Меж серых панелек

Вздергиваю голову, морщусь от треска и залипаю размытым взглядом на темном силуэте, сидящем на кровати. Встает, широко расправляя плечи. Высокий. С темными волосами и почти черными глазами. С едкой ухмылкой на лице. И я вдруг оказываюсь не здесь: сижу на капоте черного Фиата, смотрю на густые леса, простирающиеся впереди. Над ними — закатное алое небо. Вокруг нас — поле. Он располагается рядом со мной, раскинувшись на своем автомобиле. Упирается локтем в капот, вытягивает одну ногу. Пьет бодяжную настойку на дешевой водке и ягодах, стыренных из огорода соседей. Мы оба пьяные, доехали сюда на азарте и безрассудстве. Но с того момента, как я сел за руль, алкоголь дал в голову сильнее, и я понимаю, что снова не сяду. А он еще пьянее меня. Своего рода ловушка: и машину здесь не оставишь, и рулить никто не может. Мы обсуждаем всякую аморальщину, угораем. «Трахнуть труп или химичку?» — говорит он, делая глоток бодяжной жидкости в прозрачной бутылке. «Труп в первые три часа, — отвечаю я. — На химичку у меня не встанет». Он давится водкой, смеется. Едва не заваливается с капота на землю, но чудом выравнивает положение. Я почти не различаю слова. В какой-то момент перевожу взгляд на алое небо и надолго залипаю на нем. Сложившуюся тишину нарушаю каким-то философским мусором. О жизни, смерти, Вселенной и морали. «Мне нравится идея с перерождением, — говорю я. — Нравится думать, что в другой жизни меня будут… — обрываюсь, морщусь. — У меня будет дохуя бабок и коттедж на Мальдивах. Но я в эту хуйню не верю. Просто звучит красиво». Скашивает на меня взгляд, хмыкает. И протягивает бутылку. Глотаю горькую жидкость, хоть и знаю, что больше нельзя: мир и так качается из стороны в сторону. «Ну и хуету ты пьяный несешь, — фыркает он. — Сразу палишься, что в говно». Смеюсь в рукав спортивной кофты, заваливаясь на спину. Он не любит, когда я серьезный или задумчивый — только когда как клоун выплясываю на публику. Но ему и не нужно меня понимать — мне достаточно того, что рядом с ним я могу ни о чем не думать. Моргаю. Красное небо резко сменяется темной комнатой, сосредоточиться на чем-либо в которой дается с огромным трудом. Бьюсь затылком о деревянную дверь. Черт. Воспоминания перекрывают действительность. Блевать хочется. Сука. Да что за день. Новая картинка застилает взор: дрожащие плечи, губы. И злость перехватывает внутренности. Разум почти не работает, лишь проецирует слезы Ленки, текущие по щекам. Черную размазанную подводку. Приглушенное, загнанное бормотание. Осознание происходящего приходит позже действия. Реакция. Рефлекторная. Я вдруг сокращаю расстояние. Порывисто, резко. Сердце в груди бьется быстро и громко. Рука, неповоротливая и медлительная, словно не моя, криво взмывает в воздух. В тот же миг темный силуэт перехватывает, заламывает за спину. И опрокидывает грудной клеткой на кровать, придавливая весом своего тела сверху. Отрывисто вдыхаю. — Думал, можешь просто съебаться? Черт. Моргаю, средоточась на размытом мире. Темное покрывало у лица троится злоебучими полосками. Двинуться не могу. Тело неконтролируемое, неподвластное. Как будто чужое. Резким рывком переворачивает меня, наседает сверху. Сжимает руки одной рукой, другой упирается в матрас возле головы. — Я все ждал, пока ты придешь просить прощения. О, как бы ты умолял меня! На коленях бы ползал. А ты решил не приходить. Понимаю, что не брежу. Что склоняющийся ко мне парень — не галлюцинация. Не смутный образ. Настоящий. Сердце в грудной клетке бешено стучит. Руки даже не дергаются в крепкой хватке. Конечно, Рус сильнее меня. Всегда был. Но не настолько, чтоб удерживать две мои одной своей. Рус. Точно, Рус. Это Руслан. — Ненавидишь меня из-за Лены? Какое убожество. Променять брата на тупую юбку. Кем надо быть, чтобы так поступать? — Мне? — вырывается хриплое из горла. — Она мне все рассказала, уебок. Рус скалится, склоняется ближе. — Интересно, что же она тебе такого рассказала? Что я зажал ее? Блять, Леха, я думал, ты поумнее будешь. Она стелилась подо мной как ковер. Мне даже просить не надо было, чтобы прыгнула на член: она в любой момент готова была это сделать. И я, выходит, плохой? В том, что открыл всем глаза на нее? — Она не хотела… — Не хотела? — гортанно смеется. — Она прыгнула под меня как дешевая подстилка. Но ты. Ты решил встать на ее сторону. Какая мерзость. И знаешь, чем она тебе отплатила? — крепче перехватывает руки, склоняясь к самому лицу. — Прибежала потом ко мне. Просила прощения. Слезно умоляла дать ей шанс. Думаешь, она сожалеет? — смеется, плюясь ядом. — Она сделала ровно то, что я сказал ей сделать. Наплести тебе хуйни, но и тут проебалась. Однаку встречу все же организовала. — Это пиздеж. — Пиздеж? — скалится Рус. — Тогда почему ты сейчас здесь? Горло сжимается. В этот миг, в эту секунду, боль прорывается, вгрызаясь куда-то глубоко. Потому что я здесь, потому что Ленка меня сюда привела. Отчетливая, ясная мысль — наверное, первая за последние минуты. — Че, как? — лыбится Рус. — Стоила она того? — Не имеет значения. Ты точно не стоишь. Прилетает пощечина. Звонкая, резкая. Голова в сторону дергается. Рус никогда не бьет пощечины: кто бы перед ним ни был, всегда кулак. Слабее, сильнее, ребенок — плевать. Специально, чтобы унизить меня. Поставить ниже шлюхи с трассы. — Такой ответ меня не устроит, — скрипит зубами Рус. — Другого у меня для тебя нет. Он почти рычит от злости. Подхватывается, рывком тянет за собой. И толкает через всю комнату, впечатывая в стену. Из легких выбивается воздух. Зажимает руки. Второй рукой с силой впивается в мое горло. Мутит. Кружится все. Сознание гаснет и просветляется. — Слушай сюда, — на самое ухо рычит Рус. Крепче перехватывает горло, перекрывая кислород. — Ты будешь делать, как я скажу. Понял меня? Надавливает сильнее. — Мне твоя гордость ебаная поперек горла стоит. Проси прощения, если хочешь выйти отсюда хоть немного целым. Расслабляет руку, позволяя судорожно вдохнуть. И близко склоняется, едва ли оставляя между нашими лицами хоть толику расстояния. Как же мерзко. Приступ тошноты подступает к горлу. — Мне твоя Леночка ненаглядная все рассказала, — жарко выдыхает в мою скулу Рус. Душусь от отвращения. Предпринимаю попытку дернуться в сторону, как его пальцы вновь впиваются в горло, пресекая любые жалкие движения. — Спидорасился, да? В слепом бессилии намереваюсь всадить ногой по его голени, но лишь чуть проседаю и душусь от хватки на горле. Рус ухмыляется еще более широко. Почему? Почему удар такой слабый? Сильнее стискивает горло, и я ощущаю, как закатываются глаза. — Так надо было меня попросить. Я бы тебе вставил по-братски. Мне не жалко. Вновь дает возможность вдохнуть, и голова дергается, глухо бьется о бетон. Захлебываюсь воздухом. «Ты все испортил!» — кричит на меня девичий голос. Не могу понять, откуда он. Слышу где-то внутри. Хочу шагнуть к источнику, утопая в кромешной темноте. Но чернота вдруг рассеивается. Яркая полоска света бьет по глазам. Моргаю. На миг перевожу взгляд на дверной проем, различая смутный силуэт. До боли знакомый. Невыносимо далекий. Сердце в груди шумно ударяется в ребра. Не могу его рассмотреть, но почему-то просто знаю, кто это. Но Рус. Это Рус. Ему похуй. Дергаюсь в спазме, когда его губы накрывают мои. Горячие пальцы с силой впиваются в скулы, фиксируют голову в неподвижном положении, а тяжелое тело прижимается так плотно, что между нами не остается ни миллиметра спасительного расстояния. Дверь оглушительно захлопывается. Кир. Понимаю, что не могу выдавить ни звука. Сердце дрожит. Он не так понял? Со стороны выглядит, словно мы зажимаемся. Он оставил меня? — Фу, блять, — морщится Рус, отстраняясь. — И это тебе доставляет? Ты не можешь так со мной поступить. Не можешь настолько не доверять. Нет. Нет-нет-нет. Саднящее лицо немеет. Острая резь растворяется в безучастном холоде. А Рус скалится. Не унимается. Распаляется с каждой секундой все сильнее, предаваясь своим развлечениям. Обдает тошнотворно жарким дыханием. Запахом алкоголя. Что-то твердое упирается в мой таз. От отвращения горло пережимает и по губам стекает вязкая слюна. Всего чуть сбавляет напор, а я ощутимо проседаю. Обстановка темнеет, становится неразличимой. Тут же открываю глаза, чувствуя, что качнуло в сторону. Рус. Он вдруг широко распахивает глаза, выпуская мои руки. И я понимаю, что единственное, что удерживало меня до этого времени, это был он. Что сам я не стою. Что координация напрочь отсутствует. Снова темнота. Секундная потеря сознания. И я уже лежу на полу. Голова пронзается звоном. Тело — отдаленной болью, понять которую не могу. Приподнимаюсь на дрожащем локте. — Что за хуйня? — слышу на фоне ошарашенный голос Руса. — Сколько эта дура тебе всыпала? Мутит. Размазанный пол уплывает куда-то к потолку. Давай, блять! Поднимайся! Через не могу. Через силу. Давай же. Вставай не с какой-то определенной целью — в ее поисках можно случайно понять, что ничего не имеет значения. Вставай, потому что должен. Упираюсь ладонями в пол, цепляя плечом стену. Отталкиваюсь и едва не падаю назад, теряя равновесие. Гребаная темная комната шатается из стороны в сторону. Однако снова не заваливаюсь, понимаю происходящее смутно и не сразу. Рус дергает за худи на спине. Вынуждает сесть. — Пиздец, — раздраженно выплевывает он. — И хули теперь с тобой делать? Обхватывает рукой за челюсть, вздергивая голову вверх. Морщусь, впиваюсь в его руку и не могу скинуть: пальцы лишь слабо сжимают чужую ладонь. Я жду чего угодно: удара или новых насмешливых действий. Похуй уже, честно. Просто пусть все закончится. Толкает, вынуждая вжаться плечом в стену. Склоняется еще ниже, да так и замирает, вглядываясь в мое лицо. Отчего-то теряет все веселье, сменяющееся хмурой сосредоточенностью. Перед глазами двоится. Темнеет. Однако сознание не гаснет, оглушенное треском дерева. Рус вынужденно оборачивается. Поднимаю туманный взгляд, силясь сосредоточиться. И вижу парня на полу. Громко стонущего, скрученного в позу эмбриона. Он хрипит, скулит, беспомощно обливается слезами. Щурюсь, моргаю. Андрюха? Дверь криво покачивается на одной петле. Быстрый силуэт переступает через кряхтящее тело, мелькает перед глазами. Рус дергается, убирая руки. Мне кажется, я слышу удар, громкий хлопок. Полуоборачиваюсь, туманным взглядом примечая, как Рус, парируя, отшатывается. И теряю равновесие. Однако меня перехватывают поперек грудной клетки. Снова руки — другие. Мягкие. Твердо обхватывающие за плечи. — Леша, — знакомый голос. Тепло где-то в груди. Меня подхватывают. Крепкая рука прочно впивается в талию. Шатко ступаю, опираясь на подставленное плечо. — Возьми воду, — слышу приказной тон на фоне. И в лицо наконец-то ударяет холод. Мороз. Свежесть. Порывисто вздыхаю, промаргиваюсь. Улица. Фонари, темное небо. Небольшие снежинки, мелькающие белыми пятнами перед глазами. Мутно-серая трава, укрытая легким снежным покровом. — Давай. Чужие пальцы в моем рту. Морщусь. Давят на основание языка. Хочу оттолкнуть. Но сгибаюсь в рвотных порывах. Выворачивает. Раз за разом. Откашливаюсь. Почему я не падаю? Почему стою? Меня держат. Руки. Знакомые, бережные. Вместе с тем уверенные. Надежные. Отплевываюсь от слюны, поднимаю голову. И нахожу его. Взволнованного до жути. Злого. Моего. Кирилл придерживает меня, опускает на скамейку. Накидывает куртку на плечи. Жарко. Скидываю. Забирает из чьих-то рук бутылку. Щурюсь, силясь сфокусировать размытый взгляд. Тема. Взъерошенный, напуганный. Не знающий, куда приткнуть руки. Горлышко бутылки у моего рта. Набираю воду в рот, споласкиваю, сплевываю. — Пей, — слышу голос на фоне. И пью. Глоток за глотком. Давлюсь не в силах проглотить. Бутылка выпадает из дрожащих рук. И меня снова выворачивает. Склоняюсь за скамейку, избавляясь от воды. Едва не соскальзываю вниз, но меня ловят, перехватывают. Крепко удерживают. Выравниваюсь. Темнеет. Моргаю. И почему-то в моих руках уже новая бутылка. Снова пью. — Сука, чем они его накачали? — слышу злой голос Кирилла. — Это не просто алкашка. — Ебу я? — следует раздраженный ответ Темы. — Рус всегда бутиратом закидывался. Но от бутирата эффект не такой. — А если с алкашкой? И переборщить дозировку? — Хуй знает. Рус никогда не борщил. Понимаю, что криво усмехаюсь. Вряд ли он мог: постоянно закидывался всякой дрянью. Чтоб переборщить, ему хрен знает сколько выжрать надо было. Грамм десять, перемешанных в водке? Хрипло смеюсь, упираясь лбом в ладонь. Недолго: голову сводит словно в тисках. Судорожно вздыхаю, цепляясь бессильными пальцами за скамейку. Слабость. Гребаная слабость. — Блять, я убью его нахуй! — рычит Кирилл. Соскальзываю, подаюсь следом за полуразмытым силуэтом. Упираюсь коленом в снег. Чьи-то руки удерживают меня, выравнивают положение. Не позволяют упасть. Черт. Черт, черт, черт, черт. Задушенно хватаю ртом воздух, вновь оказываясь на треклятой скамейке. — Будь с ним! — кричит Кирилл, оборачиваясь. — Только попробуй съебнуть, я тебя следующим закопаю! — Без тебя знаю. Тема накидывает куртку на мои плечи. И я вновь скидываю, глядя вслед. На быстро удаляющуюся спину Кирилла. На захлопывающуюся за ним дверь. Сердце замирает. Паника накрывает. Нет, ему нельзя. Нельзя. Приподнимаюсь, и Тема усаживает меня назад. — Попей еще, — просит он. Глотаю воду, морщусь. Утираю влажные губы рукой. Тема пихает черные таблетки угля. Вновь заставляет пить. Думать. Надо думать. Хотя бы чуть-чуть. Давай же. Пусть тяжело. Пусть невыносимо. Но я могу. Могу. Хочу подняться, но не могу сам стоять. Тема в очередной раз перехватывает. Взволнованно суетится. Ловлю его руку, сжимаю. — Тем, позови Кира. Ему нельзя драться с Русом. Нельзя. Кирилл сильный, но Рус ебнутый. — Я тебя одного здесь не оставлю. — Тема, прошу, — голос мой сквозит отчаянием. — Он нужен мне. Позови. Тема вздыхает, кривит губы. — Он не станет меня слушать. Скорее всего, нет. Но. — Скажи, что мне стало хуже. Тема качает головой, сжимает челюсти. — Ладно, — скрипит зубами он. — Но будь здесь, понял? Не уходи никуда. — Я здесь. Здесь. Не ухожу. Еще мгновение сверлит меня взволнованным взглядом. И спешно скрывается в доме вслед за Кириллом. Отдаленно слышу музыку, крики. Морщусь. Перед глазами темнеет из раза в раз. Веки слипаются. Черт бы побрал. Разлепляю снова и снова, глядя на плывущий мир — остаются только размытые образы. Дом мешается с кристаллами снега. С темным небом. Все превращается в одну неразборчивую кашу. Ебись оно все конем. Влепляю себе по бедру, но не чувствую ни удара, ни руки. Хочется закричать. Но сил нет. Голоса нет. И почему-то внешние звуки исчезают тоже. Моргаю. Вдруг осознаю, что рухнул на колени. Что земля чертовски близко к лицу. Еб твою мать. Глухо рычу. Пытаюсь подняться, но руки не держат. — Долго будешь там валяться? — слышу жесткий голос за спиной. Порыв. Секундная потеря памяти. И я уже стою. Моргаю. Оборачиваюсь, и взгляд концентрируется на высоком человеке. Не остается ничего, кроме него. Горло сжимается. Упираясь рукой в калитку, стоит в проходе. Одаряет злым взглядом, полным отвращения. Огромный. Широкий. В коричневой потрепанной кожанке со сбитым мехом у горла. В берете. С зажатой в зубах тлеющей сигаретой. Не могу дышать. Становлюсь вдруг до омерзения маленьким. Ни на что неспособным. Сжимаюсь в комок отвратительной беспомощности. Руки дрожат. — Спину выпрями. Ссутулился, как пес недобитый. Размашисто шагает ко мне, швыряя бычок под ноги, а я полнюсь душащим страхом. Хочется лишь сбежать. Яркие красные таблички мелькают перед глазами. Бежать, бежать, бежать. Но упрямо стою. Потому что нельзя бежать. Даже если страшно, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя. Отец. Почему он здесь? Почему, почему? Его нет. Нет? Как его может не быть, если я его вижу. Он умер. Умер? Но он передо мной. Грубо подхватывает за локоть, с силой пихает в сторону. Врезаюсь спиной в железную перекладину забора, хрипы забиваются в горле. Проседаю, но меня удерживают одним снисходительным движением. Ненапряжным. Словно я ничего не вешу. — Опять двояк по математике? Серьезно, нахуй? Дважды два сложить не можешь? Прилетает в скулу. Загнанно давлюсь воздухом, проседая. Рука исчезает, более не удерживая, и я оказываюсь на земле. На легком слое снега, в который зарываюсь руками. Не могу ни уклониться, ни блокировать. Как тряпичная кукла, которую швыряют из стороны в сторону. Мысль. Явная, четкая. Я ведь никогда не был настолько бесполезным. Лишь дергаюсь в сторону, и, естественно, это не помогает. Массивный ботинок врезается в мой живот. Давлюсь, бессвязно стону. Руки окрашиваются кровью. Откуда она? Все в крови. Панически хватаю ртом воздух и не могу вдохнуть. Темнота. — Вставай! Оглушает меня. Отец никогда не кричал: «Вставай». Потому что он ненавидел, когда я вставал. Яркий свет фонаря бьет по глазам, ослепляет. Чувствую чужие руки на своих плечах. Что есть сил отталкиваю их, что-то кричу. Давлюсь морозным воздухом, проникающим в легкие. — Леш, — слышу фоном голос. Голос, который вынуждает меня замереть, успокоиться. И снова руки, тянущие вверх. Приподнимающие. Моргаю, оглядываясь по сторонам. Кирилл. Скамейка за спиной. Оборачиваюсь в сторону калитки — там никого нет. Хрипло выдыхаю, упираясь лбом в знакомое плечо. Ничего не понимаю. Ничего. Когда это закончится? — Сейчас, сейчас. Стискиваю зубы, что есть сил средоточась на окружающем мире. Больно — просто невыносимо. Я сижу на земле. Кирилл на коленях сидит напротив меня. Его руки в крови. Алая жидкость капает на белый снег. На черную землю. Поднимаю взгляд выше. Горло сжимается. По лицу Кирилла стекает капля крови. Левый глаз заплыл. Тянусь к нему, бездумно касаюсь задеревеневшими, бесчувственными кончиками пальцев скулы. Рассеянный взгляд цепляется за яркий экран смартфона Кирилла. За капли крови на нем. За три цифры, с силой бьющие под дых. — Нет! — вырывается отчаянное из горла. — Леш, — говорит Кирилл, поднимая взгляд. — Скорая. Тебе нужна. Все будет хорошо. Паника накрывает. Нет-нет-нет-нет. Нет! — Я не хочу в наркологичку, — загнанно бормочу, перехватывая его руку, зависшую над зеленой кнопкой. — Не хочу. — Леш. Все будет хорошо. Я обещаю тебе. Я клянусь тебе. Нажимает на вызов. И я теряю себя. Перед глазами стоически мелькает пустая палата, светлые стены которой режут глаза. Смерть однозначна. Боль привычна. Пустота расслаивает. Вскрывает кожу, легкие, ребра. Добирается до самого сердца и смотрит, не давая ни умереть, ни дышать. И остается лишь ждать. Выхаркивать кровь и смотреть в ответ в тяжелом бессилии. Мгновение темноты, озаренное яркой вспышкой. И вот я уже смотрю на чужой телефон в своей руке, вжимаемый в землю. Растерянно моргаю, поднимаю руку, глядя, как отделяется от корпуса экран, свисающий на коротких проводах. Что? Я разбил? Я разбил телефон Кирилла. Блять. Я. Судорожно вдыхаю, выпуская гаджет из рук. Зарываюсь лицом в дрожащие ладони. Сердце стучит. И стучит. Так невыносимо громко. — Пожалуйста, — сдавленно шепчу. — Я хочу домой. Просто отведи меня домой. Кирилл замирает на пару тяжелых мгновений, с силой сжимая челюсти. Вытирает ручьи крови на руках о джинсы. Распрямляется, обхватывает меня за торс и помогает встать, уверенно придерживая за спину. Утыкаюсь носом в его шумно пульсирующую шею. — Хорошо, — говорит таким болезненным тоном, что тянуще сжимается сердце. — Хорошо. Идем. Идем домой. Шаг, другой. Снова темнота. Бессвязная, душная. Яркие вспышки света перед глазами. Холодно. Мой голос, удрученно сообщающий об этом. Куртка, запахиваемая на мне. Моргаю, делаю еще один неторопливый глоток теплой, сладкой жидкости. Чай с сахаром. Керамическая кружка, зажатая в ладонях. Резко открываю глаза, приподнимаясь на локтях. Мягкая кровать. Комната. Приглушенный свет. Оглядываюсь по сторонам. Хочу встать, но мне не позволяют, укладывают обратно. Полуразмыто вижу Кирилла. Его руки, криво перевязанные бинтами, залитыми красным. Перехватываю. Слабо. Но сильнее и не нужно: Кирилл сам подается ближе. — Будь всегда на моей стороне. Слышу фоном свой загнанный голос. — Даже если я неправ, даже если я проебываюсь. Даже если я еблан. Пожалуйста, будь. Шумный выдох разрезает на мгновение устоявшуюся тишину. — Леш, я всегда на твоей стороне. Грудная клетка полнится кислородом. Вспышки паники отступают. И снова мягкая темнота накрывает с головой.

~

Промаргиваюсь. Щурюсь. В помещении отчетливо светло. Растираю плохо двигающимися пальцами глаза. Муторно, желудок сводит. В горле пересохло. Зрение немного проясняется. И сердце отзывается ощутимой, колкой резью. Опираясь локтями на матрас, на полу возле кровати сидит Кирилл. Бледный. Уставший. Его руки в бинтах с засохшей кровью. Поднимает на меня утомленный взгляд. Смотрю в его глаза. Левый залит кровью. На фоне красного синяя радужка пугающе яркая. Под глазом залегает синяк. Темный, но не слишком большой. Нижняя губа разбита. — Кир, ты не спал? — голос мой звучит хрипло. Тянусь к Кириллу до невыносимого слабой рукой. Хочу коснуться скулы, но кончики пальцев лишь криво мажут по коже. Кирилл ловко перехватывает мою руку, мягко вжимается губами в основание ладони. — Как ты? — говорит он. Глядя на его состояние, если бы я даже умирал прямо сейчас, сказал бы, что в порядке. — Все нормально. Я хорошо. Голова немного трещит — и все. — Хорошо, — выдыхает парень, опуская голову на матрас и обнимая мою руку обеими руками. — Хорошо. Мягко сжимаю в ответ, чуть тяну на себя. — Кир, ложись поспи. Он приподнимается. Устало качает головой. — Нет, нет, — быстро говорит он. — Надо домой идти. Мои волнуются. Поговорю с ними. И потом вернусь, ладно? Ребра сдавливаются, и мне кажется, что кости сталкиваются друг с другом, натужно скрипят. — Ладно, — киваю. Кирилл крепче сжимает мои пальцы. — Ты пообещал мне, помнишь? Морщусь. Нихуя толком не помню. Перед глазами неразборчиво мелькают сумбурные фрагменты: Рус, белый снег, окрашивающийся алым, разбитый телефон. А дальше — обрывки, которые изначально принял за сон. Кирилл различает неозвученный ответ по выражению моего лица. — После смены придет мама Артема, поставит капельницу, — терпеливо объясняет он. — Тебе станет легче. Поджимаю губы, отвожу взгляд. Да нахуй. Кирилл порывисто выдыхает, стискивает челюсти. Все понял? Злится? Встает, подхватывает бутылку и прижимает горлышко к моим губам, второй рукой придерживая за шею. Делаю несколько неторопливых глотков, после чего его ладонь медленно отдаляется. Касается губами лба, щеки. Губ. И отстраняется, ставя бутылку на пол. Пихает руки в карманы и торопливо уходит, не оборачиваясь. Кутаюсь под одеяло. Мне холодно и меня трясет, футболка мокрая от пота. Сердце загнанно дрожит под ребрами. Все звуки вызывают необъяснимое чувство страха. Скрип половиц, чужое бормотание, шум ветра за окном. Зарываюсь головой под подушку, жмурюсь. Обнимаю себя дрожащими руками. Меня отрубает. Но ненадолго. Из раза в раз открываю глаза, рывками осматриваю комнату. Тревога. Вокруг и внутри. Заполняет плотными щупальцами каждый угол помещения, пробирается под кожу, въедается и копошится. Словно я куда-то опаздываю. Словно в любой момент из-под кровати вылезет здоровенный чувак, который направит на меня дуло пистолета. Словно вот-вот кто-нибудь выбьет дверь, схватит за шиворот и вытащит на холодную улицу. Тело ломит, выкручивает. Всякий раз, распахивая глаза, пару мгновений трачу на то, чтобы понять, что я в своей комнате. Что никто не перекрывает мне кислород. Что я дышу и могу дышать. После закрываю снова. В темноте хорошо — спокойно. Но она из раза в раз выталкивает меня на треклятый свет. Я знаю, надо встать и сходить в душ. Запихнуть что-нибудь в рот и заставить себя пережевать. Но мне не хочется. Боже, как же мне не хочется. Не знаю, сколько времени проходит. Приползает в комнату бабка, требующая, чтобы встал и пришел поесть. Морщусь. Кажется, спустя время засыпаю снова. А потом она снова меня будит. Откидывает одеяло, призывая пошевелиться. Зачем? Все же поднимаюсь: невыносимо слушать ее брюзжание под боком. Умываюсь холодной водой. Смотрю на дрожащие пальцы. Хмурюсь. Пытаюсь сжать руки в кулаки, но сил нет. Тело тяжелое, как будто пахал не покладая рук несколько недель подряд. Пью на кухне чай, отказываясь от любой еды. Бабка, конечно, ворчит, но не наседает. Смотрит на меня как-то жалостливо, суетливо трет друг о дружку беспокойные руки. Что-то спрашивает, но я не отвечаю, лишь качаю головой. Ресурсов нет не то что на разговоры — думать не выходит. Только дохожу до комнаты, как приходится стартануть в туалет и избавиться от чая. Выворачивает. Пью воду — от нее меня не тошнит. Падаю на кровать. Время тянется, теряется. Вижу свой телефон, лежащий на краю. Открываю Телеграм. Диалог с Кириллом. Пусто. Блокирую и откладываю в сторону. Кажется, засыпаю снова.