Меж серых панелек

Утро среды встречает меня не только раздражающей трелью будильника, но и громкой мыслью: «Прошла неделя». Резко сажусь, вырубая адскую мелодию, тру глаза и открываю список вызовов, листая немногочисленные иконки. Прошла неделя с того дня, когда я видел мать в последний раз. В прошлую среду она вычудила свой эгоистичный концерт, разбив последние крохи надежды на ее милосердное отношение ко мне. Упираюсь лбом в кулак. Блять. Сам же бесился, когда она звонила. А теперь злюсь, что больше не звонит. Но… неужели ей настолько похуй, где я и что со мной, что в последний раз удосужилась набрать лишь в воскресенье? Она же ответственность за меня несет. Я числюсь за ней как сын, пусть и нежеланный и нахуй ни в какие ворота не упершийся. А что она любит, так это свою репутацию. Вылизывает ее до блеска. Решила: «Хер с ним, не пропадет?» Или каким-то образом связалась с бабкой? Хотя второе вряд ли: бабка ненавидит ее настолько, что могла бы разве что зашипеть в лицо и послать благим матом. Возможно, веником в спину ускорить спуск по лестнице. Усмехаюсь и выползаю с кровати. Легкая разминка, отжимания — меньше нормы, потому как после вчерашнего квеста болят мышцы груди и трицепса. Можно было бы себя добить, но здравый смысл побеждает, а потому плетусь в душ. После — на кухню, где меня уже ждут горячие оладьи. Слюнки текут. Какая же вкуснотень. Уплетаю за обе щеки, искренне уповая, что акция в виде приготовления еды с расчетом на меня продлится подольше. Конечно, на особо продолжительное время не рассчитываю, бабке и готовить на меня надоест, и сам я надоем, но еще хотя бы разок-другой. Третий, пятый… если повезет. Быстренько мою посуду, натягиваю худи и выхожу в коридор, где меня поджидает бабка, недобро подпирающая тумбу. — Ты шо это деньги не берешь? — зло бурчит она. — Считаешь, мало? Или шо? Как же легко эта старая женщина вводит меня в ступор. — Какие деньги? — хмурюсь я. — А вот эти! — убирает руку, указывая на стопку купюр. — Каждое утро оставляю тебе на обеды! — Я не… — запинаюсь, прочищаю горло. — Не знал. И это правда, истина в последней инстанции. Оторопело замираю, как последний дурак хлопая глазами. Конечно, и мать, и отец временами подкидывали пару купюр, но в большинстве своем забывали. Пф. Чтобы забыть, надо изначально думать. А им обоим не до меня по жизни было. — Все-то ты не знаешь! — хлопает руками бабка. — А на какие шиши ты обедаешь? — Я не обедаю. — Вот же, — полосует по воздуху полотенцем, и я уворачиваюсь в сторону от неожиданной атаки. — Так, бери — и чтоб каждый день брал! Хоть булочку какую купишь! Вновь уклоняюсь от бойкого полотенца и принимаю мятые купюры из морщинистых рук, чувствуя себя крайне неловко. Как будто обдираю человека. Хотя она же сама пихает. Но от смятения избавиться все равно не могу, до жути смущенный и чувствующий себя не в своей тарелке. Заботился ли обо мне кто-нибудь так же, как бабка, которая грозилась выгнать спустя пару дней? Вздыхаю. Что на нее нашло? За всю жизнь до этого ни разу на порог не явилась, а тут — и завтраки, и деньги. В голове не укладывается. — Спасибо, — бессвязно бормочу. И буквально вылетаю из квартиры, сбитый наповал противоречивыми действиями бабки. Странно, пиздец. И щеки горят. День протекает неторопливо, размерененно. Пару раз выхожу покурить с Кириллом. С нами всякий раз увязывается Виталик, недовольно зыркающий в мою сторону. Подходит и Саша, в то время как Макс остается на расстоянии в пару метров, залипая в телефон, но периодически бросая косые взгляды. Саша удрученно сообщает, что Ленке позвонить пока не решился. На что Кирилл по-дружески хлопает его по плечу и велит не падать духом. Располагаюсь чуть поодаль, но как бы между. Со всеми, но на треть шага позади. Присутствую, но не на максимально возможное количество процентов. И все же нахожусь в компании, пусть, из-за некоторых вредных личностей, и не самой приятной. Славик в коридоре ставит подножку, но я замечаю и уверенно перешагиваю, игнорируя одноклассника. Его насмешливый настрой из серии «эй, да это просто шутки» превращается в парочку ругательств, но уже за спиной. И Наташка как-то подозрительно себя ведет: красит губы двадцатый раз за пару часов и периодически оборачивается, окидывая взглядом. На последнем уроке историчка вызывает к доске отвечать предыдущий параграф, который я открыл лишь на переменке перед занятием и быстро пробежался взглядом. Бормочу что-то у доски, и бормотание мое сопровождается перешептыванием одноклассников. Историчка ставит оценку выше средней и назидательно рекомендует перечитать параграф еще раз. Мол, тема важная. Опускаюсь за парту и лениво слежу за тем, как учительница чихвостит неподготовленную Наташку, дующую губы. — Домашнюю работу времени выполнить у нее не было, зато лицо разукрасить — пожалуйста! Сколько угодно! — Марья Ивановна, вы тоже ее поймите, — восклицает Виталик. — Ее вчера парень отверг — вот Наташа и пустила в ход тяжелую артиллерию! Скажите спасибо, что хоть в блузке пришла! Виталик оборачивается через плечо, окидывает самодовольным взглядом. — Она ж не виновата, что недотрога ей попался! Смех Семы гремит на весь кабинет. Но мне неважно: смотрю на Кирилла, оборачивающегося к Виталику и несильно пихающего того локтем под ребра. Виталик шипит и садится ровно, обиженно скрещивая руки на груди. — Успокоились! — хлопает ладонью по столу историчка, звякая обручальным кольцом. Ставит плохую оценку Наташке и вызывает нового подсудимого, коим оказывается заучка с первой парты: тема у него от зубов отскакивает. Скукотень. Чиркаю на бумажке каракули, думая о том, как бы провести с Кириллом побольше времени. Но, кроме курения за школой, ничего придумать не могу. Должно же быть что-то еще, верно? Перевожу на Кирилла взгляд и прищуриваюсь, примечая белый провод, выглядывающий из-под воротника рубашки. А вот это уже интересно. Снимаю блокировку, открываю диалог и пишу сообщение.

Что слушаешь?

13:20

Не проходит и минуты, как Кирилл скидывает мне трек. Распутываю наушники, пихаю провод под худи и включаю песню.

«На Кайене вся в Габбане по Житомиру гоняю, гоняю,

Все таксисты и маршрутчики дорогу уступают, тикают»

Смеюсь в рукав и откашливаюсь, натыкаясь на острый взгляд учительницы, направленный точно на меня. Сверлит, прожигая дыру и хмуря тонкие брови-дуги, а я боковым зрением вижу, как Кирилл поворачивается, закидывает локоть на спинку стула. Перевожу взгляд на него — всего на секунду. По крайней мере, не планирую задерживаться. И без шанса свершить задуманное залипаю на то, как он губами проговаривает текст, сверкая хитрыми, яркими глазами, отражающими уйму веселья, заточенного внутри. Душусь в приступе смеха и ничего не могу с собой поделать. — Алексей! — восклицает учительница, резко вскакивая на ноги и притопывая каблуком. — Я не понимаю, что смешного? Может, со всеми поделишься? Аккуратным движением, делая вид, что зачесываю короткие пряди волос назад, выдергиваю наушник, спадающий вниз и скрывающийся в складке капюшона. Закусываю щеку изнутри, чтобы не ржать. А, блин, хочется. Потому что Кирилл все еще беспалевно слушает музыку — притом какую! Это же самый настоящий бунт против бубнежа исторички. Она женщина с закидонами и десятками тараканов в голове, так что, в общем-то, неудивительно. Обращаю взор на одноклассника у доски, поправляющего квадратные очки и недобро поглядывающего в мою сторону. Я прервал его идеально вызубренный рассказ, пацан явно недоволен. А еще стал точкой взрыва терпения исторички. Ее медленно доводили другие одноклассники, растягивая самообладание как резину, что треснула и разорвалась на мне. — Извините, — бросаю несколько небрежно. Выдыхаю и более участливо исправляюсь: — Ничего смешного, больше не повторится. Учительница качает головой, поджимает губы и садится, многострадальчески подпирая щеку рукой. Остальные тоже выравниваются, переставая глазеть на меня так, как будто я только что во всех смертных грехах прилюдно сознался. — Сил моих с вами нет, — ворчит женщина. И на этом все могло бы закончиться, но нет. — Даже на донышке не осталось? — выкрикивает Славик. Первым смеяться начинает Сема. За ним — половина класса, заполняя помещение шумом. — Тишина! — гаркает историчка настолько громко и неожиданно, что все стихают как по щелчку пальцев. Женщина строго оглядывает кабинет и на удивление любезно произносит, обращаясь к однокласснику у доски: — Евгений, можешь продолжать. Тот горделиво кивает с таким видом, словно речь на церемонии вручения Нобелевской премии собирается задвинуть, и продолжает вещать параграф. Готов поклясться, что учебник он цитирует дословно. Еще несколько мгновений смотрю на него, а после пихаю наушник в ухо и подтягиваю телефон поближе, снимая блокировку. Высвечивается сообщение от Кирилла. упссс 13:24 Закусываю нижнюю губу, чтобы не улыбаться слишком широко, пока смотрю на короткий текст и парочку хихикающих смайликов. Мы, вроде как, немного общаемся. Вроде как, даже без напряга. Хотя не то чтобы Кирилл вообще с кем-то испытывал напряжение — постоянно что-нибудь вкидывает, болтает и смеется. Ощущаю, как расслабляются мышцы лица. И все же… со мной теперь тоже. И хочется, чтобы взаимодействий было больше. На многое не претендую, но хотя бы иногда писать друг другу как сейчас и пересекаться за пределами школы как вчера. «Есть планы на сегодня?» Печатаю, стираю. Туплю в экран. А на дисплее тем временем высвечивается новое сообщение, вызывающее изумление. мы тут собираемся в kfc после уроков не хочешь с нами? 13:27 Не успеваю толком осознать, как приходит еще одно. мы — это я, Виталя и Оля если что 13:28 Не то чтобы у меня было желание тусоваться с Виталиком, но надо быть последним дураком, чтобы отказаться от компании Кирилла и Ольки.

Окей, можно

13:28

Блокирую экран и отворачиваюсь к окну. Ну что еще за «Окей, можно» вместо «Круто, я с вами»? Как-то уклончиво, не совсем честно. Словно одолжение делаю, дебил. Стая ворон взмывает в воздух, рассекая пасмурный небосвод черными крыльями. Оседает на верхушке дерева гроздьями. Взираю на них, пока учительница не оглашает тему урока, настоятельно требуя конспектировать материал. Оставшееся время занятия пролетает быстро и незаметно. Звенит звонок, и я закидываю рюкзак на плечо, направляясь к собравшимся вместе ребятам. Олька мне улыбается, запахивая белую куртку с высоким плюшевым воротником, застегивающимся на пару ремешков. Виталик раздраженно поглядывает, но ничего не говорит, щелкая замком ветровки. А Кирилл, я почему-то не смотрю на него, но ощущаю его взгляд на себе. — Давайте быстрее, — говорит Виталик, шагая к дверному проему и оборачиваясь через плечо. — А то в очереди десять лет стоять будем. Обращаю взор на Кирилла, и всего на миг наши взгляды встречаются, останавливаются. В его глазах покачиваются волны, слабо сталкивающиеся друг с другом. А потом он отворачивается, оглядывает кабинет, словно в попытке за что-нибудь зацепиться, и спешно догоняет Виталика. — А ты куда-то сильно спешишь? — немного наигранно смеется Кирилл, хлопая парня по спине. — Подальше от этого концлагеря, — лениво бросает тот. Олька насмешливо фыркает, и я выравниваю шаг под нее, наблюдая, как длинные школьные коридоры сменяются уличными аллеями. Одноклассница завязывает легкий диалог о школьных предметах, и я поддерживаю, отвечая на стандартные вопросы и задавая в ответ схожие. Так мы и разбиваемся, и с первого взгляда кажется, что невзначай, но после примечаю нечто большее, вынуждающее нахмуриться. Кирилл и Виталик идут перед нами, на расстоянии в пару метров. Виталик из раза в раз обхватывает плечи Кирилла, ерошит волосы и шутливо толкает плечом. И нет — это обычные взаимодействия, в отличие от того, как Виталик постоянно оборачивается через плечо, бросая на меня косые, полные ехидства и самодовольства взгляды. Мол: «Видишь, как могу? А ты тут никто». Более того, не дает Кириллу замедлиться, пресекая любые порывы и повышая тон голоса, дабы отвлечь на диалог. Вспышка раздражения в груди быстро сменяется удивлением. Он что, ревнует? Боится, что Кирилл начнет общаться с кем-то другим? Сука, Виталик, такое ты конченое ссыкло. Рядом со мной Олька закатывает глаза, тяжело вздыхая. — Не знаю, что на него нашло, — говорит девушка, разрезая на некоторое время устоявшуюся между нами тишину. — Виталик всегда был со своими закидонами, но сейчас как будто увеличил их стократно. Хмыкаю, глубже пихая руки в карман. У них свое трио: Кирилл, Виталик и Олька. Я в него не вписываюсь. И, видимо, Виталик очень хочет, чтобы так и оставалось. — Давно вы дружите? — С Кириллом с садика. С Виталиком с десятого класса: он переехал с семьей в другой район и перевелся в нашу школу. Прикинь, — Олька вдруг начинается смеяться, — пришел весь такой наглаженный, зализанный и говорит Наташе: «Куколка, будешь со мной сидеть». А сам — в очках Гарри Поттеровских. Наташа ему в ответ платок протянула, чтоб слюни подобрал и по столу не размазывал. Ха-ха-ха-ха. Усмехаюсь, явно представляя пунцовое лицо Виталика. — Обиделся, короче. Надулся. Но за Наташей еще полгода бегал, только потом понял, что не светит. И слился. — А Наташа? Давно с вами? — Ой, с класса седьмого, наверное. Ну, по ней видно, да? Что она к Кириллу неровно дышит? Хотя она и не скрывает — это все знают. Вздыхаю. Интересно, по мне тоже видно? Сжимаю руки в кулаки. И не спросишь ведь. — Мне казалось, ты Кирилла недолюбливаешь. Ну, не только его, а, в принципе, всех, но его как будто сильнее, — задумчиво говорит Олька. Сердце в груди быстро стучать начинает. — Но вы, вроде, неплохо общаться начали? — М, — выдыхаю, не зная, как унять охватившее волнение. — Да… кхм… вроде того. И чуть ли из груди этот орган громкий не выскакивает, когда Кирилл внезапно появляется за нашими спинами. Обнимает Ольку за плечи, с моим — лишь едва-едва соприкасается одеждами. Встряхивается все внутри, переворачивается. И понимаю, что продолжаю идти дальше лишь по инерции. — Про что сплетничаете, а? — лукаво улыбается Кирилл. — Про меня, что ли? Впериваюсь взглядом в хмурое лицо Виталика, замершего впереди. Кажется, на части меня глазами режет. Супится. — Ой, да кому ты нужен! — смеется Олька. Периферийным зрением вижу, как Кирилл на меня поглядывает. Чуть щурится. И радуюсь тому, что шумное заведение уже открывает перед нами двери. Что могу отдышаться, не пойманный на том, что сохранять дыхание спокойным более не могу. Ребята наперебой обсуждают меню. Мне же, знаю точно, сейчас кусок в горло не полезет. Слишком много людей вокруг, слишком оживленно и тесно. Какие-то дети протискиваются между нами, цепляя руками. Обращаю взор на кроссовки и тут же вновь поднимаю, различая знакомый голос. — Какие люди! — восклицает Саша, подходя ближе. За его спиной плетется Макс, выглядывающий ровно на меня из-за плеча одноклассника. Останавливается аккурат напротив и пялится как уебан. — Собрались, значит, любители халявы, — звонко произносит Виталик. — Акционный день — и все сразу тут как тут, как по расписанию. Примечаю боковым взглядом, как Кирилл отступает на шаг в сторону, крепко сжимая челюсти и отчетливо стараясь скрыть негодование. Чего это он? Вновь смотрю на широко улыбающегося Виталика, смеющегося вместе с ним Сашу, недовольного Макса и Ольку, касающуюся локтя Кирилла кончиками пальцев. Тянет его за плотную ткань кожанки, и Кирилл склоняется к девушке, которая что-то говорит ему на ухо, отчего Кирилл качает головой и коротко отвечает, растягивая губы в напускной улыбке. Залипаю. Из раза в раз запоздало увожу взгляд. Общий вид становится мутным, а мысли — тягучими. Плечо отзывается легкой резью, и я с задержкой понимаю, что меня бортанул невысокий пацан, что уже отдаляется, бросая: «Извините!» Все зачем-то решают обратить на это внимание. Поглядывают на меня, продолжая свой диалог. «Ничего», — глухо отвечаю, хотя ответ давно никому не нужен. Потираю место удара, сжимаю пальцы на ткани худи. Всего становится чересчур. Голоса тонут в общей веренице шума. И вмиг исчезают, сменяясь тишиной, нарушаемой одним-единственным звуком — звонком телефона, вибрирующего в кармане. Ленка? По спине пробегает холод. Вытаскиваю гаджет непослушной рукой, в мгновение ретируясь на улицу. Глубоко вдыхаю свежий воздух. Надо успокоиться. Собраться. Я способен. Способен. Смотрю на экран, и сердце валится в пятки. Потому что это не Ленка — мать. Объявилась. Еще один глубокий вдох. И нажимаю на зеленый значок. Подношу телефон к уху, с силой сжимая пальцы на корпусе. — О, соизволил-таки матери ответить! — кричит на меня женский голос с того конца. Морщусь. — И где ты шляешься, а? Где ты шляешься?! — Я… — выдыхаю скопившийся воздух из легких. — Живу у бабки. Мать аж давится. Что-то шипит. Боковым зрением вижу, как на улицу выходит Макс, окидывающий пренебрежительным взглядом. Так и замирает на расстоянии в пару шагов, внимание свое ни на что другое не обращая. Закуривает. Голова трещать начинает. Три тонны говна в одну секунду — многовато. — Хочешь жить с ней — живи, — наконец-то, вновь сосредотачиваюсь на голосе неустанно трещащей матери. — Но учти: если меня в школу вызывать будут, я тебе устрою! Быстро лавочку твою прикрою. Ты понял меня? Не слышу! Понял? — Понял, понял, — тру пальцами переносицу. Всего годик потерпеть — и у нее не будет ни капли власти надо мной. Всего годик. — Очень на это надеюсь, — неприятным тоном обрывает мать. И сбрасывает вызов. Еще мгновение смотрю на телефон. Руки похолодели, побелели сильнее обычного. А внутри так душно, как в маленьком кабинете после физкультуры с закрытыми окнами. Упорядочиваю мысли, привожу в норму. Окей, не так плохо. Не косячить, не срывать уроки, не влипать в сомнительные истории — и смогу не видеть мать еще долго. Не смотреть в ее большие честные глаза, наебывающие по факту существования. — Я тебя узнал, — слышу холодный голос за спиной. И спокойствия как не бывало. Крепче сжимаю в руке телефон, отчего раздается негромкий хруст. Выдыхаю. И пихаю гаджет от греха подальше в карман, оборачиваясь на Макса, собравшего светлые волосы в пучок. Неторопливо курит, буравя меня взглядом. — Ты о чем? Голос мой звучит жестко. Недовольно. Пора бы прояснить ситуацию, потому что дальше эти игры в гляделки продолжаться не могут. Мне есть что предъявить Максу: и за его пренебрежение на пустом месте, и за парочку нелестных слов в мой адрес, и за очевидное перекручивание фактов. А ему, видимо, есть что предъявить мне. — Узнал, говорю, — зло выплевывает, порывисто шагая вперед. Под звук его слов двери общепита открываются, и на улицу выходят о чем-то беседующие Саша с Кириллом с серьезными выражениями лиц. Олька, пихающая руки в карманы. И Виталик, мотающий головой из стороны в сторону. Так и замирают, моментально проникаясь заряженной атмосферой. — Понять не могу, кого ты из себя строишь, — скрипит зубами Макс. — Эй, вы чего? — растерянно шагает ближе Олька. — Не твое, блять, дело. — Угомонись, — тут же вписывается Кирилл грубым тоном. — Я говорю, не ваше дело! — распаляется сильнее Макс. — Ты! Ты был на Дне рождения Руса. Я помню тебя. Помню! Что-то ты больше так не выебываешься, как тогда. Запал мой тушится. Теряется. Прошлое давит бессилием. Какая, черт побери, удача, что из сотни тысяч человек, живущих в этом городе, именно чувак из параллели имеет связи с моими знакомыми из прошлого. Сука. Боковым зрением вижу озадаченное лицо Кирилла. Как он растерянно смотрит на Макса, потом поворачивается ко мне, после — снова к нему. Подвисает. — Небось пизды получил, да? Как замешательство на лице Кирилла сменяется возмущением. Сжимает челюсти. Хмурится. И не осознаю себя — лишь действие по факту. Потому что я просто стою, прибитый к земле. Теряюсь в обрывках воспоминаний. Но миг — и я уже возле Макса, хватаю встрепенувшегося парня за рубашку на грудной клетке, до боли сжимаю пальцы. Зубы. — А ты, нахуй, свечку держал? — рычу я. — Нет, — самодовольно скалится Макс, показательно кивая вниз. — Но именно об этом я и говорил. Черт. Рука сжата в кулак, и я бы расслабил, не позволил бы дернуться, взметнуться вверх и по новой все сломать. Но я не могу. Еще мгновение — подлетает Кирилл, дергающий Макса назад. Вырывающий из прочной хватки. Становится между нами, поворачиваясь к Максу лицом. Желваки на его лице выпирают. — Я хуй знает, кого ты из себя строишь, — фыркает Макс, нервным движением поправляющий рубашку. — Прикидываешься всем из себя непричастным и порядочным, но вот она — правда. — А я говорил! — злорадно восклицает Виталик. — Говорил! Жгучие эмоции отступают, гаснут. Оставляют после себя лишь опустошенность, зияющую черной дырой в груди. Являющую мне неприглядную действительность. Снова я клоун, который играет на публику за бесплатно. — Ты-то куда лезешь? — обрывает Кирилл, переводя взгляд на Виталика. — Да потому что я был прав! А вы меня не слушали, что с этим, — брезгливо смотрит на меня, — нахуй надо связываться. — Блять, Виталя, — злится Кирилл. — Хоть ты завались. — Мне завалиться?! — выходит из себя Виталик. — А, может, стоило бы прислушаться?! — Да что произошло-то? — всплескивает руками Саша. — Ничего не объяснили — только разорались. Люди вокруг заинтересованно замедляют движение, прислушиваются. Всем интересно. А я просто стою как дурак, прибитый к земле поволокой размытых образов. И не понимаю, что вообще здесь забыл. — Он, — тыкает в меня пальцем Макс. Кирилл в тот же миг резким движением откидывает его руку в сторону. — Испортил всем праздник. Устроил хуй пойми что — даже вспоминать эту хуйню не хочется. Я? Испортил? Я?! Очередная вспышка раздражения тухнет так же быстро, как появилась. Наяву слышу хруст деревянной столешницы и звон разбитой посуды. И руки устало опускаются. Я испортил. И тогда. И, видимо, сейчас. Вновь. — А ты — нет? — сверкает злыми глазами Кирилл. — Считаешь все свои поступки достойными, а? — А мы не про меня говорим, — морщится Макс. — Так, а хули? — едко усмехается Кирилл, вплотную подходя к парню. — Давай сменим курс. И обсудим твои уебанские выкрутасы. — Я никакой херни не делал, — вскидывает голову тот. — А все, что делал, по факту. Блять. Как же отвратительно. Как же… знакомо. И знакомо до омерзения. — Да хорош, — обрываю затянувшуюся ругань. В ней нет смысла, как и не будет результата. — Вот и я о том же, — вклинивается Саша. — Давайте по-нормальному обсудим, без предъяв. Сердце болезненно сжимается. Потому что Кирилл. Он заступается за меня. И Олька заступается. И Саша выровнять пытается, чтобы выяснить на словах и не довести до рукоприкладства. А делать этого совершенно точно не стоит. Я того не стою. — А лучше разойдемся, — предлагает Олька, слегка ежась. — Всем неплохо бы проветрить головы, остыть. А обсудить уж можно и с ясными умами. И как оно вообще так каждый раз выходит? Вроде, не делаю ничего, а что-то все равно происходит — нехорошее, острое и затрагивающее людей, которых затрагивать вообще не должно. — Отлично, — отстраненно бросаю, выталкивая из себя жалкое слово. Выравниваю тон до непринужденного: — Давайте так. Становится тихо. И вокруг, и внутри. — Леш… — слышу фоном голос Ольки. Замечаю озадаченный взгляд Кирилла. И спешно отворачиваюсь, сильнее натягивая капюшон. Ноги идут. Хорошо. Могу двигаться. Неразборчивые слова звучат за спиной, но я не слушаю. Точнее, уже не слышу. И не оборачиваюсь. Нельзя просто перевернуть страницу и сделать вид, что предыдущие кляксы, разводы, тупые рисунки и аморальные примечания не имеют значения. Лист новый, но книга все та же. С резким скачком сюжета, но не с новым героем — все тем же, с множеством ошибок и неправильных поступков. Глубоко вдыхаю, концентрируя рассеянный взгляд. Поступи я сто тысяч раз правильно, никуда не исчезнут случаи, когда повел себя как низкопробный отброс. И это — часть меня, которая всегда будет со мной. И которую никак не стереть, не удалить и не замазать корректором.