Меж серых панелек

К вечеру, успев за все время несколько раз задремать и проснуться, таки осторожно выползаю из объятий Кирилла. Включаю приглушенную настенную лампу. Накидываю худи. И еще на пару мгновений зависаю рядом с парнем, аккуратно касаясь кончиками пальцев его скулы. Такой умиротворенный сейчас. Безмятежный. Боюсь его разбудить, потому перемещаюсь максимально тихо, но в какой-то момент понимаю: Кирилл спит настолько крепко, что, начнись за окном апокалипсис, он даже не шелохнется. Невольно усмехаюсь. Вынуждаю себя заняться чем-нибудь полезным и связываюсь с ателье. Мне везет, у них есть функция доставки и я влезаю в последний вагон, потому куртку мне возвращают уже спустя минут сорок. Расплачиваюсь. Кручу вещь из стороны в сторону, пытаясь найти шов, и не нахожу. Работа действительно высшего класса. Спустя еще некоторое время выхожу на улицу, встречая гуляющих вместе Тему и Ольку. Долго обсуждаем события минувших дней. В какой-то момент Олька аж заводится вся, проклиная и Лену, и Руса, и вообще всех, кого только может. Иногда эта девушка умудряется нехило удивить. — Она не ценит жизнь, — завершает монолог одноклассница. — Свою не ценит, поэтому и чужую не ценит. Мы с Темой выкуриваем по сигарете. Он трогает руку Ольки, цыкает на девушку и пихает ее ладошку в свой карман. Олька следом засовывает и вторую. Греется, прижимаясь к парню под бок. — Все нормально? — говорит друг, обращая на меня взор. Нет. Все пиздец как плохо. — Нормально. Тема, хмуря брови, опускает взгляд и пинает носком темного кроссовка небольшой камень. Тот отлетает в сторону и звякает о бетонные ступеньки. — Я тебя понял. Олька переминается с ноги на ногу. — Все будет хорошо, решится как-нибудь, — говорит девушка в попытке поддержать. А у меня это «хорошо» уже в печенках сидит. Но все же киваю. Возвращаюсь домой спустя, наверное, час перемываний костей. Сажусь в кресло, беру книгу. Открываю, да так она и остается лежать на коленях. Смотрю на Кирилла, подпирая подбородок кулаком. Интересно, сколь проще и беззаботней была бы его жизнь, если бы в ней не появился я? Но в оправдание сам себе задаю вопрос: «Мог ли я предположить, что на плечи свалится столько херни?» Конечно, ее всегда было вагон и тележка. Но никогда раньше не было настолько плохо. Не было? Схерали не было-то? Когда мать ушла и отец за троих запил? Когда впервые захлебнулся привкусом металла во рту? Когда стоять мог, лишь опираясь на стену, размазывая по ней полосы крови? И все же. Все же раньше с меня долги отца не выбивали. Конфликты сам находил и сам решал, не втягивая в них окружающих. Отмахиваюсь от давящих мыслей, пока не погряз в них без шанса на спасение. И залипаю на Кирилле. Долго, теряя счет времени. В себя меня приводит телефонный звонок. Морщусь, глядя на экран. Но все-таки принимаю вызов. «Выйди», — приказным тоном говорит мать. Еще некоторое время смотрю на потемневший экран. Черт с ней. Накидываю куртку, зашнуровываю отдраенные до блеска кроссовки и выхожу на улицу. Останавливаюсь на крыльце. Пару долгих и вместе с тем незаметных минут стоим в молчании. С неба неторопливо падают небольшие снежинки. Кружатся, усыпают землю игривыми узорами. Наблюдаю за их перемещениями, выдыхая пар. Хочется вытянуть ладонь, но тогда они разобьются о теплую кожу и растают. — Вот как, — пренебрежительно произносит мать, обращая на себя внимание. Перевожу на женщину взгляд и примечаю в ее руках здоровенный пакет. — А как прибеднялся, что куртки у него нет. Ну-ну, вижу. Швыряет ношу под ноги, и я лишь лениво слежу за ее действиями, пихая руки в карманы. — Что ты так смотришь? — шипит женщина. — Сказать мне что-то хочешь? Ну так говори! Да нет, не хочу. — Брендовая? Или карга старая на рынке купила? — мать смеется яркими губами. — А, может, украл? Чем еще ты тут занимаешься, пока доверяюсь тебе и позволяю поступать, как хочешь? Поправляет ворот шубы, сильнее запахивая. Смотрю, как ее пальцы тонут в коричневом мехе. — Пьянки. Драки. По тебе и хаму тому сразу видно, чем вы тут занимаетесь. Ты же вон — весь в папашу своего! Годик-другой — и без бутылки жить не сможешь! Или уже не можешь? Притих, а? Сказать нечего? Конечно нечего. Или, может, ударить меня хочешь, как папаша твой? Ну так что ты стоишь, терпишь? — несдержанно цыкает и с явным удовлетворением произносит: — Гены пальцем не задавишь. Прислоняюсь плечом к стене, задумчиво киваю. Что правда, то правда. — Что, думаешь, можешь смотреть на меня так? Мать вдруг срывается с места, с гулким стуком каблуков преодолевает расстояние между нами и впивается руками в ворот моей куртки. Подается столь близко, что становится неприятно. Но почему-то желания дергаться нет. Смотрит пристально. И в больших глазах ее так и плещется злоба. За последние несколько дней я слишком морально истощен. Слишком вымотан. Поэтому мне не больно, не обидно. И я даже не злюсь. Просто смотрю на нее безразличным взглядом. Слушаю крики и обвинения. Я знал, что побоку матери. Но, когда пришел к ней домой после больницы, хотел докричаться. Наивно желал, чтобы она хоть что-то почувствовала. Но разве она могла? Нет. Будь я трехкомнатной квартирой, вильнувшей из-под носа, то, вероятно, разрыдалась бы с горя. Но я никогда не мог принести ей выгоды. Только лишние хлопоты. Когда она просила прощения, я был настолько одинок и разбит, что готов был схватиться за любую соломинку. Имею ли я право винить ее за то, что даже соломинки этой не было? Я знал. Знал, что она за человек. И то, что я повелся на ее треп в своем плачевном состоянии, не ее заслуга, а моя ошибка. Я разбивался о ее слова десятки раз. И десятки раз позволял себе разбиться о них снова. Но теперь нет ни ненависти к ней, ни злости. Теперь мне безразлично. А потому она может кричать и плеваться ядом. И крик этот не затронет ни одну струну потасканной души. Потому что там больше нет места для нее. Ни для нее, ни для Лены. Забавно, что они так и не поняли. Забавно, что сам я понимаю лишь сейчас. Стоило только попросить — и я бы помог. И матери уйти от Егора, и с Русом бы встретился, заведомо зная, что он зол на меня и чем чревато данное столкновение. Но никто не стал. Все решили действовать окольными путями: подставить меня, выставить полнейшим кретином. Тогда почему так сильно удивляются, что у меня больше нет ни малейшего желания их видеть? У всего есть своя мера. Свой предел. И некоторые люди его нашли, как бы далеко я ни позволял растягиваться границам. Это даже не выбор. Если бы это было выбором, я мог бы задуматься. Но я не задумываюсь. Это факт. Нерушимый. Неоспоримый. И неизменный. Факт, который мне не надо ни принимать, ни отвергать. Он просто есть. И все на этом. — Думаешь, можешь смотреть на меня так?! — громче повторяет мать. Прилетает звонкая пощечина. Ногти царапают лицо. — Кого ты из себя строишь? — уже кричит она. — Бедного-несчастного, побитого жизнью? Так вот это совсем не так, мой дорогой Лешенька! Совсем! Думаешь, я тебя оставила, потому что не любила? А вот и нет, мой милый! Я знала, кем ты вырастешь. И знала, что на это невозможно повлиять. Ты сын своего отца. И всегда им будешь. Всегда. Что, считаешь, я неправа? Посмотри на себя! Ты уже он! Встряхивает за воротник и выпускает, отшатываясь. Смотрю на легкий снежный покров на асфальте, провожу языком по внутренней части щеки. Интересно, откуда привкус металла во рту? — Я смотрю на тебя — и никого, кроме него, не вижу. Потому что ты никем другим быть и не можешь! Или, думаешь, он сходу бить меня начал? Нет, мой дорогой. На это потребовалось время, чтобы вся его свинотская суть наружу полезла. И ты такой же. Один в один! Поднимаю взгляд, склоняю голову вбок. Кого она пытается убедить в своих громогласных изречениях? Меня? Или себя? — Он тебя не бил. Ни разу. Мать глубоко вдыхает. Так, что крылья носа втягиваются до перегородки. — Да как ты смеешь! Заносит ладонь, и я перехватываю за запястье. Крепко сжимаю. Женщина испуганно вскрикивает, округляя глаза. Отпускаю, и она отшатывается, стуча каблуками по асфальту. — Ты все время искала вариант получше. А он пускал на самотек, пока доказательства не стали настолько очевидными, что только слепой не заметил бы. Мать кривится столь сильно, что между губ мелькает полоса белых зубов. — Оклеветать меня хочешь, щенок?! Да что ты знаешь? Ты! Что ты можешь знать?! — Но и тогда он тебя не ударил, — размеренно продолжаю я. — Потому что я влез. Мать быстро, нервно кивает, поджимая губы. — Так ты у нас тут герой? Или что? — Нет. — Вот именно! Ты всего лишь зазнавшийся, разбалованный ребенок! Хочешь, чтоб вокруг тебя хороводы водили? Внимание к себе выходками своими привлекаешь? Чтоб я срывалась и места себе не находила?! Заводится все сильнее. — Не смей так смотреть на меня! — дергается вперед и резко останавливается, неосознанно растирая запястье. Понимает, что делает, и тут же убирает руку. — Обиженку из себя строишь? Страдаешь по фигне всякой, да? Так вот, сыночек мой ненаглядный, жизни ты не видел! Наругались на тебя — и ты бедняжка, да? Девка какая кинула — и тебя жалеть-обжалеться должны? — на миг стихает, набирая в легкие побольше воздуха. — Я все для тебя сделала, все! В больницу прилетела, вещи привезла, документы собрала! Позаботилась, чтоб квартира папаши тебе отошла! А сам бы ты что делал, а? Глазами хлопал и слезы лил? Я про будущее твое подумала! И ты смеешь еще меня в чем-то обвинять?! Меня?! Да если бы не я!.. Бла-бла-бла. Бла. Как будто это надо было мне, а не ей. Вздыхаю. — Если это все, то я пошел. Прижимаю ключ-таблетку к считывателю. Раздается пиликанье открываемой двери. — Не смей! Не смей уходить! Вернись сейчас же! Захожу в подъезд. Прислоняюсь спиной к двери. На мгновение прикрываю глаза. И оборачиваюсь, выглядывая в поцарапанное, пыльное окошко. На улице мать с силой пинает ногой пакет. Упирает руки в бока, что-то недовольно причитает себе под нос. И вдруг садится на корточки, растирая слезы на щеках. То ли ебнулась, то ли прикидывается — фиг ее поймешь. Сползаю вниз, опускаюсь на бетон. Пальцы подрагивают. Сжимаю руки в кулаки и не могу крепко сжать. Упираюсь затылком в металлическую дверь и еще долго смотрю на грязный потолок в подъезде. Вот оно как выходит. А, впрочем, выходит, как и всегда: я неправ, я плохой, пропащий человек. Гореть мне в Аду и все в таком духе. А она — она молодец. Натерпелась и все сделала как надо. Правильно. Слышу шаги и перевожу взгляд на лестничный пролет. На последней ступеньке замирает Кирилл. Глаза прищуренные — только-только встал. В джинсах, футболке и каких-то побитых временем тапках. А в подъезде, между прочим, холодно. Поднимаюсь, отталкиваясь ладонью от пола, шагаю к нему и обнимаю, распахивая куртку и частично укутывая в вещь. Делюсь теплом. — Ты чего здесь? — негромко говорю. — Проснулся, а тебя нет, — так же негромко отвечает парень. Пихает ледяные руки под мою футболку и опускает на горячую спину. — И ты решил прогуляться в таком виде? — чуть отстраняюсь, заглядывая в синие глаза. — Под окнами истеричка какая-то орала, — легко жмет плечами Кирилл. — Решил, что кого-то она мне напоминает. И я не знаю, почему именно смеюсь, но смеюсь. Заходим в квартиру, где наперерез выпрыгивает бабка с полотенцем в руках. В лицо ударяет тепло и вкусный мясной запах. — Стоять! — командует она, упирая руки в бока. Мы с Кириллом по стойке смирно и замираем. — Мыть руки и на кухню! Не приму ни одной отговорки! Иначе повыгоняю! Ужинаем почти в тишине. Бабка лишь иногда нарушает безмолвие новостями о похолодании, глупых соседях и недальновидных ведущих дурацких телепередач. Вдобавок цыкает на Кирилла, что возюкает котлету по тарелке и съедает хорошо если половину. Парень благодарит ее за ужин и уходит. Я же ненадолго задерживаюсь. — Кирилл останется у нас на некоторое время, — говорю, поднимаю на бабку взгляд. Все мое прежнее воодушевление как рукой снимает. И на миг кажется, что она ругаться начнет, ворчать и пошлет за незримый горизонт. На самом деле, временами я боюсь, что она выдаст что-то вроде: «Сколько можно глаза мне мозолить, вали к мамаше». Объективно предпосылок к подобному не было и нет, но порой накатывает. — Пусть остается, — легко кивает бабка, убирая тарелки со стола. Говорит столь непринужденно и обыденно, что в первые секунды и не осознаю толком. — Хорошо, — лепечу, разравниваясь. Новая мысль отрезвляет. — И одеяла. Не помешали бы. Бабка оборачивается, трет полотенцем руки. — Зачем? — Ну, постелить. Спать где. Она еще мгновение смотрит на меня, кивает в сторону антресоли и велит взять оттуда. Вытягиваю я их для вида, все равно спим вместе. И в тот же момент вспоминаю, что до этого ни разу не брал, а Кирилл не впервой тут ночует. Сам же парень сидит на кровати, устало трет пальцами переносицу. Проспал весь день и не выспался. Потому закрываю дверь и сходу утягиваю под одеяло. Касаюсь губами его лба и закрываю глаза. Он лишь прижимается сильнее, пару раз трется кончиком носа о мою шею и не выдыхает ни звука. Всю ночь спит как убитый. Утром отказывается вставать, кутаясь в одеяло с головой. Но я расталкиваю, вынуждая выползти на божий свет, сходить в душ и даже перекусить. Меняю ему повязки на руках, и от картины, представшей перед глазами, становится почти плохо. На правой руке множество темных швов. На пальцах и на тыльной стороне ладони. Понимаю, именно этой рукой он разбил стеклянную дверцу. Осколки порезали кожу. Хмурюсь, разглядывая неровные полосы: стыки взбухшие и расхлябанные, как будто его в полевых условиях на скорую руку зашивали. Сдерживаю язык за зубами, чтобы не к месту не начать ворчать и сквернословить на всех вокруг. Обрабатываю обеззараживающим раствором и перематываю бинтами, бережно скрывая под ними ладонь, а потом каждый палец в отдельности. Аккуратно тяну на себя и касаюсь губами костяшек. Так и замираю на несколько мгновений. Наверное, больно. На второй руке ситуация получше, но не прям хорошая: местами содрана кожа. Кирилл не мочил руку со швами, зато вдоволь залил левую, в чем есть весомый плюс: засохшая кровь размокла и бинты отходят легко. Стираю алые разводы и перематываю костяшки, фиксируя повязку на запястье. — Когда снимать швы? — поднимаю взгляд на Кирилла. Он без интереса возвращается к употреблению чая. — На следующей неделе. Киваю, берусь за свою кружку. На первый урок мы почти опаздываем, потому как сначала направляемся в школу Витьки. Взволнованный мальчишка влетает в Кирилла, обнимает. Задает много вопросов, на некоторые из них Кирилл даже нехотя отвечает. — Когда ты придешь домой? — говорит Витька. Кирилл вздыхает, поджимает губы. Отмахивается коротким: «Скоро», — и заверяет брата, что все будет хорошо. Забирает у него свой рюкзак с тетрадями и парой-тройкой вещей. Ерошит волосы Витьки, и мы уходим, выкуривая по дороге по сигарете. Кирилл обращает взор на свою куртку, надетую на мне. И это, кажется, немного поднимает ему настроение. Хмыкаю, выдыхая дым. Отчасти полнейший тлен.