оборачиваюсь на собеседника, омраченного диалогом. Нет, не в нашем разговоре дело. Дело в чем-то внутри Кирилла. С кем-то поссорился? О чем-то сожалеет? Впрочем, всем нам есть, о чем сожалеть. В конце концов, люди не роботы, чтобы не ошибаться. — Исправить вряд ли. Можно понять. Принять. Прошлое изменить невозможно. Но в будущем всегда можно поступить иначе. Кирилл несколько секунд идет в задумчивом молчании, после усмехается, оборачиваясь на меня. — Иногда ты говоришь ахуенно умные вещи. И я усмехаюсь в ответ, опуская голову ниже, дабы за капюшоном скрыть обдавшие теплом щеки. Сердце стучит. — Но рассказывать причин не хочешь? — Не хочу, — выдыхаю и ощущаю, что, подкупленный приятной атмосферой, могу изъясниться лучше, полноценней. — Но… если тебе, правда, интересно, дай мне время. — Что ж, — улыбается Кирилл. — Времени у меня предостаточно, так что можешь брать, сколько потребуется. Его как раз стопорит компашка из двух парней и девушки. И, так как идем вместе, спустя пару шагов останавливаюсь и я, наблюдая, как Кирилл улыбается шире, хлопая по протянутым ладоням. Как приветливо обнимает девчонку. Недолгий диалог завязывается между ними легко, на автомате. — Так пойдем с нами, — в какой-то момент говорит девушка. — Там прикольно, серьезно. Приторная такая. До жути милая. Прям сладостью подавиться хочется. — Сегодня я занят, — с мягкими, почти мурлыкающими, нотками в голосе отвечает Кирилл. — В следующий раз. Шутливо отдает честь двумя пальцами и нагоняет меня. — Лгунишка, — вслед смеется девчонка. Кирилл закатывает глаза и, как ни в чем не бывало, обращается ко мне: — Кажется, ты не особо рад результатам олимпиады. На секунду удивляюсь тому, сколь легко и ненавязчиво собеседник меняет тему. Чувствую вину: Кирилл ведь, по словам Виталика, не собирался вникать в задания, выданные физиком, но все же решил помочь. А я не удосужился приложить максимум усилий, чтобы выйти на более-менее адекватный итог. Не смог сосредоточиться. — Я заебланился, — вздыхаю. — Жаль, что тебя напряг. — Ничего, — бархатисто смеется Кирилл. Все внутри замирает, тянется из-под земли к свету на мелодичный звук. — Мне полезно. И вдруг обгоняет меня на пару шагов, вынуждая столкнуться лицом к лицу. Идет задом наперед, чуть склоняя голову вбок. — А еще я заметил, что ты всех зовешь в уменьшительно-ласкательной форме, — хитро щурится, и я прилагаю все свои усилия, чтобы от охватившего смущения не отвернуться. — Надеюсь, я не какой-нибудь там Кириллка? Все-таки отворачиваюсь, едва не задохнувшись от охватившего напряжения. Трепета? Боже, Кирилл так близко, и он смотрит так прямо своими невероятными глазами, океаны в которых нежатся в солнечных лучах. Блестят. — Не всех, — спешно бормочу. — И нет. Конечно нет. На что Кирилл раскатисто смеется, выравниваясь в привычную походку. А у меня сердце стучит как оголтелое. И расползается тепло где-то в груди. Парк настигает нас до невыносимого быстро, и Кирилл нагоняет болтающих Макса и Сашу, закидывает руки им на плечи и кивает в сторону экстремальных каруселей: детского паровозика и катающихся по кругу коников. Шутливо перетыкиваются локтями, а я обращаю внимание на колесо обозрения. Не помню, когда в последний раз был на нем. В далеком-предалеком детстве, когда родители еще были способны жить вместе и даже иногда смеяться. Когда отец не квасил за десятерых, а мать гладила мне рубашки в школу. — Мелкий, а ты куда хочешь? — потрепав Витю по голове, интересуется Кирилл. — Туда, — тыкает пальцем в сторону того самого колеса, на что брат отрицательно мотает головой. — Ты ж высоты боишься, дурень, — назидательно, но не без смешинок в голосе говорит Кирилл, и я буквально залипаю на эту донельзя милую картину. — В обморок хлопнешься, и что я делать буду? — и уже натурально смеется. — Я не согласен платить за два билета, а окупить лишь один. Мальчишка хмурится и поджимает губы, но тем не менее терпеливо слушает варианты Кирилла. Однако, подозреваю, для себя он все решил и потащит ненаглядного брата на злосчастное колесо. Саша с Максом заняты своими приколами, Кирилл с Витькой — спорами, потому я, заплатив за аттракцион пару рублей, в одиночестве захожу в одну из кабинок, глубоко вдыхая почти выветрившийся запах краски. Слышу шумиху за спиной и оборачиваюсь, наблюдая, как Витька, хитрый жук, проскальзывает мимо кассирши и других посетителей и забегает в кабинку рядом со мной. Сердце аж екает, когда смотрю на то, как мальчишка отчаянно цепляется руками за поручень и вжимается буквально всем телом в стенку, хотя мы даже не набрали высоту. Матерные крики Кирилла, кажется, слышит весь парк. Порывается забежать следом, как крепкий охранник скручивает парня и выталкивает из прохода. Оттого сердце колет: насколько же сильно Витька боится высоты? Саша и Макс перехватывают Кирилла, прерывая попытки того натворить глупостей. Перевожу взгляд на мальчишку. Вроде, Витьку мало-помалу отпускает, и я отворачиваюсь в сторону, взирая на открывающийся перед глазами вид. Колесо не особо высокое, но другие карусели постепенно оказываются ниже, а небо — ближе. Голубизна окутывает меня, окружает. Свежий воздух ударяет в лицо. Кабинки довольно-таки просторные, можно спокойно стоять во весь рост, да еще и без стекол, отчего имеется беспреградный доступ к обзору местности. Когда оказываемся в самой высокой точке, упираюсь ладонями в поручень и немного высовываюсь вперед, рассматривая боковую зону — скрывающиеся под разноцветными кронами деревьев павильоны и пестрящие яркими красками аттракционы. Кабинка вдруг встряхивается, из-за чего с силой впиваюсь пальцами в гладкий металл, выравниваясь и отчетливо понимая, что все, финиш, стали. Люди в соседних кабинках оглядываются по сторонам, безуспешно пытаясь понять, что, собственно, произошло, а я смотрю только на одну кабинку — соседнюю. Видна лишь макушка Витьки, проседающего все ниже и от безысходности обнимающего себя руками. До чего же знакомым это кажется. Незнание, куда деться, и непонимание, что делать. Я тоже проходил через это чувство. И не раз. Как следствие, не знаю, кем стал, зачем живу и почему изо дня в день поднимаюсь, хотя, кажется, уже давным-давно должен лежать под землей в дешевом гробу. — Там брат мой!.. Отпустите вы!.. Он боится высоты!.. — слышу обрывки фраз. Смещаюсь к проходу, взирая на местность у подножия аттракциона: Саша и Макс вновь хватают Кирилла за локти, удерживая на месте. Он наверняка и сам осознает, что помочь ничем не в силах. Что колесо поедет дальше только тогда, когда устранят неполадку. Но все равно не может не суетиться, волнуясь за брата. Сердце сжимается. Витька ему так дорог. Действительно дорог. Вероятно, так выглядит любовь? В груди щемит. Кирилл рывком выкручивается, отшатывается назад и ерошит волосы. Что-то говорит — уже более спокойно, но все еще не без возмущения. С активной жестикуляцией и вопросами без ясных ответов. Насколько серьезная неисправность? И как скоро возобновится движение? Перевожу взор на соседнюю кабинку и встречаю пустоту — по всей видимости, Витька уже полностью сидит на полу, скрываясь за стенками. Шумиха из всех остальных кабинок и ничего непонимающих людей внизу бесит, и возникает желание рявкнуть: «Да завалитесь вы». Пальцы сжимаются на металле. Я не могу бросить Витьку одного — и дело не только в том, что это уже личное. Пытаюсь позвать его, но мальчишка никак не реагирует. Навскидку оцениваю дальность и высоту. Да фиг с ним, осуществимо. Хватаюсь руками за верхнюю часть карусели и, аккуратно ступая по железным перекладинам, делаю небольшие шажки вперед. Мозг зачем-то решает напомнить, что расстояние до земли все же приличное. Достаточное, чтобы переломать позвоночник. Всегда достаточно, чтобы что-то сломать. Крепко сжимаю челюсти, намеренно не глядя вниз. Наступает тишина. Серьезно, они все вдруг замолкают, и становится ясно, что множество взглядов в данный момент приковано ко мне. Внутри вспыхивает раздражение: я им не цирковой клоун, чтобы так пялиться. А впрочем, не до этого. Давай, ноги переставляй и без лишней драмы, как будто ничего особенного не происходит. Да и хули здесь особенного? Балки широкие, дистанция близкая — остается только крепко держаться — и никаких проблем. Худшее ли это, что я делал в жизни? Да по моим меркам это вообще рядовая прогулка. Как выйти в магазин за хлебом, или выставить руки в блок, чтобы чужой кулак не рассек лицо, или как вставать, когда ориентация в пространстве подводит, а в голове раздается проклятый звон. Ничего сложного. Не сложнее, чем ежедневно находиться в обществе. Шаг за шагом приближаюсь к нужной кабинке и пролажу в проход. Выдыхаю, опускаюсь на низкое пластиковое сиденье и ощущаю, как слегка потряхивает после подобного рода приключений. Ладно, может, и не совсем рядовая прогулка. Возможно, я только что умудрился разом переплюнуть все свои предыдущие выходки. Кто знает. И кого это вообще ебет. Шум вновь возвращается, люди продолжают кричать, и я, не удерживаясь, выглядываю, выискивая взглядом Кирилла в толпе. А, вот он: стоит ни живой ни мертвый и, я почти уверен, не моргая смотрит сюда. Отвлекаюсь лишь на миг, цепляя быстрым взглядом, и возвращаюсь к Витьке. — Эй, — склоняюсь к мальчишке, привлекая к себе внимание. — Ты же помнишь меня? Ты как? — Очень страшно, — шепчет он, глядя на меня не как на незнакомца, а как на человека, которому может довериться, и я понимаю: помнит. В глазах Витьки я наверняка выгляжу другом его брата. Он все также крепко обнимает поджатые к животу колени и утыкается носом в изгиб локтя. Ладно… а дальше-то что? Очевидно присутствия как такового недостаточно, надо еще что-то сказать. Убедить, что аттракцион не сломан, что скоро мы спустимся и все будет в порядке. Витька решает за меня: вскидывает голову и, глядя с детской наивностью и доверчивостью, впивается цепкими пальцами в мою руку, будто я и есть его спасение, будто, если отпустит, упадет. От неожиданности пытаюсь отдернуть запястье и замираю, чувствуя, в каком быстром ритме бьется сердце. Вот-вот выпрыгнет из груди. Соберись. Надо собраться. Соскальзываю на колено на пол и крепче прижимаю мальчишку к себе, ероша короткие волосы Вити на манер его брата. Вот так. Выполнимо, и выполнимо неожиданно легко. Я могу. Могу! Обнимаю мальчишку и совершенно не чувствую непереносимости и отчужденности прикосновений. Удивление мешается с волнением за Витьку, надежда заглушает засевший в самой темной конуре страх. — А зачем полез тогда? — интересуюсь, одну руку опуская на спину уткнувшегося щекой в мое плечо мальчишке. — Хотел доказать, что могу не бояться, — тихо-тихо говорит он. — Знаешь, это нормально. Все чего-то боятся. Ты ведь не высоты боишься, а упасть, так? Но ты бы не боялся, если бы стоял на скамейке. Просто вдохни воздух полной грудью и не смотри вниз. — Ты не прав, — протестует мальчишка. — Вот Кирилл ничего не боится, и я не должен. — Кирилл тоже чего-то боится, — мягко отвечаю я. — Но делает вид, что это не так, чтобы ты всегда знал, что можешь на него положиться. — Тогда и он пусть может на меня положиться! Витька спешно выравнивается, до побелевших костяшек впивается руками в поручень и жмурится, подставляя лицо порывам ветра, но глаз не открывая. Легко подхватываю вскрикнувшего паренька и ставлю на невысокое сиденье, из-за чего тот, вцепившись в мою кофту руками, каменеет, не в силах шевельнуться. — Не бойся. Не бойся, я держу тебя. Крепко держу. Я не отпущу тебя. Ты не упадешь, — уверенным тоном говорю я. — Посмотри, как красиво. Небо ясно-голубое, солнце спряталось за белоснежными облаками, дома тонут в листве разноцветных деревьев… И я что-то говорю. Говорю, говорю, говорю, примечая, как Витька постепенно расслабляется. — Только вниз не смотреть, — бурчит себе под нос, распахивая глаза. Да так и замирает, завороженный живописной картиной. Отпускает мои руки, доверяясь словам. И я не подвожу: крепко держу его, что начинает задорно смеяться, разглядывая небосвод и высокие дома, следя за полетом крикливых ворон. — Очень красиво, — улыбается он. — И совсем. Совсем-совсем не страшно. Опускаю Витьку на пол, отшатываюсь на полшага назад и стягиваю худи, накидывая его на подрагивающие плечи мальчишки. Тот благодарно кивает, глубже закутываясь в вещь и довольно покачиваясь с пяток на носки. Мне теперь холодно — холодно, но совсем не страшно. А Витьке теперь тепло — тепло и тоже совсем не страшно. Улыбаюсь, все еще фантомно ощущая дрожь во всем теле. И опускаю руку на плечо мальчишки. То ли чтобы поддержать, то ли чтобы убедиться в недавних заключениях. То ли чтобы их закрепить. А может, и для всего сразу. Прикосновение не вызывает ни малейшей скверной эмоции, напротив, ощущается привычным и обыденным. Еще более теплым, чем раньше, когда-то давно. Когда я обнимал людей, спокойно жал руки и не придавал тому ни капли значения. Когда я… был. И, невзирая на все плохое, находил, чем его заменить. Спустя неизвестное мне время — быть может, десять минут, а может, пару вечностей — колесо обозрения продолжает спуск. Витька неустанно щебечет, описывая мне все, что видит. Вскоре мы сходим на твердую землю, и я наблюдаю, как мальчишка стремительно протискивается через толпу к брату. Кирилл садится на корточки, крепко обнимает Витьку, утыкаясь лбом в его плечо. Бледные руки сжимаются на черном худи на спине мальчишки, контрастируют и выделяются. Пальцы тонут в материале, и я безвольно залипаю, выдергиваемый прикосновением к плечу. Невысокая женщина что-то красноречиво вещает, улыбаясь мне широко и ярко. Кто-то заливисто смеется, а кто-то уже ругается, требуя администрацию парка в срочном порядке. Киваю, рассеянно оглядывая окружающих и теряясь в чужих эмоциях, накладывающихся друг на друга. И спешно миную людей, пока есть небольшой проход. Под ногами мелькает ровная плитка, выложенная полосатыми узорами. Пальцы сжимаются на лямке рюкзака, чудом забранного из первоначальной кабинки. Мысли обретают ясность. И шаг невольно ускоряется. Впервые в жизни я действительно горд собой. Не потому что это брат Кирилла, не потому что я так сильно хочу понравиться парню, что готов на любые безрассудства. Нет. Я оказался рядом с тем, кому это было важно. И помог — просто так, не желая ничего взамен. Внутри меня так тепло, так ярко, и так мало места! Оно все хочет вырваться наружу громадными волнами, озарить окружающих. И, наверное, потому мне так сильно хочется смеяться. Замираю посреди тротуара, глубоко вдыхая и позволяя себе на миг утонуть в давно забытом чувстве. Чувстве жизни под ребрами.

~

Квартира встречает густым, фактически горячим, воздухом и ярким мясным запахом, смешанным с запахом гречки. Замираю в коридоре, давясь слюной. Пальцы отмерзли — колупаюсь в шнурках и, не в силах совладать с ними, выпрямляюсь и стягиваю, наступая на пятки. Потом расшнурую. Живот сводит. Как же вкусно пахнет. Поднимаю взгляд и натыкаюсь на бабку, сверкающую глазами в затемненном коридоре. Сердце испуганно дергается. Едва не отшатываюсь, не ожидав на нее наткнуться. И уж тем более стоять под ее пристальным, цепким наблюдением. — Шо это ты в такой холод в одной майке? Заболеть хочешь? Сопли по кровати размазывать? Тушуюсь под тяжелым взором. Тру ладонью шею, переминаясь с ноги на ногу. — Я отдал кофту другу. — А куртка твоя где? Видать непутевая мамаша и не купила. Ответить мне нечего: так, в общем-то, и было. Бабка упирает руки в бока, цыкает. Свою прошлую я всрал в конце весны: набухался и беспечно оставил на какой-то скамейке, раздевшись от жары из-за крепкого градуса в организме. Сам виноват. Сам. Но оттого не легче. — Небось и не кормила? — качает головой бабка. — Щеки впалые, скулы торчат! Бледнющий! Синячищи вон какие! Вздыхаю. Вот же разгуделась. Как будто ей до меня больше дела. В груди воспламеняется вспышка злости. Стискиваю челюсти, дабы не ляпнуть лишнего. Бабке хамить нельзя: выселит — и глазом не моргнет. — И шо это еда моя тебе не нравится? Вопрос вмиг тушит весь мой пыл. Приводит в ступор. — Почему не нравится? — А шо ты не ешь ничего? Каждое утро блины оставляю с чаем, вечером — котлеты, а оно все так и стоит! Замираю с невероятно тупым выражением лица, отчего бабка даже усмехается, убирает руки с боков, а выражение ее лица смягчается, принимая более дружелюбные нотки. Непривычно мягкие, с неясной мне благосклонностью. — Я не думал… кхм… что это для меня. — А для кого ж еще? Тут больше никого нет! — Я, да… не понял. — А вот думай в следующий раз! — притопывает ногой и разворачивается в сторону кухни. — Глазами не хлопай, пойдем, накормлю. Может, хоть отъешься немного! Живот мой предательски громко урчит, и я спешно двигаюсь следом, вытирая влажные ладони о джинсы и наблюдая за пружинистой походкой женщины. В голове немного туманно, но бесспорно ясно одно: пока дают и не передумали, надо брать. — И руки помой! Да, точно. Сворачиваю в ванную, тру хозяйственное мыло, пены от которого как с козла молока, и юркаю на кухню, где меня уже ждет тарелка с гречкой и котлетами. На миг даже замираю: для меня специально приготовленная, вкусно пахнущая еда. Не бичпакеты и не на скорую руку состряпанная яичница. Не гребаные бутерброды, комом стоящие в горле. Слюна едва не течет. Надламываю мягкую котлету, пихаю в рот и мычу от удовольствия, отправляя следом заправленную маслом гречку: мягко, вкусно, сочно — охренеть не встать. Вилка, еще одна, следующая. — Ты хоть жуй, — беззлобно бурчит бабка. Выглядит довольной, сидя за столом напротив и улыбаясь тому, как запихиваю ее еду за обе щеки. Примечаю лишь периферийным зрением, не решаясь глазеть в открытую. Если она подсыпала туда яду, чтобы от меня поскорее избавиться, то дайте две порции, я согласен. — Очень, очень вкусно, — невнятно бормочу набитым ртом. Бабка назидательно машет указательным пальцем и накладывает еще одну порцию. Стоило бы притормозить и не вести себя как с голодного края, но слишком вкусно, потому живот забивается настолько, что дышать становится тяжело. Благодарю и мою посуду, а после — самое приятное — падаю на кровать. В голове удивительно пусто. И мягкая темнота обволакивает со всех сторон. Как же хорошо. Задремав, просыпаюсь лишь вечером. Сонно моргаю, откидывая одеяло: не помню, когда накрылся. Тянусь за телефоном, свет коего бьет по глазам. Девятнадцать двадцать пять. Откидываюсь назад на подушки, открываю Телеграм. В общем-то, ни от кого сообщений не жду, но вдруг Кирилл написал. Не знаю что. Например, что-то из серии «охренеть ты приколы выдаешь». ты ушел? 13:25 Первое сообщение примерно в то время, когда я и свинтил. Глупо улыбаюсь, глядя на экран. все нормально? 14:42 хочу отдать худак 15:10 Пальцы замирают над диалогом. Вероятно, Кирилл писал, когда еще был в парке, сейчас у него точно нет причин выходить куда-то, чтобы отдать чертову кофту. Разочарованно выдыхаю, прикрывая глаза. Мог бы открыть приложение сразу и вернуться, перекинуться парой-тройкой слов. Заглянуть в красивые глаза. А уже — поздно. Вот же еблан.

Все нормально, завтра в школе отдашь 19:28

В тот же миг под сообщением появляются две галочки, знаменующие о прочтении. Сердце удар пропускает. я хочу поговорить 19:28 дашь адрес? 19:29 Резко распрямляюсь, отчего желудок давит тяжестью. Но на него внимания не обращаю, вглядываясь в экран под быстрые удары сердца. Поговорить? Собирается приехать? Фух. Кирилл ко мне лично. Собственной персоной. Потому что… хочет? Если убрать выражающую искреннее изумление нецензурную лексику, то слов не остается. Печатаю адрес и отправляю сообщение, залипая в несвернутый диалог. Уже не пустой — с небольшой историей. буду через минут 15 19:31 Блокирую экран и спрыгиваю на пол, в темноте пробираясь к выключателю. Так, главное, не додумывать лишнего. Вести себя сдержанно и спокойно — в конце концов, у меня есть четверть часа, чтобы утихомирить мысли и придумать десяток оправданий нежеланию Кирилла переносить разговор на утро. Это было бы логично. И куда более просто. Но… Пальцы щелкают по пластику, и комната озаряется светом. Но есть ведь в этом мире слова, которые не хочется откладывать на потом. Которые нужны здесь. Нужны сейчас. И требуют быть озвученными. Не обязательно хорошие, не обязательно плохие — просто отказывающиеся быть запертыми в коробке.

~

Выхожу на улицу в мерзком ярко-красном свитере, что висит на мне громоздким вязаным мешком. Конечно, уже темно, двор освещен мутными фонарями, часть из которых помигивает, грозясь пришествием демонов, но все равно кажусь себе броским пятном, что привлекает избыточное внимание немногочисленных прохожих. Холодный ветер пробирает до костей, и я сильнее кутаюсь в несносную вещь, оглядывая парковку. Рядом с подъездом тормозит такси. Открывается дверца, и на улицу выходит Кирилл: он как будто и не был дома, и не переодевался. Слегка взлохмаченный, а оттого еще более милый. Цепляет меня взглядом. И замирает, прижимая локтем к ребрам мой худак. Время словно растворяется. Перестает иметь значение. Такси уезжает, а Кирилл стоит еще несколько мгновений неподвижно, пронзительно глядя на меня. И я стою и смотрю в ответ. Не могу понять его взгляд. Какой-то завороженный, безбрежный, блестящий. Вынуждающий сжиматься горло в бессильной попытке разгадать. Кирилл никогда не смотрел на меня так прежде. Как будто… как будто я имею значение не просто как человек, а как кто-то важный. Мне кажется? Я вижу то, чего нет? Или… то, что действительно есть? Он вдруг стремительно двигается вперед. Порывисто. Я едва не дергаюсь в сторону, но, благо, непослушные ноги, как вкопанные, остаются на месте. Кирилл же замирает на расстоянии в метра полтора, крепче впиваясь пальцами в злосчастный худак. Кажется, не дышу. Мозг предательски рисует иную картину: Кирилл не тормозит и влетает в меня. И я, конечно, не удерживаюсь. Врезаюсь спиной в холодную стену, пойманный в кольцо теплых рук. В приятный древесный аромат. В крепкие объятия. Встряхиваю головой, избавляясь от наваждения. Но. Кирилл так близко. Так невыносимо рядом. Словно я мог бы шагнуть вперед, вытянуть руку и исполнить свои несбыточные мечты в один миг. — Это было так круто, и так безрассудно, и так круто, — на эмоциях выпаливает парень, ероша синие волосы. Шумно выдыхает. — Я очень испугался. За тебя, и за брата. За меня? Пальцы подрагивают, а потому спешно пихаю руки в карманы. — Я не хотел пугать, — рассеянно отвечаю, не отводя взгляда. Кирилл качает головой. Смотрит куда угодно. Куда угодно, но не на меня. — Я… спасибо, — сорванно говорит он. Прочищает горло. — Что помог ему. Это просто… Блять, спасибо. Ты как дурак рисковал, но спасибо. Щеки вспыхивают жаром. Неловко тру прохладной рукой. Не знаю, радоваться мне подобной формулировке или обижаться. Хотя обижаться, очевидно, не могу. — Почему Витька так боится высоты? Кирилл наконец-то поднимает взгляд, смотрит в глаза несколько тянущихся мгновений. Собирается с мыслями, чувствами. И я не мешаю. Окружающий мир словно замирает, стихает. Нет ни ветра, ни голосов, ни шорохов. Дыхания тоже нет, а если есть, то настолько тихое и аккуратное, что не смеет быть различимым. Есть только глаза Кирилла, в коих шумные волны врезаются в берег. Откатываются и набегают с меньшей силой. И вновь, пока не становятся ровной гладью, мерно переливающейся перламутром. — Это из детства. Кивает в сторону побитой жизнью и местными школьниками скамейки и садится, вытягивая ноги вперед. Выдыхаю и опускаюсь следом, глядя, как Кирилл вытаскивает пачку сигарет. Marlboro. Протягивает мне одну, поджигает свою, неудобным движением зажимая худи подмышкой. Вероятно, совсем забыл про него, сбитый мыслями и словами. Раскуриваю сигарету и затягиваюсь дымом. Так… так легче. Когда куришь и есть чем занять руки. Когда дым доходит до легких и выпускается назад клубами, рассеиваемыми на ветру. — Все всегда начинается с падения, — размеренно произносит Кирилл, и слова отзываются во мне стихийным бедствием — знакомым и неожиданно новым. Неприметно стихающим и уходящим на задний план, когда парень продолжает говорить: — Ну, знаешь, дети и высокая горка. Ничего сверх необыкновенного: бегали вокруг нее, кружили, дурачились под волнения мамочек: «Поаккуратнее». А пока не знаешь, что такое упасть, ни о какой аккуратности речи не идет. Вот и здесь произошло все быстро: рука соскользнула и сорвался почти с самого верха. Как следствие, перелом предплечья и гипс, — выдыхает дым. — Спустя пару месяцев был как новенький, но к горкам больше не подходил. Потом стал не то чтобы совсем игнорировать, но меньше задерживаться у окон. Мы тогда как раз переехали, этаж стал непривычно высокий. И… все доказать мне пытался, что не боится. Влетел на колесо это — и все. Я видел, что все. Не знал, что делать. Хотел в соседнюю кабинку заскочить, но меня охранник заломал, — Кирилл ненадолго смолкает, крутит меж пальцев наполовину скуренную сигарету. — Но я видел. Видел, каким он вышел. Довольным. А потом с горок пошел кататься, представляешь? Сразу трусил немного, но залез. А потом еще раз, и еще. Я… так обрадовался, — поворачивается ко мне, сверкая поразительно ясными глазами в свете фонаря. — И я… ну, теперь твой должник. Сердце замирает. Не больно и не неприятно — тягуче, изумленно. Так и смотрю в ответ, топясь в теплых водах океанов, переливающихся и обволакивающих. — Не надо, — сбивчиво отвечаю, впиваясь пальцами в свое колено. — Ничего не надо. Я не ради этого. — Знаю, — кивает Кирилл. — Но слов не заберу. Выдыхаю, отводя взгляд. — Хорошо, — голос звучит на удивление ровно. Не паникую и, что важнее, не молчу. — Тогда можешь купить мне мороженое. Кирилл давится дымом, откашливается. Едва не порываюсь постучать по спине, но все же остаюсь неподвижным. — Моро… женое? — и вдруг смеется. Мягко так, шелковисто. — Отлично, мороженое. Но не в учет долга. Пойдем? Ловко подхватывается, лишенный напряжения, что спутывало парня, когда он только приехал. А мне становится неспокойно. Тревожно. Малодушно трусливо. Сейчас мы пойдем за чертовым мороженым, которое не пойми каким образом всплыло в моей голове, тогда какой предлог заговорить с Кириллом у меня будет завтра? Черт. Сам себя загнал в ловушку. Не хотел ведь ни с кем сближаться, на что-то рассчитывать, а теперь надежда эта топит меня в своих морях. Обласкивает далеким светом звезд. И, мне кажется, я вижу их отражение в глазах Кирилла. — Давай завтра, — говорю, выкидывая окурок в урну и выдыхая последнюю порцию дыма. — Я так объелся, что дышать тяжело. Не сказать, что это неправда. Обед все же вышел с запасом на ужин. — Да, ты прав. Мне тоже домой надо, ненадолго выскочил, — опускает взгляд на прижатое к груди худи и протягивает его мне. — Держи. Впиваюсь пальцами в вещь и тяну к себе, вторя Кириллу, прижимая к ребрам. — Тогда… до завтра? — До завтра, — улыбается парень. Его взгляд задерживается на моих волосах, и я крепче сжимаю в пальцах ткань, чтобы не потянуться и не начать поправлять наверняка торчащие во все стороны пряди, взъерошенные ветром. Опускается ниже, к вороту одежды. Останавливается на нем. — Кстати, классный свитер, — с легкой задумчивостью произносит Кирилл. — Тебе… эм… — прокашливается, резко уводя взгляд в сторону. — Хорошего вечера тебе. Коротко машет рукой и разворачивается на пятках, утыкаясь в телефон. Вызывает такси. — И тебе, — шепчу в ответ, и негромкий голос тонет в окружающих звуках. Мир всецело отмирает: методично работает телевизор на первом этаже, транслируя в приоткрытое окно новостную сводку, на дальней площадке смеются ребята, отзывается писком и хлопает дверь соседнего подъезда. Еще несколько секунд смотрю на ровную спину Кирилла и юркаю в подъезд, где, наконец-то опершись спиной о стену и почувствовав крепкую опору, позволяю себе сползти вниз, на бетон, и уткнуться в вещь. Вздрагиваю от знакомого запаха и замираю. Такой яркий запах, такой родной запах. Знаю, что не имею прав на подобные определения, но они стоически, против воли, мелькают в голове. Обнимаю худи и глубже втягиваю аромат: парфюм Кирилла, смешанный с запахом сигарет. Блядство. Это потрясающе. От кофты пахнет домом, которого у меня никогда не было. Не знаю, с чего я решил, что этот запах именно такой, потому что никогда раньше подобного не чувствовал, но ощущается именно так. Уголки губ приподнимаются, и я тихо посмеиваюсь, упираясь лбом в скрещенные на коленях руки. Черт, насколько же Кирилл культурный человек, раз умудрился сделать комплимент даже ублюдочному красному месиву, важно именуемому свитером. Наверное, я выглядел странно. И забавно. Но оно того стоило. Постепенно градус эмоций снижается, и я хмыкаю, сталкиваясь с действительностью. С затертыми стенами, сыростью и приглушенной руганью соседей за металлической дверью. Отталкиваюсь ладонью от пола, распрямляюсь и не спеша поднимаюсь по сменяющимся друг за другом ступенькам. Столько хорошего за один день. Слишком много. Улыбающийся мне Витька, подкладывающая невероятно вкусные котлеты бабка, смеющийся Кирилл, который приехал только для того, чтобы поговорить со мной. Тру пальцами переносицу. Значит… сколько же херни ждет меня завтра? Захожу в квартиру и падаю на кровать. Однако сейчас это не имеет значения. Сейчас я чувствую лишь трепет и распространяющееся тепло под ребрами, когда вспоминаю глаза Кирилла. Его порывистые движения. И мягкое «спасибо».