Меж серых панелек

Неловкость давит на плечи. Замираю возле входа в спортзал, глядя, как Наташа, одетая в короткий топ и облегающие лосины, хватает Кирилла под локоть. Что-то неустанно щебечет. Даже немного удивляюсь тому, как Кириллу хватает сил не пялиться на девушку: у нее красивая фигура. Узкая талия, подчеркнутые ягодицы, округлые бедра. Однако Кирилл смеется со слов Ольки, стоящей напротив. Все внимание уделяет подруге. И Наташка как-то недовольно поджимает губы, предпринимая тщетные попытки перетянуть одеяло на себя. Черт. Всего несколько минут назад Кирилл был моим. То есть… был со мной. Мы разговаривали. Он слушал меня. А сейчас чувствую себя бесконечно далеким от парня. Как будто не было диалога никакого — я его придумал. И все так же не могу подойти ближе, увлечь беседой. Потираю пальцами переносицу и, чуть опустив голову, засовываю руки в карманы. Чувствую на себе пронзительные взгляды и ежусь, медленно плетясь к ребятам, что уже выстроились в одну линию. Учитель первым делом заставляет пробежать нас пятнадцать кругов. По началу это даже легко. А потом дыхалка подводит меня, и я падаю на скамейку, пробежав всего на пару кругов больше тяжело дышащих одноклассниц и задохликов-одноклассников. Один за одним ребята выбывают, пока не остаются только Кирилл и Славик. — Кто пробежит на круг больше остальных, получит высший балл в журнал! — восклицает физрук: седой мужик пятидесяти лет, от которого за версту несет куревом. Оба выглядят так, словно готовы пробежать еще столько же без особых усилий. И кое-что еще. Ни один из них не собирается уступать. Внутри что-то дергается от осознания, что, по факту, именно я стал причиной конфликта. Временами недружелюбно перетыкиваются локтями, обгоняя друг друга. Постепенно выматываются, сбивая дыхание. Круг, еще один. Славик обреченно сворачивает с маршрута. Задыхаясь, упирается ладонью в стену. И я еле сдерживаюсь, чтобы не подпрыгнуть на месте и не вкинуть парочку радостных восклицаний. Азарт захватывает. Восхищение льется через край. Неотрывно смотрю на Кирилла, добегающего круг до конца и упирающегося руками в колени. Вижу, как его немного пошатывает. Как подлетает к парню Виталик, чтобы дать пять. Кирилл отвечает, но полуотворачивается в сторону, глубоко дыша. Откуда-то выпрыгивает и Наташка, воодушевленно высказывающаяся, что и не сомневалась. Что знала предначертанный и бесспорный итог. Я хочу тоже подойти. Нестерпимо хочу. Но мнусь на месте, по итогу не вклиниваясь в толпу народа. — Молодец, Кирилл! — восклицает физрук. — Учитесь, остолопы! Так, сегодня сдаете отжимания и пресс! Вопросы будут? Одноклассники недовольно галдят, девчонки и вовсе пытаются ретироваться, но учитель прерывает их жалкие попытки. Ладно, в этом я, вроде, не так плох, как кажется. Уж точно лучше, чем в беге. Первые двадцать раз отжимаюсь на раз-два. К этому времени девчонки уже давным-давно валяются на полу и ноют о тленности бытия. С ними валяется и Сема, беззаботно качающий ногами. Там же и остальные парни. Половина из них дрыщи, что отчасти играет на руку: от пола приходится отрывать легкий вес. Но до сорока не дотягивают. Кроме меня. Не привык сдаваться в том, что могу делать, так просто. Кроме Кирилла. Ему это, кажется, дается так же легко, как и бег. Кроме Славика, злобно пыхтящего себе под нос. Думаю, он зол, что проиграл в предыдущем состязании, так что теперь будет яростно пахать до последнего. Одна из основных вещей — дыхание. При беге я так и не научился правильно контролировать его, а потому начинаю хватать воздух рвано, отрывисто. Забиваю легкие. При отжиманиях мне легче: опускаешься — вдыхаешь, поднимаешься — выдыхаешь. Локти направлены почти параллельно корпусу, сгибаю под прямым углом. После того, как учитель воодушевленно восклицает «пятьдесят», становится тяжелее. Профилонил недельку после Егоркиных учений жизни, так еще и давние побои дают о себе знать тяжестью. Блять, вот хочется же мне оправдаться. Выдыхаю сквозь плотно сжатые зубы. И продолжаю. В какой-то момент сдается Кирилл, заваливаясь на пол. Боковым зрением вижу, как Славик недовольно косится на руку: приложил его несильно, но при нагрузках, видимо, ощутимо. Что ж, уебок, мы с тобой в равных условиях. Раз, еще один. И Славик падает, зло выплевывая маты себе под нос. После еще одного раза падаю и я. — Это очень-очень хорошо, парни! — лепечет учитель. — А я думал, вы и двадцать раз не отожметесь. Но, знаете, я в ваши годы и сотню мог! Не то что сейчас молодежь! Совсем себя запустили! — упирает руки в бока. — Так, а ну-ка не лежать! Встаньте и походите! Сердце станет! Ну, я жду. Лениво переворачиваюсь на спину и приподнимаюсь на локтях, глядя на Кирилла, вытирающего пот с лица краем футболки. Залипаю на оголенном участке светлой кожи, на выделяющихся мышцах и влажных бликах. На белой резинке трусов, выглядывающей из-под спортивных штанов и впивающейся в кожу. Черт. Резко увожу взгляд в сторону. Это слишком, почти нечестно — быть настолько идеальным, быть… Кириллом. Отталкиваюсь от пола и встаю, разминая руки. Походу, завтра будут болеть. — Ну, вау! — что удивительно, Наташка подлетает ко мне. — Не думала, что ты так можешь! Даже Славика обогнал. Дай-ка… И тянется ладошкой своей аккуратной, чтоб бицуху пощупать. Отшатываюсь на шаг назад, ловя недоуменные взгляды одноклассников и злобный Славика, раздосадованного двойным поражением. Скрипит зубами, отвернувшись в сторону, и я понимаю: что-то будет. Рано или поздно. Слишком много конфликтов в последнее время, чтобы он не предпринял ничего более существенного. Захочет отпиздить? Вряд ли Славик считает себя джентльменом, чтобы честно объявить о дуэли. Нет, такой будет действовать в крысу. — Вы только гляньте на него! — восклицает Виталик, тыкая на меня пальцем. — Его девчонка красивая потрогать хочет, а он не дается! Наверняка девушек за руку ни разу в жизни не держал, раз так дергается! Наташ, давай, лиши парня тактильной девственности… — Сомневаюсь, что есть хотя бы одна девушка, с которой ты разговаривал дольше трех минут, — закатывает глаза Олька. — Эй, с тобой разговаривал точно, — самодовольно улыбается Виталик. Хочет закинуть руку на плечи Ольки, но та ловко юркает в сторону. — Что такое? — Ведешь себя невыносимо в последнее время, вот что такое. Наташка же обиженно дует губы и отходит от меня на несколько шагов. Обиделась? Да плевать. — А ну-ка перестали балаганить! — восклицает физрук, втискиваясь в середину. — Нашел одно новое упражнение в интернетах ваших, разбейтесь для него по парам, а потом сможете поиграть в волейбол. Слышатся недовольные перешептывания, но все быстро забивают себе партнеров по несчастью. Ни на что не рассчитывая, нахожу взглядом Кирилла и, хмыкая, отворачиваюсь: вокруг его руки уже вьется Наташка. И. Пусть Кирилл смотрит на меня, это ничего не меняет. Пятнадцать человек на два делится только с половиной, и этой неприкаянной половинкой, конечно, остаюсь я. — Я с тобой, — мелькает возле меня Олька, поправляющая высокий хвост. Удивляюсь ее появлению рядом, сжимая пальцы на запястье. Неожиданно. И почему-то… так приятно? Олька классная, я не врал, когда это говорил. Мне нравится та легкая атмосфера, которую создает вокруг себя девушка. — Вы серьезно? — злится Виталик. Понимаю: без пары остался он. Злобно смотрит на Кирилла, потом на Ольку. Всплескивает длинными руками. — Идите к черту! Я тогда вообще ничего делать не буду! Плюхается на скамейку, показательно отворачиваясь в сторону. — Эм, — выдыхаю. Тру висок. — Можешь быть с ним, ничего страшного, что я… — Не хочу, — говорит Олька. Не обрывает на полуслове, а вклинивается в неловкую заминку. — Устала пытаться достучаться до него. — Ладно, — киваю, глядя на девушку. — Спасибо. И Олька улыбается мне. Мягко, совсем не показательно. Искренне и по-настоящему, как обычно улыбаются добрым друзьям. Даже сердце на крохотный миг замирает от того тепла, что девушка излучает. Как раз рядом проходит Кирилл. И ловко перетягивает внимание на себя, когда останавливается непозволительно близко, едва не соприкасаясь плечом с моим. Сглатываю и отвечаю на взгляд. Океаны в его глазах красиво переливаются. — Хорош, — коротко говорит парень. На миг переводит взгляд на Ольку и продолжает движение к Наташе, что успевает его обогнать. Понимаю, что он имеет в виду отжимания. Оттого сердце пускается в пляс быстрее, чем когда круги наматывал. Шумно вдыхаю, стараясь вернуть обычное состояние и ясность мыслительного процесса. Для упражнения необходимо обхватить предплечья напарника. Некоторое время провожу в нерешительности. Олька никуда меня не гонит и сама не торопится, не злится и не закатывает глаза. Она хорошая, и потому вспоминаю брата Кирилла, взаимодействовать с которым труда не составило. Более того, наполнило надеждой. А потому аккуратным движением несмело обхватываю руки девушки. Ничего страшного не происходит. Олька улыбается мне, и я отвечаю короткой улыбкой. И вдруг грудная клетка полнится прекрасным, легким. Я способен. Способен постепенно возвращаться в норму, в особенности если рядом со мной правильные люди. Готов продолжать жить. Готов к чему-то стремиться. Как тогда, в квартире Кирилла, позитивный настрой охватывает меня, возносит. Коротко оборачиваюсь на парня, легко приподнимающего Наташку. Но смотрящего на наши с Олькой соединенные руки. Не могу верно трактовать его эмоцию: отчасти задумчивая, отчасти недовольная. И чувствую что-то еще. Как никогда острое желание коснуться Кирилла. Ненароком, невзначай — просто быть немного ближе, общаться на грани, отдаленной от случайных знакомых и близкой к дружеской. Встряхиваю головой, сосредотачиваясь на выполнении упражнения. Честно говоря, какой-то сюр придумал физрук, но зато несложно. По окончании одноклассники довольно галдят, растягивая сетку для волейбола. Я же в одиночестве опускаюсь на скамейку, лениво следя за игрой. Периодически поглядываю на свои ладони — такие же, как у всех. Вероятно, разница лишь в том, что ухераченные полосами белых шрамов, но в общей сумме ничего особенного. Тогда почему же мне в один миг стало так страшно? Я ведь способен анализировать, делать выводы. Разум мой ясен. Я не боюсь того, что мне пизданут. Нет. Я боюсь того, что сожму чьи-нибудь руки и эти руки оттолкнут меня? Оставят? Тру пальцами переносицу, откидываясь головой на прохладную стену. Наверное, я попросту отвык быть с кем-то, пусть прошло и не так много времени, в сравнении со всей остальной жизнью. Но его хватило, чтобы потерять себя в толпе, мелькающей перед глазами рассеянными тенями. Теперь все словно в новинку. Как… заново учиться ходить. И ты, вроде, умеешь, помнишь, но все равно из раза в раз оступаешься. Злишься на себя за это. Потому что все вокруг двигаются вперед легко, без напряга — и ты должен. А ты спотыкался уже столько раз, что начинаешь контролировать каждый шаг, просчитывать скорость и расстояние. И это уже не путь, это математическая формула — слишком сложная и громоздкая, чтобы быстро найти ответ. Поэтому зависаешь на самом простом и понятном. А надо не считать и не измерять, надо делать, закрывая глаза на возможные просчеты и принимая погрешности. Залипаю на витиеватые полосы трещин на высоком потолке, затертости. Как всегда, думать правильно — легко, в отличие от приведения в исполнение. После урока хочется принять душ и смыть с себя весь пот, но душевой в школе, конечно же, нет. Хорошо хоть дезик с собой есть. Выхожу через запасной выход покурить, дожидаясь, пока парни свалят из раздевалки, и лишь потом переодеваюсь сам, дабы избежать излишнего внимания к отметинам на теле. Ни к чему это. Еще парочка уроков тянется до безбожного медленно. Интересно, Кирилл помнит о нашем договоре? Я ведь даже винить его не смогу, если забудет, потому как удивительным подобное не станет. Чтобы кто-то забыл про меня. Проверяю телефон на беззвучном на предмет пропущенных вызовов: их не имеется. Вздыхаю, упираясь лбом в кулак. Ленка хотела позвонить, но не звонит. Черт бы ее побрал. Ожидание утомляет. — Ну что, идем? — слышу голос рядом с собой. И отчетливо вздрагиваю, едва не роняя телефон. Приятный запах накрывает с головой. Поднимаю взгляд на Кирилла, застывшего у моей парты. А, урок закончился. Мимолетно обозреваю кабинет, примечая спины одноклассников, стремящихся покинуть помещение как можно скорее. Задумался — в этот раз в действительности, а не состроил вид. Спешно закидываю тетрадь и ручку в рюкзак, поглядывая на уже собранного Кирилла: в кожанке и с рюкзаком Levi's на одном плече. Невнятная паника на миг охватывает тело: суечусь, толком не зная, что сказать и куда направиться. Замираю. Выдыхаю. Подхватываю рюкзак и, закинув на плечо, выхожу из опустевшего кабинета следом за Кириллом. — Тут рядом универсам есть, — говорит парень обворожительно мягким, участливым тоном. — Они на развес продают. Самое вкусное, что я пробовал, серьезно. Советую шарик фисташкового и страчателлу. О, а еще у них бабл-гам топ. Перебираю ногами, разглядывая асфальт, усыпанный шуршащей листвой. Такой я еблан по правде говоря. Какого фига я вообще про мороженое это подумал? Мог попросить сыграть на гитаре. Хотя бы разочек послушать. Так хочется. С замиранием сердца представляю, что услышу бархатистое пение Кирилла. Усмехаюсь, выдумывая, что на самом деле поет он ужасно. И отметаю мысль: вряд ли такое возможно. В магазине есть отдельный прилавок с мороженым, где кассирша, дружелюбно улыбаясь, ловко накладывает разноцветные шарики. Кирилл протягивает один рожок мне, терпеливо дожидается второй. Кассирша что-то без умолку щебечет парню, а тот отвечает улыбкой, поддерживая легкую беседу и в конечном счете вынуждая миловидную женщину захохотать в голос. Такой он… такой… запинаюсь, не в силах подобрать слов. Такой он… лучший. Под ребром колет: совершенно точно лучший и совершенно точно не мой. Блять. В какой момент мои мечты понеслись грузовым паровозом вперед, заслоняя реальность? Нельзя упиваться недостижимым. Следует сосредоточиться на том, что имеешь. А имею я немало, так легко проводя время с парнем, с которым неделю назад даже разговаривать не мог. Выходим на улицу, и осознание рушится на меня в виде неблагоприятной погоды: дует ветер, холодно и пасмурно, словно вот-вот начнется дождь. Ноябрь на дворе. И, пусть для ноября даже тепло, все равно не июнь, чтобы беспечно есть на улице мороженое. Мне-то что — ничего, но, если Кирилл заболеет и сляжет с температурой, выйдет паршиво. Нехорошо. Но Кириллу будто все равно: откусывает часть сладости. Облизывает губы. Вот тут-то и мой второй проеб. Я не могу без задних мыслей смотреть на данную картину. Спешно отворачиваюсь, пряча смущенное лицо за капюшоном и шариком мороженого. — Не заболеешь? — говорю, крутя в руках рожок. — Не собирался, — смеется парень. — А ты? Тихо усмехаюсь в рукав, ощущая что-то неприятное глубоко внутри. Точно нет. Когда был совсем маленьким, болел достаточно часто, но в подростковом возрасте мой организм, видимо, закалился, так что болеть я перестал. Временами в припадках отца, когда успевал уносить ноги, направлялся к Теме домой босиком по лужам, грязи или снегу. На пороге обычно появлялся мокрым и облезлым, дрожащим от холода и дышащим хрипло из-за того, что наглотался ледяного воздуха. Он всегда впускал меня, всегда помогал. Я принимал это как нечто должное, отшучивался глупостями, вроде: «Проебал ключи, захлопнулась дверь, не посмотрел погоду», — а наутро возвращался домой, потому как не мог слишком долго пользоваться его добротой и добротой его родителей. Отец в это время обычно громко храпел. Сначала — чаще, потом — все реже. В конце — лишь в исключительных случаях. Конечно, Тема всегда знал, в чем дело. Порой ворчал, но в остальном позволял мне сохранять видимость беззаботности и пофигизма. Воспоминания забивают голову, и я осознаю, что хмурюсь. Кирилл, кажется, замечает смену настроения, но ничего не говорит. Точно. Мы же условились, что сам расскажу, когда смогу. — Я тоже. Слова стоят комом в горле. Ни туда ни сюда. Пробую мороженое и мычу от удовольствия, обращая удивленный взор на Кирилла, сверкающего белозубой улыбкой. Прошлое вмиг гаснет, сменяясь действительностью — другой и совсем на него не похожей. — А я говорил, — довольно тянет одноклассник. И подмигивает еще, черт эдакий. Ну точно в могилу свести меня хочет. — Кстати. Наверное, самое банальное, что я мог бы спросить, но все равно спрошу. Какие у тебя есть хобби? Очевидно, не самая лучшая для меня тема: информации тут минимум. Но я со всей серьезностью выискиваю в голове любые увлечения, дабы ответить хоть что-то. — Ну, — откусываю мороженое, выигрывая чуть больше времени. — В детстве, как и все, с пацанами в футбол гонял. Сейчас… ммм… спортом немного занимаюсь. Ничего такого, на самом деле. Обычная разминка вроде отжиманий и пресса, а бегать, например, вообще не люблю, хотя стоило бы. Вот. Еще стрит воркаутом увлекался. Могу солнышко на турнике покрутить. — О, — выдыхает Кирилл. — Круто. Покажешь как-нибудь? — Конечно, — улыбаюсь, оборачиваясь на увлеченного парня. Дыхание перехватывает: ему интересно слушать меня. — А еще всегда любил книги читать. Никакой серьезной литературы — фантастику. Про каких-нибудь, знаешь, героев, которые мир спасают. Или возлюбленных, друзей, семью. Правда, не люблю клише, когда в начале появляется злодей, герой проигрывает, качается и потом всех побеждает. Шумно выдыхаю от торопливой речи. И топлюсь в глазах Кирилла — столь солнечных и ярких в столь хмурую погоду. Они словно светятся. Блики играют на покачивающихся волнах. Так красиво, что дыхание восстановить не получается. Словно… словно Кирилл не может отвести от меня взгляда, а я — от него. Тушуюсь, откусывая мороженое. Все мои хобби банально вырастают одно из другого: любовь к чтению — за неимением денежных средств на иные развлечения. Конечно, на месте книг могла быть любая другая чушь, но тут поспособствовала бабушка по линии матери. Женщина, прямо говоря, странная. Появляться у нас дома особо не любила, к себе никогда не звала. Но иногда читала мне книги и никогда не дочитывала до конца. Я тогда еще в садике был, сам читать не умел. А, когда научился, читал все подряд, стараясь найти все те финалы, которые остались для меня тайной. Умерла она рано — еще до того, как я пошел в первый класс. В завещании отписала квартиру и все свое имущество соседу. Почему? Хер ее знает. Но тогда я впервые в жизни видел мать такой злой. Следом идет желание заниматься спортом равносильное желанию быть похожим на сильного главного героя, что побеждает всех антагонистов. Столько раз представлял, стискивая до боли зубы и отжимаясь либо тренируя удары, как побеждаю отца. Как он бьет — и я уклоняюсь. Провожу крутой маневр и бью в ответ. Парирую. Вновь бью. Еще раз. Жестче. Сильнее. Увереннее. И отец падает, хватается за разбитый нос и ошарашенно смотрит на меня из темного угла. А я стою, у меня разбиты бровь и кулак, но я стою. А он проиграл. Но в реальности победить ни разу так и не смог. — Значит, не любишь, когда главный герой проигрывает? — усмехается Кирилл. — Не люблю, — киваю я. — Поражения, конечно, должны быть, без них нет побед. Невозможно быть всегда наверху, потому что тогда нет развития. А если нет развития, значит, кто-то должен обогнать. Замкнутый круг, короче. Но все равно… не знаю. Наверное, больше люблю, когда герой просто встречает разных злодеев: сначала более слабых, потом — все сильнее. И в процессе улучшает скилл. Вот. — Мне даже неловко как-то, — взъерошивает рукой волосы Кирилл. Те красиво спадают назад. — Не то чтобы я не читал никогда, но книги меня так не увлекали. Возможно, будь у меня комп с новейшими процессором и видеокартой, меня бы тоже так не интересовали. — Я, скорее, популярные люблю, — продолжает Кирилл. — «Песнь Льда и Пламени» там, «Хоббит». Хотя смотреть «Игру Престолов» мне больше понравилось. Ну, кроме последнего сезона, конечно. — М, — киваю, — а я не смотрел. — Не смотрел? — удивляется парень. — Нет, ну это ж своего рода классика. Надо посмотреть. А «Острые козырьки»? — отрицательно мотаю головой. — «Отбросы»? «Теория большого взрыва»? Даже «Во все тяжкие» нет? — Смотрел. «Во все тяжкие». — Так уже неплохо! — смеется Кирилл. Хрумстит последним кусочком рожка. — А с остальным придется наверстать. Ну, ничего, времени у нас много. У нас. Едва не замираю и чуть не давлюсь мороженым, глубоко ошарашенный формулировкой. А голос в голове, не унимаясь, продолжает повторять мягким тоном: «У нас». Мы. — А ты? — прочищаю горло и кое-как унимаю неловкость. — Чем увлекаешься? Кирилл трет ладонью затылок, возводя глаза к небу. — Ну, если начинать с детства, — вздыхает он. — Мама меня на все кружки мира готова была записать, серьезно. Я ходил на танцы, на пение, да даже на гребаную скрипку — боги, знал бы ты, как я ее ненавидел. На бокс — по наставлениям отца, потому как он считал, что на танцульках я от гопников в подворотне далеко не ускачу. Некоторое время еще на карате. На языки, и ИЗО. Куда меня только не таскали. Но нигде толком результата не было. А я же был первенцем, от меня хотели гор воздвигнутых. Так что в какой-то момент забросил все разом. Мы повздорили… Ну, неважно. Это долгая история. Короче, я ходил еще некоторое время на бокс. Потом и его забросил, но иногда появляюсь в зале: с тренером хорошие отношения, всегда рад меня видеть. Так вот, купил на распродаже гитару, знакомый научил играть — и это, наверное, мое единственное хобби на сегодняшний день. Вот гитару прям люблю. Ну, и еще игрушки разные: раньше в Доту с Виталей задротил почти каждый день, сейчас уже поднадоело. А, и бассейн. Ты умеешь плавать? — Конечно, — киваю, доедая мороженое. Обтряхиваю друг о дружку руки. — Мне кажется, все умеют. — О, поверь мне, не все, — улыбается Кирилл. — Ты бы видел как Виталя пищит при виде воды — такой смех, пиздец. Хмыкаю, криво улыбаясь в ответ. Точно, этот обмудок же друг Кирилла. Иногда забываю. А лучше бы забывал о своей неприязни к нему. Не спеша прогуливаемся по аллее, и я чувствую, как, одетый в продуваемый худак, начинаю подмерзать. Вытягиваю пачку сигарет и закуриваю. Кирилл закуривает следом, выдыхая дым. — Я бы послушал, как ты играешь, — решаюсь я. На Кирилла даже не оборачиваюсь. — Без проблем, — соглашается настолько легко и быстро, что напряжение от вопроса улетучивается запоздало: лишь когда несколько раз прокручиваю ответ в голове. — Как-нибудь скоординируемся. Возможно, на выходных? — Да, можно. Киваю еще с таким видом задумчивым, как будто у меня могли бы быть другие планы. Смех. Ни одного плана не то что на выходные — на жизнь в целом нет. Неторопливой прогулке приходится прерваться: Кириллу звонит Витька, и парень сообщает, что ему надо идти. Но выглядит при этом… раздосадованным? Или мне кажется? Не знаю. Залипаю, думаю и не имею ни малейшего представления. Кирилл еще несколько мгновений смотрит на меня, говорит: «Ну, давай тогда», — и коротко кивает, оставляя позади и продолжая движение. Взираю на спину отдаляющегося Кирилла, прямые складки черной кожанки. Его руку, ныряющую в задний карман джинсов и отгибающую край плотной ткани. Достает запутанные белые провода, и куртка спадает вниз. Ветер треплет синие волосы. Руки скрываются за торсом, разматывают наушники, а потом поднимаются вверх, помещая в уши. Качаю головой и в несколько беглых шагов нагоняю Кирилла, выравниваюсь с ним. Он поворачивает голову, смотрит удивленно, почти недоуменно. Достает наушник. — Мне тоже в эту сторону, — торопливо сообщаю, уводя взгляд вперед. — Разве? — задумчиво вскидывает брови парень, мысленно выстраивая маршрут. — На остановку, — звучит вполне логично, но я в душе не имею понятия, где она находится. Просто хочу пройтись с ним подольше. Не знаю, будет ли еще такая возможность. Высока вероятность, что завтра мы уже максимум поздороваемся и снова окажемся разделены другими одноклассниками, друзьями Кирилла и моими сомнениями: что сказать, сделать, как сократить дистанцию? Сейчас это несложно, но не значит, что спустя ночь будет так же. — Ладно, — легко улыбается Кирилл, протягивая мне наушник. — Тогда держи. В груди все сжимается, перехватывает — с трепетом, с восхищением. Упоенно. Осторожно обхватываю небольшой корпус пальцами и пихаю в правое ухо. Кирилл размещает второй в левом. Между нами сантиметры расстояния, белый провод и струящаяся ровным потоком музыка. Вокруг — легкие порывы ветра, пьянящие парфюмом Кирилла и запахом свежеиспеченных булочек из пекарни. А внутри — безграничное тепло. Вероятно, только у меня. Но это уже больше, чем я мог бы рассчитывать. Играет Linkin Park, шаг незаметно ускоряется, становится легче и свободнее. Примечаю, как Кирилл одними губами напевает текст, и сам невольно проговариваю припев — единственную часть песни, что знаю дословно. Мелькают люди, скамейки и деревья. Вдалеке проносятся автомобили, а после оказываются близко. Мы стоим на остановке, и мне нравится время от времени обращать взор на белый провод, на руку Кирилла в кармане, расположенную рядом с моей, на его белые начищенные кроссовки. Новые — без грязных следов и замятостей. Сменяются песни, и проезжают автобусы. Кирилл не спрашивает, какой я жду. Заправляет волосы за ухо, но слишком короткие для подобного пряди вновь спадают на лицо. Он фыркает на них, смеется. Иногда смотрит на меня. Иногда не отводит взгляд. В остановочный карман заруливает белая маршрутка, и по сосредоточенному на ней взгляду Кирилла понимаю, что нужная. Вынимаю наушник и протягиваю парню. Он смотрит на него долю секунды, забирает, сжимает в кулаке. — Моя, — негромко произносит Кирилл, наблюдая, как в салон заходят люди. — Тогда, — чуть склоняю голову вбок я, — до встречи. Кирилл переводит на меня взгляд, вдыхает глубоко, словно хочет что-то сказать, но вместо этого лишь выдыхает и в несколько быстрых шагов смещается к пустому проходу, забегая в транспортное средство в последний момент. Провожаю взглядом и разворачиваюсь, направляясь в обратную сторону. Достаю черные провода, разматываю и включаю недавно прослушанный трек, что играл первым. Кручу его всю дорогу на репите.

«I had to fall to lose it all, But in the end, it doesn't even matter»

Прихожу домой, отогреваю руки и, видя, как бабка намывает квартиру, предлагаю помощь. Она глядит как-то изумленно, недоверчиво. И протягивает швабру, назидательно рекомендуя не пропускать ни соринки. Одним ухом слушаю ее бубнеж, вторым — музыку, но думаю о своем. О высоких деревьях, кружащейся в воздухе листве, словах и паре песен, звучащих в одних наушниках, но невообразимо близким образом разделенных между двумя людьми.