Меж серых панелек

Просыпаюсь я от противного звона телефона. Долго пытаюсь понять, где находится это мерзкое устройство, извергающее не менее мерзкие звуки. Пока копошусь в одеяле, треклятая мелодия стихает. Приподнимаюсь на локтях, силясь рассмотреть что-нибудь в темноте. Случайно пинаю ногой тело, свернутое калачиком на краю кровати. Кир? Нет, Кирилл лег бы со мной нормально. А тело тем временем недовольно бурчит, распрямляется. Разминает затекшую шею. — Черт, сколько времени? — хрипло говорит Тема. Удивительно, как он умудрился спокойно спать на таком небольшом участке. Обычно кружит из стороны в сторону, исполняя ламбаду. Вытаскивает откуда-то из-под себя мобильный, озаряя комнату ярким светом. Щурюсь и открываю глаза полностью, когда Тема уменьшает яркость. Придвигаюсь ближе, заглядывая в экран вместе с ним. Полседьмого утра. — Гадство, — бурчит друг, откидываясь назад. — Рубанулся. Наблюдаю за нечетким силуэтом парня, попутно шебурша одеялом в поисках своего устройства. Волновался ведь, переживал — потому и отключился и проспал всю ночь как подстреленный. Наконец-то нащупываю телефон, и взору предстает экран умеренной яркости. Десять пропущенных от матери? Хмурюсь, ощущая, как сердцебиение начинает ускорять ритм. С чего это вдруг? Листаю вызовы. Ни одного пропущенного от Кирилла. Открываю Телеграм — ни одного сообщения. Пальцы холодеют, деревенеют, становятся непослушными и будто чужими. Он не позвонил, не написал, не пришел. Кирилл злится на меня? Обиделся? Упираюсь лбом в кулак. Устал от всего происходящего? А телефон тем временем раздается отвратительной трелью вновь. — Что, допрыгался? — сходу кричит на меня голос матери. — Доигрался?! Меня в школу вызывают! Ничего нормаль… Сбрасываю вызов и откладываю телефон в сторону. Только этого говна не хватало. Рассеянно смотрю на лицо Темы, освещенное экраном телефона. — Что за херня? — бездумно говорю вслух. — Честно? — хмыкает Тема. — Я уже сам нихуя не понимаю. По-моему, это какой-то бесконечный конвейер дерьма. Один вопрос: как его вырубить? И на этот самый один вопрос ответа у меня, к сожалению, нет.

~

Чувствую себя намного лучше. Конечно, не идеально, но утром умудряюсь позавтракать оладьями и запить чаем. Вижу, как и бабка успокаивается, перестает суетиться. Даже не пихает лишние порции: радуется тому, что в принципе ем. Дорога в школу кажется вечной. Иду неторопливо, потому замерзаю. На крыльце натыкаюсь на взволнованную Ольку, закутанную с носом в куртку с высоким воротником и нервно вышагивающую из стороны в сторону. Она широко распахивает глаза и замирает, когда видит меня. После стремительным порывом сокращает расстояние и крепко обнимает за шею. Глубоко вздыхаю, обхватывая ее за спину. Окунаюсь в легкий цветочный аромат. Застываем на пару мгновений перед прыжком в бездну в бессмысленной попытке оттянуть неизбежное. Однако ожидание оказывается еще более невыносимым — и я готов уйти под ледяную воду с головой, но хоть что-то понять. — Что с Киром? — спрашиваю, когда нахожу в себе силы отпрянуть. — Я не знаю, — растерянно взмахивает руками Олька. — Он не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Смогла дозвониться только утром, и то связь оборвалась. Сердце тянуще сжимается. Что случилось? Что могло случиться? — Это все из-за видео, — говорит Олька, вводя меня в еще больший ступор. — Что за видео? — хмурюсь я. — Это Карина, — вздыхает девушка, качая головой. — Она записывала сторисы в Инстаграм. Там ничего такого: пьянка, алкоголь, танцы. Но, как оказалось, на нее подписана наша классуха. И родителей всех, кто попал на видео, вызвали сегодня в школу. — Вот черт, — ругаюсь я. — Ты тоже попала? — Да, хоть и была только в самом начале. Потом за мной папа приехал. Леша, — Олька обхватывает мою руку, сжимает. Пальцы ее подрагивают. — Что произошло? Мне Артем рассказал немного. Что Кирилл с Русланом подрался. Но из-за чего? — Из-за меня. Слова срываются с языка членораздельно и без колебаний, но продолжают скрестись под ребрами, царапая кости и то, что под ними. Олька вздрагивает, опускает голову. Понимаю, ситуация не из приятных. Мягко обхватываю девушку за плечи в слабой попытке поддержать и успокоить. Да уж, как бы самому тут успокоиться. Заходим в школу, на первом этаже которой сбиваются люди. Поднимаемся на третий этаж. Олька кивает в сторону темноволосой девчонки, морщится и говорит что-то вроде: «Карина». — Ой, да ничего страшного, — жизнерадостно болтает та, улыбаясь. — Ну попилят немного мозг — и все разойдутся. Никто от такого еще не умирал. Уравновешенное состояние дает сбой. Шагаю к ней, останавливаюсь впритык. И, наверное, есть что-то в моем взгляде, отчего девушка вжимается спиной в стену. Широко распахивает большие глаза. — Ахуенно видосы выложила? — слышу фоном свой злой голос. — Я не знала! — восклицает девушка. Да как вы меня заебали, незнайки чертовы. — Мозг тебе для красоты или что? — склоняюсь к ней ближе. — Так открою простую истину: его не видно. — Я не знала, что на меня классуха подписана, — притопывает ногой девушка. — Я не хотела! Она, значит, не хотела, а мне нотации от матери слушать? Она не знала, а Ольке, которая грамм водки в стакане колы выпила, нагоняй от директрисы получать? И хуже всего то, что ни капли сожалений у человека. Фиолетово. Вздыхаю. По факту, какая теперь разница? Что сделано, то сделано. — Так что нечего мне предъявлять! Говорит она, какая-то там Карина. А я стоически вижу перед собой Лену. Периферийное зрение улавливает толпящихся ребят, с которыми беспечно хихикала девушка: заинтересованно глазеют и молчат. Никто не лезет, не вмешивается, не предпринимает попыток остановить. И я крепко сжимаю челюсти, на краю воспаленного сознания понимая: тормозить должен я сам. Махнуть на нее рукой, отойти. Но ноги словно врастают в пол и становятся неподвижными, каменными. А спустя секунду — бесчувственными и ватными. Тело неожиданно расслабляется, обмякает. Все такое же неподвластное, но больше не натянутое гитарной струной. Карина в тот же миг юркает в сторону и исчезает с поля зрения. Крепкая рука перехватывает меня поперек торса, оттягивая на шаг назад. В нос забивается приятный древесный аромат с нотками хвои. И я вдруг не могу шевельнуться. Лишь прижимаюсь спиной к глубоко вздымающейся грудной клетке. Чувствую, как в мой затылок утыкаются носом. И как меня обнимают крепче обеими руками. Так крепко, что дыхание перехватывает. Замираем на короткое мгновение. Однако сходу ловлю ясную мысль: «Общественный коридор — сомнительное место». Впиваюсь пальцами в руку парня и уверенным шагом тяну за собой. С толчка открываю дверь в туалет, быстро оглядываю помещение на предмет посторонних глаз. И оборачиваюсь на Кирилла. Сердце в груди кровью обливается. Настолько бледный, что почти белый. Синяки под глазами темнее ночного неба. Левый глаз бросается в глаза ярким красным пятном. Смотрит на меня устало, но сосредоточенно. — Кир, — вздыхаю, шагая к нему. Он обнимает. Притягивает к себе так сильно, что дышать становится тяжело. Но мне нравится. До боли, до дрожи, до безысходности нравится задыхаться в его объятиях. В его разбитых руках, перемотанных бинтами. — Что с рукой? — устало говорит парень, утыкаясь носом в мой висок. Грустно усмехаюсь. Волнуется из-за какой-то херни. — Лена приходила, психанул, — отвечаю, впиваясь пальцами в его худи на спине. — Ничего, хуйня. — Как сам? — Увидел тебя — и сразу лучше стало. Чувствую, как слабо улыбается в мою скулу. — Ты же знаешь, я не об этом. Качаю головой, зарываясь носом в изгиб шеи парня. — Лучше скажи, как ты? — пытаюсь отстраниться, чтобы заглянуть в глаза Кирилла, но он не позволяет, крепче прижимая к себе. — Ты не спал? — Я… — тихо, почти неразличимо, произносит и обрывается. Трется щекой о мою. — Да, я не спал. Это долгая история, давай позже обсудим. Сейчас. Давай сейчас просто постоим вот так. Я ловлю галлюны. Так что. Дай убедиться, что ты мне не мерещишься. В ответ обнимаю его сильнее. Обхватываю поперек спины так, чтобы почувствовал. Я здесь, настоящий. Касаюсь губами шеи. И Кирилл запрокидывает голову, шумно выдыхая. Секунды сбиваются в минуты. И я не выпускаю Кирилла из объятий, полных отчаяния, пока он сам не делает небольшой шаг назад.

~

Собрание тянется невыносимо долго. Директриса и две классные руководительницы — одна нашего класса, другая параллельного — поочередно причитают и причитают. Видимо, сменяются, когда устают говорить. Вместе с ними — и родители. Как могут, выгораживают своих ни в чем неповинных чад. В какой-то момент даже начинают срываться друг на друге, обвиняя дурную компанию в виде других учеников. По итогу вообще оказывается, что каждый для своих святой, а все остальные грешники. И, если собрать в общей сумме, выходит, что все либо белые и пушистые, либо демоны-искусители. Морщусь. Надоедает слушать их тарахтение. Хотя не то чтобы я прям-таки слушал: не могу все время не думать о Кирилле. Постоянно скашиваю взгляд на него, спрятавшего руки в длинных рукавах худи. Не знаю зачем, но скрываю таким же образом и свою. Рядом со мной сидит мать. Гордая такая, с ровной спиной. Закидывает ногу на ногу и причмокивает из раза в раз крашеными губами. Мы с ней, кстати, не говорили даже. Не могу вспомнить, чтобы хотя бы поздоровались. — Вы должны лучше следить за детьми, — говорит на фоне директриса. — Они еще школьники, понятное дело, им хочется всего запретного. Но это путь на кривую дорожку! Именно вы должны стать их путеводным маяком! Объяснить, что такое хорошо, а что такое плохо. — А разве не учителя должны этим заниматься? — вбрасывает чей-то отец. — А мы занимаемся! — вспыхивает наша классная руководительница. — В пределах школы — внимательно следим! Прыскаю в кулак. Ловлю ядовитый взгляд матери. — Но мы не можем контролировать все и за стенами учебного заведения. Этим должны заниматься вы — это ваша ответственность! Прошу, будьте благоразумны! Алкоголь — это не дорога в чудесный мир! Это путь на дно! Черт возьми. Сползаю на стуле ниже. Какой же клоунизм. Ну набухались школьники, че бубнить-то? Как будто сами не набухивались. Тем более, никто не умер. На этой мысли сдавливает грудную клетку. Можно считать, повезло. — Такого больше не повторится, — говорит чья-то мать. — Уж поверьте. Это в первый и последний раз. — Уж очень на это надеюсь, — поправляет очки директриса. Мама Кирилла вместе с ним задерживается для диалога с директрисой. Подхватываю рюкзак и выхожу на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Моя мать, конечно, завершать встречу благородным молчанием и игнорированием друг друга не собирается. Выходит следом, звонко цокая каблуками по асфальту. Становится напротив, высоко задирая подбородок и одаряя злобным взглядом. — Собирайся, — притязательным тоном говорит она. — Пожил с этой стервой — ничего хорошего не вышло. Поедешь со мной. — Ага, бегу и падаю, — отмахиваюсь от нее я. Увеличиваю между нами расстояние в шаг. — Что, будешь матери перечить? Не дорос еще! Хватает меня за предплечье когтистыми пальцами, и отвратительный комок тошноты подступает к горлу. Ребра как от удара сводит. Однако ее рука исчезает так же быстро, как появилась. Едва различаю резкое движение. Рядом со мной в какой-то момент появляется Кирилл, перехватывающий мое предплечье и откидывающий руку матери. — Он же сказал, — скрипит зубами парень, — что никуда с тобой не поедет. Мать от гнева аж давится. — Как ты смеешь обращаться ко мне таким вульгарным образом, мальчишка? Уважению к старшим не научили?! — Старше — не старше, плевал я на это. Сам решу, кого мне уважать, а кого — нет. — Кирилл! — пресекает звонкий голос. Рядом с нами останавливается еще одна явно недовольная женщина. Вот же черт. Собрались, называется, дружным семейным коллективом. Смотрю на них — и неотвратимый контраст бросается в глаза. Мама Кирилла — аккуратная и изысканная женщина. С красиво уложенным и ровным пучком светлых волос, в стильном костюме и неброской куртке. Казалось бы, ничего примечательного. Но сходу видно, что вещи дорогие, высшего класса. Но не это главное, а то, как приятно глазу они между собой сочетаются. А напротив — моя мать. В длинной норковой шубе и в ботинках на высоченных каблуках. Так и кичится деньгами, которых у нее нет. Судя по всему, живет уже с новым любовником. Скашиваю взгляд на парковку, силясь понять, какая из машин ее. Взгляд сразу цепляется за красную БМВ — вероятнее всего, эта. Чтобы внимания побольше привлечь. Чтобы все вокруг завидовали. — О, ну хоть кто-то вправит мозги этому недоноску! — кривится моя мать. Однако маму Кирилла, по всей видимости, данная формулировка не устраивает. — За языком попрошу следить. Я понимаю, на китайском рынке так принято, но мы все-таки в цивилизованном обществе находимся. — А что ж ты сыночка своего в цивилизованном обществе находиться не научила? Или у вас в семье принято себя по-хамски вести? — Что принято у нас в семье, тебя волновать не должно. За своей следи. — В моей как раз-таки все отлично! — Ну, я вижу, — хмыкает мама Кирилла, пробегаясь беглым взглядом сначала по моей матери, а потом — по мне. — Сама в шубе, а сын без куртки. Мать в этот момент выглядит уязвленной как никогда. Настолько кривится, что даже неловко. Лицо ее вытягивается, брови вверх ползут. Бросает на меня взгляд, мол, скажи что-нибудь. Что-нибудь из серии: «Ой, дурак, забыл куртку в школе». Но я ничего не говорю. И оттого она бесится еще сильнее. — Слушай, ты! Жизни учить щенка своего будешь. Меня — не надо. Сцепляются, как две кошки. Вздыхаю. И удивленно пошатываюсь, когда Кирилл хватает меня за запястье и настойчивым шагом тянет за собой. — Кирилл! — вслед доносится голос его мамы. — Вернись сейчас же! Мы едем домой! Но Кирилл не оборачивается. Лишь на мгновение выпускает мою руку, обхватывает за ладонь и ускоряет шаг. — И впрямь, — хмыкает он. — Где куртка? — Сегодня заберу. Хмуро кивает и больше ничего не говорит.

~

Дома нас встречает бабка. На удивление не душит вопросами о состоянии ни меня, ни Кирилла. Все прекрасно понимает. Или хотя бы догадывается. Лишь предлагает отобедать супом, но Кирилл, лишенный сил, отвечает коротким отказом и не одаряет старуху даже короткой улыбкой. На правой руке у него перемотаны бинтами и ладонь, и пальцы, на левой — только костяшки, потому умывается ей, смачивая фаланги. Садится на край кровати, сцепляя пальцы в замок. Опускаюсь рядом с ним. Не знаю, что говорить. Я облажался невыносимо сильно. И мне до неприличия стыдно. — Кир, мне жаль, — вздыхаю и невпопад, сумбурно говорю: — Что так вышло. Твой телефон. И вмазал еще, хуйни наговорил. Я не хотел. Кирилл хмыкает. Склоняется чуть ниже. — Ты помнишь? — Тема рассказал. — Артем, — скрипит зубами парень. — Не смог не пропиздеться. Удары сердца шумят в ушах, отчего немного теряется ощущение пространства. — Нет, не смей так говорить, — впиваюсь пальцами в волосы, с силой зачесывая пряди назад. — Я не хотел бы не знать. Это страшно. Реально страшно что-то не помнить. Я… Кир, меня там как будто не было, понимаешь? Был кто-то другой. И я не знаю, что это был за человек. Потому что это был не я. У меня пустота в голове в том моменте. Кирилл сжимает челюсти. Возводит глаза к потолку, хрипло вздыхая. — Прости, — надрывно говорит он. Столько боли в одном-единственном слове, что мне дышать становится тяжело. — И за субботу тоже. Я не должен был тебя оставлять. Но я не мог. Просто не мог. Меня так распирало от злости, что мне чисто физически надо было сорваться на этом уебке. После всего того… После всего, что он сделал. Я, блять… — обрывается, поджимая губы. — Я потерял тебя. Пошел искать. И ахуел. Меня переклинило. А потом этот урод — второй твой друг. Сука, утырок. Захлопнул передо мной дверь. И я просто. Мне просто хотелось обоих отпиздить так, чтоб имена свои забыли. Горло сдавливает спазмом. Обхватываю руки Кирилла, тяну его на себя и обнимаю за шею. Он бессильно упирается лбом в мое плечо. — Все. Кир, все. Мы не там. Понимаю, что этого недостаточно. Исправляюсь. — Я не там. Со мной все хорошо. Кирилл отрывисто вздыхает. Обнимает в ответ. Ведет кончиками пальцев по моей шее. — Больно? — негромко спрашивает он. — Нет. Мне вообще не бывает больно, когда ты рядом. Будь у меня сломаны ребра, вспороты легкие и раздроблены кости рук, я бы и не заметил, если бы мог смотреть в твои глаза. А это… это просто синяки. Однако, странное дело, когда Кирилл приникает к ним губами, когда мягко целует шею, где-то глубоко внутри вдруг становится до смерти обидно. На мгновение зависшую между нами тишину разрезает телефонный звонок. Отстраняюсь от парня и вижу, как Кирилл вытаскивает из кармана телефон с подбитым экраном. Не тот, который сломал я, другой. Судя по всему, его прошлый. Кирилл нажимает на кнопку с зеленой трубкой. — Слушай сюда, — доносится из динамика мужской голос. — Ты либо приходишь домой в течение получаса, либо можешь не приходить вообще. — Хорошо, — ровным тоном отвечает Кирилл. Безразличным. — Не приду. Сбрасывает вызов. Откидывает телефон в сторону и, прикрывая глаза, глубоко втягивает носом воздух. Теряюсь. В мыслях, в неозвученных словах и в тех, что прозвучали. Сердце в груди выбивает бешеный ритм. Хочу протянуть руку к Кириллу и не могу двинуться с места. — Я оплачу ремонт, — рассеянно говорю, полуразмытым зрением смутно различая силуэт. — Или куплю новый. Я… я что-нибудь придумаю. Слышу лишь стук сердца в ушах и отголоски ледяного голоса. — Похуй, — отмахивается Кирилл, вставая. — Забей. Не думай об этом. Это просто телефон. Поднимает гаджет с кровати, пихает в карман. Подхватывает бомбер с кресла. — Я пойду к Оле. Оглушает меня. Резко распрямляюсь следом, перехватываю за руку. Выражение лица Кирилла жесткое, мрачное. Он сжимает вещь в кулаке до того, что трескаются ранки на костяшках и бинт окрашивается кровью. — Оставайся здесь. Кирилл качает головой. Желваки выпирают. — Леш, я. Я слишком разъебан сейчас. У тебя своих проблем по горло. Будет лучше, если я уйду. Не позволяю себе и дальше теряться и стопориться, потому что знаю: сейчас имеет право на существование лишь убедительная интонация. Любое промедление чревато непростительными последствиями. — Не будет. Мне не будет лучше, если ты уйдешь. Подаюсь ближе, обнимаю со спины. Прочно прижимаю руки к ребрам Кирилла. — Мне будет лучше, только если ты останешься. Эгоистично ли? Наверное. Но Кирилл не станет слушать, если буду говорить про него. Поэтому говорю про себя. Кирилл порывается вырваться. Отпихнуть мои руки. И я чувствую, как он теряет контроль. Как его дрожащие пальцы впиваются в мои предплечья. И ничего не могут сделать. Вижу, как лицо теряет напряжение, становясь неимоверно болезненным. Как слезы стекают по щекам. — Тебе это не надо, — сбивчиво шепчет Кирилл. — Я не вывожу, пойми. — Надо, Кир. Мне надо. Из его горла вырывается тяжелый вздох. — Если не вывозишь, то будь со мной. Пожалуйста, будь. И Кирилл проседает. Я не удерживаю его, позволяя опуститься на пол. Но подаюсь следом. Сжимаю в объятиях. Он впивается пальцами в мою спину, надрывно всхлипывает в мое плечо. Я не могу забрать его боль, как бы мне того ни хотелось. Кирилл срывается на рыдания, выбиваемые из грудной клетки. Глубокие, непосильные. Бьющие меня под дых с таким размахом, что выносить тяжело. Но я выношу. Потому что иначе Кирилл уйдет. А я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу не знать, как он себя чувствует. Не хочу не быть рядом, когда ему плохо. — Леш, я… Я всю гребаную ночь слушал твое дыхание, — в мое плечо загнанно полушепчет Кирилл. — Только оно меня успокаивало. Все, на что я способен, это гладить его вздрагивающие плечи. И давиться горечью. — А потом. Блять, потом пришел домой. Я знал, что разговор будет тяжелым. Но мама. Ебаный ты в рот. Я предупреждал ее, что останусь ночевать у друга. Но ей приперло позвонить мне ночью, и я, конечно, не поднял. Так если бы я спал? Не ебет ее это? Подняла панику. Всех на уши поставила. И я. Я пришел еще весь побитый. И все, пиздец. Всхлипывает. С силой сжимает зубы. — Я сам неплохо ебу себя за все свои грехи. Знаете ли, справляюсь. Знаю, где виноват и насколько сильно. Не нужно меня ебать за них тоже. Просто… ну, поддержите. Выслушайте. Нет. Хер там. Сходу налетели. Слово вставить не дали. Поехали в больницу — ну ладно, окей. Думал, отойдут. Фиг там плавал. Мама рыдала. И чего ты рыдаешь, женщина? Ну чего? Добить меня хочешь? Задыхается, сбиваясь на невнятное бормотание. Некоторое время тратит на то, чтобы восстановить дыхание. — Я пообещал вернуться. Я не мог думать ни о чем, кроме тебя. Но кому какое дело? Зачем что-то выяснять, правильно? Папа запихнул в машину и привез на дачу. Говорит: «Раз некуда силу девать, дрова коли». И я прогнулся. Решил, ну ладно, хоть потом поговорим. Весь гребаный день дрова эти хуярил. А к ночи он заявляет: «Тут переночуем». Задал пару вопросов, но слушать меня не стал. А на даче этой ебаной ни связи, нихуя. Я даже написать не мог. И пешком оттуда хер свалишь, потому что попутка в ночное время там что-то из разряда нереального. Я… — судорожно вздыхает, сильнее впиваясь в мои плечи. — Спать не мог. Отрубался на пару минут и подхватывался в бреду. Настолько ебнулся, что со мной тени разговаривали. Глажу его спину, затылок, зарываюсь пальцами в волосы. — Ну какого хуя, а? — зло выплевывает Кирилл, резким движением стирая слезы с лица. — Ну ошибся я. Ну виноват. Че со мной как с говном-то обращаться? Неужели я не заслуживаю хотя бы возможности оправдаться? Объясниться? Да сука! С силой бьет кулаком по полу, и я спешно перехватываю его руку, прижимаю к своей грудной клетке. Аккуратно растираю подрагивающие пальцы. — Я, блять, пашу как дебил последний. Танцы с бубнами перед ними устраиваю. На олимпиаде этой жопу рву, чтоб у них гордость была, мол, сын вот с дипломом! Неужели этого недостаточно, чтобы хотя бы просто послушать меня? Зарывается носом в мое плечо, и я ощущаю, как немного расслабляется взвинченное тело в моих руках. — Сколько мне еще надо сделать, чтобы почувствовать себя человеком в их глазах? Ловлю ладонями лицо Кирилла. Чуть отстраняю, заглядывая в болезненные, туманные глаза. — Кир, они неправы, — торопливо говорю, растирая пальцами влагу. — Слышишь? Они неправы. Они. Не ты. Кирилл вздрагивает, хрипло вздыхает, захлебываясь воздухом. Почти отстраняется, как будто свалившаяся на плечи информация слишком неподъемная, но я удерживаю, прижимаюсь ближе. — Ты самый лучший, — шепчу я. — И они знают это. Поверь мне, знают. Просто очень сильно волнуются и поступают не так, как следует. — А я не волнуюсь? — Они не понимают. Но поймут. Обязательно поймут. Обхватывает рукой мои пальцы, слабо сжимает. — Возможно, я устану ждать, пока на них снизойдет озарение. — А возможно, это произойдет куда быстрее. Большим пальцем осторожно стираю слезу в уголке глаза, залитого кровью. Веду, едва касаясь, по темному синяку под ним. Останавливаюсь на скуле и позволяю себе прижаться чуть сильнее, ощутимо. Чтобы показать — вот я, я рядом. Я с тобой. — Кир, все будет в порядке, все будет хорошо. Мы со всем справимся, все уладим. Я не умею утешать. Не знаю, как правильно. Но что-то говорю, и Кирилл словно следует за голосом, за вибрациями — не за словами. Еще долго глажу его голову, шею, спину, пока парень, периодически всхлипывая, из раза в раз вытирает слезы. А я тем временем что-то говорю. Что-то легкое, монотонное. Успокаивающее воспаленное сознание. Постепенно его лицо теряет болезненный вид и становится лишь до невозможного уставшим, истомленным. — Я не вернусь домой, — негромко, но без сомнений произносит Кирилл. — Это не гордость или что-то в таком духе. Я просто не могу вернуться, пока они манипулируют и давят. Потому что тогда ничего не изменится. — Оставайся здесь. Бессрочно. Кирилл хмыкает. Грустно усмехается. — Агафья Федоровна против не будет? — Думаю, она будет даже рада. Можешь, кстати, попробовать предложить стать ее внуком вместо меня. Наверняка будет рада вдвойне. Кирилл прыскает, качает головой. Чуть сильнее сжимает мою руку. — Спасибо, — говорит он. Улыбаюсь уголками губ, ловя его немного просветлевшее выражение лица. — Кир, давай. Встаю, обхватываю его ладонь и тяну на себя. — Тебе надо поспать. Он вздыхает, разравнивается. Скидывает худи и ремень на кресло. Падает на кровать и вытягивает руки ко мне. Защелкиваю дверь на замок, отправляю к его вещам свою верхнюю одежду. И опускаюсь на кровать. Кирилл обнимает меня, зарывается носом в шею. Не проходит и пары секунд, как засыпает. А я еще долго глажу его плечи, перебираю мягкие волосы. Слушаю размеренное дыхание. Аккуратно вытягиваю из-за спины парня край пледа и накидываю на его плечи, чтобы не замерз в одной тонкой футболке. И без того холодные руки Кирилла сейчас становятся ледяными. Мягко обхватываю, грею. Знали бы родители Кирилла, в какое количество кошмарных историй я его втянул, наняли бы снайпера, чтобы от меня избавиться. Оперативно и навсегда. Прикрываю глаза. Все это происходит из-за меня. Вся эта боль. Все эти недопонимания. Что я должен сделать, чтобы стало в конце-то концов лучше? Чтобы порочный круг разорвался? Чтобы дорогие мне люди не тонули в этом болоте? Я не знаю. Точнее, не хочу знать. Потому что единственный ответ, который я могу дать, это самый невыносимый ответ, который разбивает меня на части.