1. Анютины глазки
13 апреля 2024 г., 15:36
"Я работал в институте академическом. Практически все уехали, кто хотел заниматься наукой. Не потому что они — враги Родины. Нет. А потому что они наукой хотят заниматься, а наукой заниматься негде... Наука — такая вещь точечная, это маленькое количество людей, великих людей, которых надо поддерживать, это не большие деньги. Но для этого надо что-то понимать. И нельзя быть алчным". Борис Немцов
***
В салоне машины царствует улыбающаяся тишина, затишье после смеха ощущается особенно приятно, и нарушать его никто не торопится. Арсений с Серёжей — друзья уже больше десяти лет, научились не чувствовать себя неловко во время молчания, могут довольствоваться им, довольствуются и сейчас, то и дело отпуская с губ остаточные смешки после острого замечания Серёжи. Дабы растянуть этот момент приятной тишины и растущего настроения, Арсений отворачивает лицо к окну, чтобы, не сдержавшись, не ответить Серому какой-то колкостью и не начать новый спор, который может привести к настроению уже отнюдь не доброму. Арсений знает, как оно с Серёжей бывает, надо уметь чувствовать грань и уметь остановиться, именно на умении избегать конфликтных ситуаций и разговаривать через рот их дружба и построилась годы ранее и укреплялась временем, пронизанным пониманием друг друга и поддержкой. За окном мелькают сосны и ели, сквозь кроны которых маленькими солнечными пятнами прорезается свет и падает на сухую лесную почву, покрытую своеобразным одеялом пожелтевших опавших иголок и шишек, семена из которых были беспощадно выпотрошены белками. В голове рождается мысль, что было бы круто сходить по грибы. За эту же мысль Арсению хочется врезать себе по лбу. Грибы. В июле. Да, конечно, Арсений Сергеевич, а вы точно доктор биологических наук? А то что-то ваш внутренний голос начинает в этом очень сомневаться. Впрочем, Арсений сфокусирован на другом разделе ботаники, но это не отменяет того, что и микологию, науку о грибах, он должен изучать довольно углубленно. Но нет, собрался по грибы в июле. Хотя если вспомнить, бабушка Арсения грибы умудрялась находить чуть ли не в любой месяц (кроме зимы, конечно), в самый неудачный сезон и в местах, где остальными грибниками ничего не было найдено. В деревне шутили, что она с лешим дружит давно и близко, а Арсений, когда был мал и не понимал, что это только шутки, воспринимая эти подозрения как клевету в сторону его самой прекрасной бабушки, устраивал целые рыцарские словесные турниры, чтобы очистить её честь. Всё-таки, как Арсений и думал, вылазка из города в лес будет преследовать его воспоминаниями из детства, когда в лесу, окружавшем бабушкину деревню, он проводил всё лето и знал там каждое деревце. Арсений от природы был в восторге с детства, обожал животных, но от зоологии в один момент решительно отказался на этапе изучения методов исследования, благодаря которым были открыты многие факты о представителях зверей. Начиная с «забав» Павлова, заканчивая вскрытиями тел животных… Нет, Арсений, конечно, понимает, что это всё нужно для продвижения науки, медицина не двинулась бы с места, если бы люди не залезли под кожу вскрытому человеку, ветеринары бы не знали, как помочь больным животным, если бы не изучали этот момент. Арсений понимает это всё, но сам решил держаться от этого подальше, вот и выбрал ботанику. Последний раз из города Арсений выбирался почти четыре года назад, да и то, в просторы Алтая тогда они ездили с группой на работы. Это было потрясающе, все друг друга понимают, все на одной волне. Да, разные члены их экспедиционной группы занимались изучением разных «объектов», но им всегда было, о чём поговорить между собой, когда они собирались после заката на базе, делились за ужином рассказами о том, кто сегодня что нашёл. Ихтиологи со своей рыбой, орнитологи с птицами, Арсений со своими ребятами с кучей образцов разных трав, лишайников и… Вот единственный конфликт, да даже это громко сказано, это скорее было недовольство, когда один из ребят Арсения выложил на стол, за котором все ели, пакет с водорослями, собранными в реке Текту. Кто-то бросил «уберите свою тину болотную, воняет же!», а коллега Арсения с бьющейся на виске веной орал на всю хижину: «Это Tolypothrix saviczii! Какая тина?!». Вот такая была у них тогда вылазка, а сейчас Арсений едет не по работе, сейчас он едет по приглашению Серёжи на пару недель к нему на дачу, отдохнуть, провести время вместе, перезагрузиться, потому что, в чём они точно сошлись, город их дико утомил за последнее время. Арсений надеялся, что будет постоянно по лесам, полям и лугам скакать, собирая цветочки с лишайниками, а по факту скачет от силы пару недель, а потом год сидит в здании Научного института и клепает очередную работу на конференцию. Возится он больше с микроскопом, с которым не подружился с первого дня, с ноутбуком, который периодически отключается, не сохранив файл, который Арсений печатал, на минуточку, несколько часов (!), а с растениями Арс не возится. С ними он живёт. Нет, всё-таки Серёжа прав, это как-то стрёмно и тупо звучит. Арсений ставит себе в мыслях пометку «никогда не говорить эту фразу вслух». И именно из-за такого вот отношения, из-за того, что елейное времяпровождение и даже общение с растениями не воспринимаются Арсением работой, он знает уже сейчас, что на этом отдыхе с Серёжей ничто не помешает ему возиться с растительностью на полях и в лесу. Серый не понимает, говорит, что Арсений работает с цветами в институте, его от них уже мутить должно, а этот всё цветы да цветы. Не понимает Серёжа, что разглядывать в микроскоп прожилки листика, взятого для исследования, и гулять по лесу, рассматривая каждую травинку, — это отнюдь не одно и то же!!! Дачу эту Серёжа отстроил относительно недавно, а потому у Арсения не было возможности побывать здесь раньше, для него это первый раз, и он поначалу ломался, не зная, хочет ли ехать именно туда, где остепенился Серый. Но этот друг, в самом плохом смысле этого слова, словно бы сладкой песнью сирены, уволакивающей вглубь океана наивненьких дурачков-морячков, заманил Арсения к себе словами о том, что рядом с домом и смешанный лес, и бор, и травянистый луг. Короче, всё, что нужно для счастья травоядной скотинке или фанатичному доктору ботанических наук. От мыслей Арсений отвлекается, замечая мелькающие у дороги высокие люпины с цветастыми розовыми и фиолетовыми соцветиями. Люпин, он же волчий боб, относится к бобовым, конкретно этот вид — кустарник, соцветие — многоцветковая верхушечная кисть, является сидератом . Люпин начал культивироваться людьми ещё в древних цивилизациях, до нашей эры, четыре тысячи лет назад. Люпин, название пошло от «волк» на латыни (именно поэтому профессора Люпина из «Гарри Поттера» так и назвали, он же оборотень, ну). — Опять о цветочках думаешь? — усмехается Серёжа, выкручивая руль, заворачивая направо. — С чего ты взял? — У тебя стрёмное ебало, как у маньяка-насильника, выследившего свою жертву, ты с таким лицом о цветах обычно думаешь. — Иди в жопу, — отмахивается Арсений, пока Серёжа заходится смехом. Через пять минут дороги на обочине виднеется синий знак с названием деревни, в которую они, собственно, и ехали, Арсений выдыхает облегчённо, ему уже надоело сидеть, пройтись надо было срочно, да хоть просто постоять и размять ноги с задницей, а то те уже, как глина, помещённая в рельеф, приняли форму этого сидения. — Вот моя гордость, — кивает с улыбкой на дом, к которому они медленно подъезжают, Серёжа. — От тебя меньшего не ожидал, — говорит, тоже улыбаясь, Арсений. Он знает, что Серому это услышать важно, он вообще любит, когда его старания в чём-то замечают, а успехи хвалят. И Арсений для него давно уже один из самых близких людей, член его семьи, а оттого и оценка от него для Серёжи очень важна. И говорит о том, что не ожидал меньшего, Арсений не для лести или чтобы не обидеть, а потому что это действительно так. Серёжа рукастый, а ещё очень аккуратный, педантичный. Зная его, не раз побывав в его квартире, Арсений был уверен, что и дача у Серого выглядит идеальной, ухоженной и, не стоит скрывать, богатой. Отстроенный Серёжей дом назвать деревенской хаткой язык не повернётся, это самый настоящий двухэтажный коттедж со всеми прилагающимися удобствами на бытовом уровне. Снаружи дом выглядит минималистично, стильно, в духе Серёжи. Газон ровно подстрижен, у входа маленький искусственный водоёмчик, слишком идеальный, неестественный, но, тем не менее, эстетичный и приятный глазу. Цветов у Серёжи нет, это огорчает, но тут есть маленькие, недавно посаженные кустики можжевельника и, кажется, чуть дальше Арсений видит тую. Участок у дома огорожен ровным забором, не сплошным, а из досочек, так что подчёркиваются границы «владений» Серёжи, но при этом дом не изолируется от всего остального мира и сквозь тёмные брусья забора можно увидеть и дома соседей. С одной стороны обычная деревенская хатка, возле которой чистят картошку бабка с дедом, Серёжа здоровается с ними громко, взмахивая своей ладонью в приветственном жесте. Соседи отвечают ему тем же, Арсений здоровается следом, облегчённо выдыхая. У него с детства отложились воспоминания, что соседи в деревне — это люди, которые обычно портят друг другу жизнь и пускают слухи по всей деревне. Но Серёжа со своими соседями явно на короткой ноге и в отношениях хороших, он тут же уходит переговорить с ними о чём-то, Арсений слышит краем уха, как бабушка предлагает Серёже принести «скрыночку молочка», и правда приятельские отношения с соседями. По крайней мере с одной стороны, с другой же… Арсений, чуть щурясь, разглядывает дом с левой стороны от Серёжиного, там не виднеется никого у крыльца, никто не работает во дворе, но кто-то живёт точно. Это тоже не совсем стандартный деревенский дом, тоже скорее коттедж, но на вид в разы старше Серёжиного. У дома из тёмного дерева не видно никого, кроме спящих на голубой лавке котов и шмелей, вьющихся вокруг… Потрясающего сада рядом с этим самым домом. Арсений видит лишь часть, потому что сад уходит за соседский дом, но даже это… Пионы, розы, настурции, лилии, дельфиниумы, пеларгонии, астры… — Успокойся, маньячело, это не мой участок, — смеётся рядом Серёжа, держащий в ладонях банку с молоком. — Ты общаешься с хозяйкой? — С хозяином, — поправляет Серёжа. — Да, перекидывались разговорчиками, так. У меня в кармане ключ. Доставай. — Не пойми меня превратно, Серёж, я тебя люблю, конечно, но это как-то слишком по твоим карманам в штанах лазить, давай я лучше молоко возьму, — посмеивается Арсений, перенимая из чужих рук банку. — Да, чёт я затупил, — хмурится Серый, выуживая из заднего кармана джинсов связку ключей. — У тебя это не редкость, Серёж… — Пошёл в жопу.***
Арсений вспоминает, как по приезде в деревенский дом бабушки его сразу же запрягали в какую-то работу, переоделся в домашнюю одежду, поел после долгой дороги и-и-и… На старт, внимание, полоть клубнику! У бабушки работы всегда было в избытке, каждый день появлялись новые задачи, а когда казалось, что всё выполнено, грядки, которые ты прополол в самый первый день, снова зарастали сорняками и надо было снова повторять всю процедуру с нуля. Арсений по именам помнит все сорняки, которые тогда возненавидел. Американка, вырывающаяся проще всех, с белыми маленькими цветочками; противный бесконечный вьюнок, он же берёзка в народе, с красивыми белыми колокольчиками, пахнущими одуряюще сладко. Арсений помнит, как всовывал нос в чашку цветка, вдыхал его сладость полными лёгкими, а от вдоха нежные лепестки обхватывали нос со всех сторон. Была ещё пастушья сумка, с интересными треугольничками-семенами, но из-за этих самых бесконечных треугольничков трава и плодилась по всему огороду. Враг народа номер один — хвощ, этот гад, похожий на ёлочку, со своим длиннющим стержневым корнем, уходящим своим основанием, кажется, к самому ядру земному, потому что выдернуть этого паразита, не оборвав корень, было невозможно. Кроме прополки в детстве Арсений ещё получал задания в виде поливания помидоров в теплице, в целом поливания всего в засушливые недели, рубку дров, таскание воды от колонки, кормление кур и коз, избавление картошки от колорадских жуков, уборка в доме и во дворе, сбор ягод… Всё уже, кажется, и не припомнишь. И именно из-за изобилия работы в деревне в детстве сейчас Арсений чувствует себя так, словно ему некуда примкнуться, потому что здесь нет привычной работы, здесь Серёжа говорит ему «отдыхай, блять, иди в гамаке покачайся, не еби мозги!», а не привычное Арсу «сейчас придумаем тебе работу, Арсюш». И можно было бы сходить в лес или на поле, но после долгой дороги у Арсения, как и всегда, болят ноги, и ходить далеко сегодня нет никаких сил и настроения. Поэтому сейчас и лежит в гамаке, читая одну из взятых с собой книжек. Литература не научная, не про растения, всё Арсений отдыхает, не верит ему Серёжа, блин. Переворачивая страницу, Арсений на что-то отвлекается, сначала не понимает, что его оторвало от чтения, а потом обращает внимание на звуки музыки, доносящейся со стороны соседа с удивительным садом. В музыке довольно быстро узнаётся гитара, живой звук. Интересно, этот человек музыкант по профессии или для души? Арсений прикрывает веки, положив открытую книгу себе на грудь, вслушивается в перебирание струн гитары. Музыка переплетается с шумом ветра и пением птиц, Арсений начинает чувствовать себя героем фильма, там же всегда на фоне какая-то музыка играет на атмосферных моментах. Повернув голову, смотрит сквозь веревочную сеть гамака и досочки забора на чужой дом, видит кусками играющих на солнце возле дома котов, колыхающиеся на ветру бутоны пионов у крыльца. На одну из досочек забора садится скворец, смотрит в сторону сада, не один тут Арсений подглядывает. Музыка затихает, и приходится словить себя на разочарованном вздохе. Звучало красиво… Арсений возвращается к книге.***
Через три часа Серёжа зовёт в дом поесть. Обед получается скромным, но свежий воздух и солнце, которое сегодня не палило адским огнём, раздразнили аппетит, так что салат с огурцами и вареную картошку Арсений ест с таким энтузиазмом, будто это самое вкусное, что он ел за всю свою жизнь. В целом, это сейчас так и ощущается. После обеда они с Серым выходят на улицу, пьют чай на крыльце. Арсений говорит, что ему тут очень нравится, Серёжа от этого выглядит довольным котом. После слов «поели, можно и поспать» он уходит в дом, Арсений немного подремал до этого в гамаке, сбил себе сонный настрой. Усевшись на скамейке в тени дома, Арсений листает новостную ленту в телефоне, через минут семь откладывает с тяжёлым вздохом мобильник в сторону. Его это всё слишком угнетает, Серёжа ведь вывез из города, сюда, в глушь, для того, чтобы Арс не только от работы, но и от мира в целом отдохнул. Вот и надо отдыхать, а то так свихнуться не долго. Пытаясь отвлечь себя от телефона и всего зла, о котором с его помощью узнаёт, Арсений рассматривает снова соседский дом, замирает, вытягиваясь по струнке, замечая промелькнувшую вытянутую тень у окна. Следит внимательно, навостряя уши от шума возле соседских дверей. Сосед, вывалившийся из дома (не вышедший, а именно вывалившийся), чертыхается себе под нос, прикрывает плотно дверь, делает всего два широких шага и тут же заваливается на голубую скамейку, садясь с котами, которые тут же ластятся к его рукам своими чумазыми мордочками. Без тени брезгливости на уставшем, но всё-таки улыбающемся лице, мужчина гладит котов и кошек, лезущих ему бесцеремонно на ноги, оставляя на чёрных джинсах серо-жёлтые следы. Разобрать, что он там говорит котам, ругает их или пытается задобрить, — отсюда невозможно. Арсению даже неловко становится от того, как он пытается вслушаться, выловить слова, узнать, о чём с такой мягкой улыбкой говорит этот мужчина со своими друзьями. Глаза всегда цепляются за красоту, будь то речь о людях, природе или вещах. И мужчина из соседнего дома выглядит безумно красиво: завивающиеся, переливающиеся золотом на солнце пряди волос, которые на кончиках отливают почему-то не золотом, а наоборот, серебром. Высокий, долговязый, с очаровательно мягкими чертами лица, приятный и даже какой-то сладкий на вид. От собственных мыслей Арсений краснеет ярко щеками и кончиками ушей, бормочет сам на себя что-то недовольное, прикрывая стыдливо лицо ладонями. У Арса всегда были проблемы с комплиментами людям, всегда были казусы, возникающие из-за неверно подобранного слова в сторону другого человека. И сказать на вид тридцатилетнему мужику, что он сладкий… За такое Арсений бы точно получил по роже. Благо, он никому ничего не говорил, а мысли читать человечество ещё не научилось. Когда голубые глаза возвращаются к скамейке на соседском участке, мужчина уже курит. Коты, скорчив недовольные морды, сидят, отвернувшись от него, и Арсению кажется, что этот мужчина даже чувствует перед ними вину за сигареты, с таким сожалением на них смотрит. После второй сигареты мужчина уходит в дом, а Арсений снова ловит себя на разочарованном вздохе. Так, это ненормально, ладно ещё на цветы чужие глазеть через забор, но вот это уже попахивает чем-то нездоровым, а Арсений судит себя строже, чем судит кто-либо ещё, поэтому наставляет себя самого не пялиться больше на Серёжиного соседа по дачному участку. Как бы он ни был красив, сосед, не участок, хотя участок у соседа, точнее, его сад тоже глаза Арса магнитит безнадёжно. Увидеть бы полностью эту красоту. Сад, не соседа! Хотя и его бы… Нет, Арсений, нет.***
Не пялиться на соседа Серёжи проще, когда тот сидит в доме и не появляется на глаза в принципе, а за время, пока Арсений сидит на улице, валяется в гамаке, мужчина появляется на улице регулярно. Каждый раз выходит на перекур, ругается как-то уж слишком любовно с котами, которые пачкают своими лапами его джинсы и белую майку. И у Арсения взгляд прилипает безнадёжно. О себе он знает к своим сорока годам достаточно, симпатия к мужчине не пугает, прошёл Арсений этот период жизни, кризис ориентации благополучно пережит. И отношения у него были, и секс на одну ночь, и невзаимные влюблённости. Арс своим же опытом обучен, знает он, как это бывает, да, красивое личико всегда привлекает внимание, но по факту, чем смазливее выглядит мужчина, тем противнее он оказывается, как человек. Странная формула, которую Арсений вывел для себя после третьего раза, оказавшись в ловушке чьей-то физической красоты и морального уродства. Серёжа — прекрасный друг, но методы поддержки у него странные. После того, как Арсений в очередной раз ошибся и вступил в отношения с человеком, будучи очарованным его внешностью, а потом оказался в самых, как это сейчас говорит молодёжь, токсичных отношениях в своей жизни, Серый сочинил какую-то шутливую песенку, которой фактически Арса дразнил. И может, это и кажется херовой поддержкой, но Серёжа его заранее предупреждал, он говорил Арсению, что это херовый человек, а Арс всё равно повёлся. Вот и родилась песенка. «Снова купился на милое личико, милое личико нового обидчика». И эти строчки, как отрезвляющая пощёчина, которую Арсений сам себе влепливал каждый раз, когда цеплялся в человеке за внешнюю красоту. Смотрит на этого мужчину с котами и сигаретой в губах и напевает сатиричные строчки, напоминая себе, что внешняя красота — слишком очевидная ловушка. Напевает, глядя на то, как сосед в очередной раз выходит из дома, но не уходит к скамейке на перекур, а садится на табуреточке с блокнотом и карандашом. На половине строчки Арсений мысленно запинается, смотрит с неверием: мужчина, зажав в зубах сигарету, принимается набрасывать простым карандашом рисунок, и судя по тому, куда направлен его взгляд, он рисует розы. Вот же… — Антон! — громыхает прямо рядом с Арсением голос Серёжи, заставляя вздрогнуть всем телом и словить панику на ровном месте, будто бы Арс тут дрочил на это зрелище, а не подглядывал всего-то (всего-то?). Мужчина поднимает взгляд к Серёже, расплывается в улыбке, отчего сигарета в его губах чуть не валится изо рта, он поспешно тушит её о рядом стоящее потрескавшееся блюдце, откладывает свой блокнот с карандашом в сторону и подходит к забору, приветственно поднимая ладонь. У Арсения сердце заходится, нет, такая красота — это вообще незаконно, куда обратиться с жалобой? Надо загуглить, точно должны быть какие-то органы, контролирующие уровень возможной красоты для одного человека. — Давно приехал? — интересуется, как сказал Серёжа, Антон. — В одиннадцать ещё, — пожимает плечами Серый. — Не слышал? — В наушниках был, — качает головой Антон. Арсений понимает, что пялится слишком неприлично, повезло, что никто на него не смотрит, кажется, Антон его не замечает вообще. Ну, Арсений сам пытается с домом слиться и раствориться в его тени. С такого расстояния чужая красота становится более доступной для разглядывания. У Антона зелёные глаза, которые он щурит, пытаясь спрятаться в тени вишни от солнца, он высокий, но немного сутулится, так что рост оценить в полную меру Арс не берётся, да и зачем, в конце концов, ему за это браться, чёрт подери? Теперь Арсений видит Антона ближе и понимает, почему волосы отливали где-то золотом, а где-то серебром: от корней отрос родной русый, а на кончиках остался белый, в который мужчина когда-то красился, но не состриг покрашенное. И всё-таки волосы вьются очаровательно, а это что? Родинка на кончике носа? Прелесть какая. И на шее родинок много, растянутый ворот майки позволяет увидеть не только шею, но и выразительные ключицы. Одежду разглядывать не интересно, поэтому взгляд возвращается к лицу, аккуратный нос, пухлые красивые губы и тёплые глаза. Боже, в волосы упал цветок вишни… Арсений пересекается взглядом с Антоном и едва ли не падает, спотыкаясь о собственные ноги (а он вообще-то сидит). Арсу кивают приветственно, улыбаются, поднимая ладонь. Серёжа явно представил в разговоре, но Арсений совсем выпал из мира. — Здравствуйте, — нервно откашливается Арс, зачем-то подходя к Серёже, с такого расстояния Антона разглядывать было бы ещё лучше, но с такого расстояния разглядывать Арсений не решится. — Арсений, — представляется, протягивая ладонь через забор. — Мне кажется, это как через порог, нельзя так руку жать, — говорит Антон, открывая калитку со своей стороны и проходя на участок Серёжи, как на второй свой. Такая бесцеремонность Арсения настораживает, он бросает чуть хмурый взгляд на Серёжу, но тот на это никак не реагирует, видимо, у них с Антоном есть какая-то договорённость касательно этого. Руку жмёт осторожно. Арсений не любит все эти «мужские заскоки» на тему «чем сильнее рукопожатие, тем сильнее ты мужик». У Арса чувствительные руки, запястья, пальцы, и он всегда старается пожимать руки мягко, надеясь, что это сочтут за доброжелательность, а не за незаинтересованность в собеседнике. На удивление, Антон пожимает руку так же мягко. Арсений смотрит на едва ли сжимающиеся на его ладони пальцы, поднимает взгляд к лицу Антона, надеясь, что это не показатель равнодушия. Впрочем, в глазах этого человека Арсений не видит ничего, кроме плещущегося в листве солнца. — Я привёз тебе два блока сигарет, — говорит Серёжа, отходя к машине и оставляя на пару минут Арсения одного у забора с незнакомым человеком. Арс чувствует себя ребёнком, которого мама попросила постоять в очереди на кассу, пока сама побежала за забытой селёдкой. И хочется кричать, чтобы быстрее бежала, потому что вот-вот подойдёт очередь, а тебе нечем платить. Только в этом случае Арсений хочет, чтобы Серёжа быстрее вернулся из-за неловкости. Он не умеет начинать разговоры. Это всегда что-то по типу «а вы знаете, что первый нарцисс по легенде вырос там, где Нарцисс-человек утопился, заглядевшись на своё отражение в реке?». После такого выпада повисает тишина, а Арсений желает организовать свидание своего лба с ближайшей вертикальной поверхностью. Не умеет он молчать в незнакомой компании, слишком неловко. Это с Серёжей молчать ему уже комфортно, вот так странно у Арсения проявляется доверие. А если этот самый Серёжа не ускорится и не вернётся сейчас же, мозг Арса точно выкинет какую-то глупость, случайный факт из головы, из-за которого покажется не эрудированным человеком, а сумасшедшим. Ну или как синдром Туретта, только вместо мата факты о цветах. Время растягивается, Арсению неловко, рот открывается и его уже не остановить. — А вы знаете, что из фиалок делают десерт? Их сушат в сахаре, это ещё называют «вайлетс де Тулуз», то есть, «фиалки из Тулуза», потому что это родина этого десерта. Сейчас это одно из фирменных лакомств Австрии, — выпаливает всё это на одном дыхании. Так. Где там ближайшая стена? — Знаю, — слышится неожиданно голос Антона. Арсений вздёргивает удивлённо лицо, бегает глазами по чужому улыбающемуся лицу. — Бабушка как-то такое делала. — Правда? И как оно? Никогда не пробовал… — Я тоже не пробовал, — усмехается Антон. — Не решился. Вообще не любитель пробовать что-то новое в еде. Отвертелся тогда словами домовёнка Кузи: «Это я не ем, я не козёл», — проговаривает он с точностью интонацией Кузи. У Арсения на губах улыбка расползается неконтролируемо. — Я никогда не умел отказываться от бабушкиной стряпни, она — тот ещё манипулятор, давила на жалость, — признаётся зачем-то Арсений. — Всё ел. Даже рыбу, а я её терпеть не могу. — Плавали, знаем, — улыбается ему Антон. — Женщины очень болезненно реагируют, когда отказываются от того, что они готовили. Я не понимал это всю жизнь, а потом однажды отказались от того, что я готовил полдня, и понял, каково это, — со смехом тянет Антон, кивая. — Думал, разобью кастрюлю о башку своего друга. Арсений кивает, изображая понимание. На самом деле он на себе это не испытал, он с готовкой — враги больше, чем друзья. Но поставить себя на место, осознав суть женской злости или расстройства, когда отказываются от приготовленной еды, — не сложно. Это ведь что получается? Ты долгое время корпел над чем-то, тратил свои силы, а по факту от этого отмахнулись, как от чего-то абсолютно бесполезного, в то время, как ты потратил немало своих ресурсов, чтобы человека порадовать. Суть понятна. Возвращается Серёжа, он говорит, что отвлёкся на сообщение, вот и задержался, извиняется за ожидание, на что Антон говорит, что ему не дали заскучать, улыбаясь при этом, глядя на Арсения. Антон перенимает два запакованных блока сигарет, ставит их на землю, опирая на свою ногу, продолжает разговаривать с Серёжей, рассказывает о том, что, когда Серого нет, один из деревенских котов повадился лазить у него по крыше. — Ты ж тут кошачий король, — фыркает с усмешкой Серёжа. — Прикажи своим слугам. — Я их король? — с обречённым смехом спрашивает Антон. — Я — их раб, Серёж, самый настоящий. — Судя по тому, как они сейчас смотрят на вас, — с улыбкой кивает в сторону кошачьей лавочки Арсений. — Они недовольны. — Пойду молить о прощении, — морщится Антон, подбирая с земли сигаретные блоки. — Вы на отпуск здесь? Отдыхаете? — Да, — тянет Арс, ловя многозначительный взгляд Серёжи. — Не смотри так, я отдыхаю! — У моего друга есть такая интересная черта, — начинает было Серый весьма интеллигентно, но уже через секунду становится привычным собой: — Шило в жопе называется. — Серёжа, — буркает недовольно Арсений, пряча смущённо взгляд. — Посидеть не может просто так, хочет какую-то работу, может, у тебя найдётся? — игнорируя зов Арса, продолжает Серый. — Это как-то… Неловко, — выдавливает из себя Антон, часто моргая от удивления. — Какую я могу дать работу? — Он с цветами возиться любит, — прямо говорит Серый. — Может, тебе нужна какая-нибудь помощь с твоим садом? — Забудьте, не слушайте его, — умоляет Арсений, пытаясь увести Серёжу за плечо назад, задвинуть куда-нибудь в сторону. — Он, видимо, перегрелся уже сегодня, голову не прикрывает, вот и… Да. — Ага, — тянет со смешком Антон. — Ладно, отдыхайте, не буду вам мешать, — машет прощально ладонью, уходя через калитку на свой участок. — Шаст, у меня вечером шашлыки будут, приходи, — приглашает на ужин Серый. — И мясо, и овощи, и сладкое. — Я принесу коньяк, чтобы не с пустыми руками, — расплывается в довольной улыбке Антон. Арсений… Сказать, что подвисает на виде чужой улыбки — это ничего не сказать. Засматривается на собравшиеся у зелёных глаз лучики, на поджатые и будто бы собравшиеся в кошачью умильную моську губы. — Я не пью, только если вы с Арсением, — качает головой Серёжа. — Тогда могу принести тебе компот, — серьёзно предлагает Антон. — Есть вишнёвый и яблочный, из погреба, будет холодным. — Вишнёвый, — кивает Серёжа, получается, доторговавшись. — До вечера, приходи к часам восьми за дом. — Договор, — подмигивает весело Серому, а затем переводит взгляд на Арса. — А ещё некоторые фиалки могут менять цвет лепестков в зависимости от кислотности почвы, — говорит он Арсению так, словно именно эти слова принято говорить на прощание. — И с возрастом, — кивает чуть замедленно Арсений. — Менять оттенок… — Ага, — кивает Антон, расплываясь шире в улыбке. — До вечера. — До вечера, — в один голос откликаются Серёжа с Арсением. Подсунув сигаретные блоки в подмышки, Антон уходит к своему дому, закидывает блоки на скамейку, разговаривает какое-то время с котами, а потом уходит в дом. Лишь спустя пару минут этих наблюдений Арсений замечает пристальный взгляд Серёжи сбоку. — Песенку напеть? — осведомляется ехидно Матвиенко. — Сам уже пою в голове, — отмахивается от него Арсений, уходя к гамаку, где устраивается с книгой.***
Почему-то время до вечера тянется подозрительно медленно. С чего бы время решило так замедлить свой ход, Арс понимает только в тот момент, когда ловит себя на том, что в сотый раз бросает взгляд в сторону соседского дома. Вот и приехали. Зацепил всё-таки, вот Арсений и не может дождаться новой встречи. Одно дело, когда цепляют внешностью. Это ещё слишком поверхностно, пусть и волнующе. Но вот когда человек цепляет чем-то в своём внутреннем мире, это уже в разы серьёзнее. И пусть о внутреннем мире Антона Арсений знает ровным счётом ничего, кроме знания и интереса в области цветов, даже если эти знания и интерес максимально поверхностные, но и этого Арсу хватает. Потому что слишком многим людям вокруг на тему растений, что с точки зрения ботаники, что с точки зрения языка цветов, что с точки зрения флористики — плевать абсолютно. А вот зеленоглазому Антону, разговаривающему с котами, явно не всё равно. Ухаживает за садом, от которого глазам Арсения открыта лишь часть, но даже это внушительный кусок земли, а сколько там ещё за домом? Да и клумбы рядом с крыльцом выглядят очень ухоженно. Стоп, а почему Арс так уверен в том, что за этими цветами так бережно и кропотливо ухаживает именно этот человек? Может, он нанимает специальных людей раз в какое-то время, может, за цветами на участке приглядывают его мама, сестра или девушка? Если Арсений не видел никого у дома, кроме Антона и котов, это не значит, что там не живёт кто-то ещё. Хотя Серёжа на вопрос Арса, знаком ли он с хозяйкой дома и сада, поправил на «хозяина», словно бы именно это подчеркнуло то, что именно Антон следит за этим всем. Стоит вспомнить ещё и то, что он рисовал цветок… — Он один живёт? — вопрос осознаётся лишь в тот момент, когда уже слетает с губ в воздух, а Серёжа смотрит на него поначалу удивлённо, а потом… Арсений не знает, как назвать этот взгляд, но ему кажется, что он служит для «призыва к уму». — Забудь, — отмахивается Арсений. — Арс. Сядь, — просит Серёжа, откладывая в сторону телефон и указывая на стул напротив себя. Пусть и с тяжким вздохом, но Арсений всё-таки усаживается на плетёном деревянном стуле. На задней части двора пока солнечно, беседка, возле которой стоит уже подготовленный мангал, прячется в тени. По балкам плетётся лозой виноград, возле которого кружат шмели и бабочки. — Послушай, я правда должен говорить тебе вслух то, что ты на самом деле прекрасно понимаешь без меня? — начинает будто бы нехотя и издалека Серёжа. — Он здесь живёт, ты здесь на время, у него есть сад, ты ботаник, но давай, блять, не будем такими идиотами, хорошо? Мужик красивый, понимаю, — шёпотом говорит Серый, чуть ближе наклоняясь к Арсению. — И, что меня пугает сейчас больше, он реально неплохой парень, если бы не мои предпочтения в сторону женщин, небось сам бы залюбовался. — То есть, я был бы не на первом месте? — жалостливо тянет Арсений, поднимая к Серёже нарочито уязвлённый взгляд. — Придурок, блять, — фырчит недовольно тот, стукая Арса по голове свёрнутым в трубочку журналом. — Ты меня вообще слушаешь? О чём я тут говорить пытаюсь, понимаешь? — Понимаю, — буркает недовольно Арсений. — Он хороший парень, и именно поэтому я хочу тебя попросить, чтобы ты ни в коем случае даже не попытался к чему-то такому свести, думая про себя, что это летняя интрижка на месяц, понял? Он такого не заслуживает. — Не делай из меня монстра, — резко щурит на Серёжу глаза. — Не делаю, — пожимает плечами Серый. — Просто предупреждаю. Антон мне во многом помогал во время стройки дома, он правда славный малый. И с растительностью здесь — в большей мере его заслуга. — Так всё-таки он сам за садом ухаживает… — Арсений! — Пойду посмотрю что-нибудь по телеку, хочу быстрее время прокоротать. — Не нравится мне всё это… Я же не пожалею, что тебя с собой взял? — хмуро спрашивает Серёжа. — Не жалею, не зову, не плачу, — начинает декламировать Есенина Арсений. — Всё пройдёт, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым… — Иди нахуй отсюда, блять, не еби мой мозг своей интеллигентностью. — Вот и не буду, — заявляет Арсений, прикладывая драматично руку к сердцу и уходя в дом.***
Вечером Арс чувствует себя самым настоящим идиотом. Уже минут двадцать он вертится вокруг зеркала, поправляя лёгкими движениями пальцев тёмные волосы. То и дело проглаживает складки на чёрной майке с принтом, который Серёжа называет «вызывающе отсталый». Но это всё Арсений делает не для того, чтобы произвести на кого-то впечатление, Боже упаси, конечно, нет! Не для кого-то он так кропотливо укладывает волосы, не для чьих-то греющих самолюбие взглядов приводит себя в порядок, не для гей-теста натягивает рваные облегающие джинсы. Конечно, нет, о чём речь вообще. — Я думал, ты уснул там где-то, — хмыкает Серёжа, когда Арсений наконец выходит из дома к нему. Рядом с ним у мангала уже стоит Антон, потягивающий из бутылки безалкогольное пиво. Серёжа очевидные взгляду прихорашивания у зеркала не то чтобы игнорирует, но замечание не озвучивает. Но это пока, Арс его знает, потом Серый ещё долго его стебать будет. А вот Антон не реагирует как будто бы на то, что Арсений с иголочки, вообще. Только кивает едва заметно в приветствии. — Не рекомендую выходить в таком в деревню, — кивает на джинсы Антон. — Местная интеллигенция не поймёт, лучше не привлекать проблемы. Я про джинсы. — В следующий раз выйду без них, — фыркает Арсений, чувствуя, как колюче расползается обида в груди. Не для этого замечания он так старался. Антон от этого заявления давится своим пивом, смотрит удивлённо на Арсения, Серёжа пытается слиться с туей. — Это что за решение такое? — спрашивает, откашлявшись, Антон. — Типа горит сарай, гори и хата? — Точнее не скажешь, — фыркает Арсений, отчего самому себе треснуть хочется. Чего он ждал? Что выйдет в своих лучших джинсах и перед ним все, включая Антона, штабелями начнут укладываться? Или ждал какого-то комплимента от мужчины, который, вполне вероятно, даже не посмотрит никогда в таком ключе на другого представителя своего пола? Нелепо-нелепо-нелепо. Арсению надо что-то делать со своим самомнением и уверенностью в том, что касается его внешности. Но Арс себя знает. Знает, откуда это желание комплиментов и чужих заинтересованных взглядов растёт. Он слишком долго был тем, над кем смеялись и подшучивали, слишком долго находился в тени и до света, будь то солнечный или софитовый, теперь слишком жаден. — Антон принёс там коньяк, — кивает в сторону беседки Серёжа. — Выпьешь? — Один? — хмурится Арсений, смотря то на Серого, то на Антона. — Мне нельзя алкоголь, — пожимает плечами Шаст, разглядывая с огромным интересом бутылку безалкогольного пива в своих руках. — Кодирование? — предполагает Арсений, лишь позже хватаясь, что лезет в личное и вопрос этот не совсем тактичен. — Не, — качают коротко головой в ответ. — Просто, э-э-э, болел недавно, ещё на антибиотиках. Арсений, конечно, не всеведущий и не всевидящий, но почему-то на сто процентов уверен в том, что это только что была отмазка, придуманная на ходу. И Арс прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что он не имеет никакого права на этой лжи человека ловить, не имеет права лезть в такие вещи. Отказ от алкоголя — не есть что-то ужасное или отталкивающее, а какие у человека причины, это уже его личное дело. Конечно, напрягает сам факт лжи. Люди врут по перечню простых причин. Хотят показаться лучше, чего-то стыдятся, боятся испортить отношения, боятся чужой реакции на правду. Вот Серёжа, к примеру, не пьёт, потому что у его отца с этим были большие проблемы. И с одной стороны, Серый боится, что мог как-то эту отцовскую «черту» унаследовать. А с другой, слишком много херовых воспоминаний о том, каким отец был, когда напивался, вот и выработалось отвращение к распитию алкогольных напитков. И у Антона причина может быть точно такая, и ему стыдно об этом говорить. Всё-таки не всякий может сказать едва знакомому человеку (а некоторые даже другу такое боятся сказать), мол, мои родители были алкоголиками, вот и не пью. Но всегда же можно сказать просто «не хочу». Зачем выдумывать причины? А вот лгут о причинах обычно те, у кого какая-то причина, кроме нежелания, есть. То бишь, есть нечто, из-за чего Антон отказывает себе в этом. Пьянство родителей или может какая-то тяжёлая история с пьяными людьми, может, сам что-то учудил, однажды напившись, может, он из тех людей, кто не контролирует и ведёт себя как свинья, едва напивается. Но да ладно. Это не его дело, Арсений не должен копаться в чужом грязном белье. Он сам не любит этого. Ни копания в чужом, ни когда копаются в его. — Грипп? — всё-таки не сдерживается Арсений, спрашивая о том, что сам идентифицировал ложью. — М? Да, — немного потерянно отзывается Антон, пряча взгляд. Видимо, этот вопрос Арсений задал для того, чтобы убедиться в чужой лжи. — Но я уже выздоровел, правда, не заражу, — заверяет Шаст, растопыривая пальцы рядом с горлышком, будто бы выставляет вперёд ладони. — Серый, тебе помочь чем-нибудь? Так… Это же свинина? Зачем ты её на один шампур с..? — Мальчик, иди нахуй отсюда, — фыркает Серёжа, прогоняя Антона от мангала. — Не мешай. — Но это же… — Иди отсюда, — повторяет Серый, махая в сторону Шаста кочергой. — Арсений, развлеки его. — Как-то двусмысленно, Серёж, тебе не кажется? — тянет с переполняющей его иронией Арс. Серёжа зыркает на него из-под козырька кепки, даже ответа никакого не надо. Усевшись в беседке с Антоном, Арсений чувствует себя максимально неловко. Снова повисает тишина, а это значит время рандомных цветочных фактов вот-вот придёт, запущен обратный отсчёт и лучше бы Антону заговорить с ним первым, если не хочет слушать о выращенном в Беларуси сорте фиолетовой пшеницы. — Кстати, — говорит Антон, Арсений выдыхает облегчённо, слава Богу. — Я вот, — Шастун прочищает горло, ставит бутылку пива на стол и тянется за чем-то во внутренний карман своего кофейного джемпера. — Понимаю, что странно, а может, тупо и неловко, но мы говорили об этом, — бормочет он. Арсений смотрит с непониманием на вытянутый из кармана джинсового джемпера маленький прямоугольник плотной бумаги, пытается угадать, что там может быть. По размерам и по тому, что это, очевидно, бумага, Арсений накидывает варианты: открытка, фотография, аппликация с засушенным цветком, что-то… Лихорадочный рой мыслей обрывается, когда Антон кладёт перед ним на стол рисунок фиалки. Акварельная зарисовка с красиво выведенными чернильными линиями. Пятна акварели, застывшие, чуть смешавшись, переливаются в тёплом свете беседки, чернильные линии кружат в этих пятнах, играясь толщиной и образуя очень художественный и романтичный образ фиалки. Это не привычная книжная ботаническая иллюстрация, которые тоже очень эстетичные, это самая настоящая маленькая картина, в которой цветок фиалки выглядит одновременно и настоящим, но и сказочным, мифическим персонажем. — Мы говорили о фиалках, — заметно смущаясь, говорит Антон, тут же прикладываясь к пиву. — Вот я и вспомнил, что… В общем, дарю, — легко говорит он, будто бы у него весь дом такими шедеврами завален и это абсолютно ничего ему не стоит. — Что вы, — бормочет Арсений, теряясь от такого жеста. — Слишком красиво, я не могу, да и… — Мне не жалко, правда, — качает головой Антон. — Я таких на дню штук пять рисую, ну, не точно таких, конечно, так что такая будет только у вас, но… Мне нравится, как здесь лёг голубой, — тыкают в один из лепестков пальцы в серебряных кольцах. — Я… Когда ваши глаза увидел, их цвет, сразу этот рисунок вспомнил, а потом вы мне про фиалки начали рассказывать, я подумал, прямо-таки знак судьбы, — посмеивается тихо и смущённо. — Ну, что это у вас должно оказаться. Берите. И вся обида из-за проклятых джинсов знать забывается после такого. Какие джинсы, какие ноги, когда в нём обратили внимание на цвет глаз и вспомнили при этом про фиалки. — Ну, я не знаю, знаете ли вы, что это тоже фиалка, — кивает на рисунок Антон. — Все говорят «анютины глазки», а то, что это и есть фиалка, почему-то многие… — Я знаю, — кивает учащённо Арсений. — Фиалка трёхцветная. Она же виола садовая. Анютины глазки — это скорее народное название. — Ага, а для меня теперь, походу, арсенины глазки, — хмыкает весело Антон, явно не подозревая, как сильно каждое его слово сейчас вырывает из-под ног Арса землю. — Выходит, знаете. — Я ботаник, — говорит Арс. — Ну, в смысле, занимаюсь, изучаю ботанику, а не в сленговом значении этого слова… — Я понял, в каком значении, — кивает Шаст, но в его лице, несмотря на сдержанность в движениях, всё-таки читается заметное удивление и доля любопытства. — Так Серёже ничего не напекло, вам правда нравится с цветами работать. — Очень, — выдыхает долго Арсений, прикрывая глаза. Он слышит смех, и это несколько возмущает, цепляет, но стоит открыть глаза и посмотреть на Антона, как сразу становится ясно: смех этот не злой совсем, это не насмешка над Арсением. Всё в порядке. — А вы кем работаете? — позволяет уже и себе полюбопытствовать Арсений. — А на кого похож? — расплываясь шире в улыбке, спрашивает у него Антон. Вот таких игр Арс точно не ожидал. Вспоминается старое телевизионное шоу «Интуиция», где надо было сопоставить человека с его профессиональной деятельностью. Когда Арсений смотрел эту передачу, он нечасто угадывал по внешности человека, кто он такой. Несмотря на то, что костюмеры часто перебарщивали и оставляли прямо-таки кричащие намёки, чтобы было проще отгадать. Но из-за этого кричащего Арсений всегда и сомневался, казалось, слишком очевидно. По его мнению, человек, работающий с анимацией, не должен выглядеть как сумасшедший, разгуливающий с карандашами в косплее Незнайки. Да. Там такое было. — За неправильный ответ по шапке бить не буду, — предупреждает Антон, а Арсений тут же отыгрывает театрально долгий облегчённый выдох, вызывая с другой стороны стола тихий смех. — Какие варианты? — Стоит цепляться за рисование? Или это хобби? — И хобби, и стоит, — посмеиваясь, отвечает Шаст. — Ну? — Много профессий предполагает хорошее владение рисованием. Архитектор, художник, дизайнер… — Художник, — кивает Антон. — Но какой? — Художник-декоратор? Нет. Карикатура? Тоже нет, — вздыхает Арсений, видя второе отрицательное мотание головой. — Художник-реставратор? — И что я здесь реставрирую? — заходится смехом Антон. — Да кто ж знает! Серёга, вон, рассказывал, что вы с домом помогали, реставрировали его замок. — Он строился с нуля, это не реставрация, — хмыкает Шаст, пожимая плечами. — Я ещё не гулял по деревне, не успел, мало ли тут куча исторических памятников. — Они есть, — кивает Антон, даже как-то оживая, что отображается в загоревшихся глазах и ёрзании на лавке. — Но я не реставратор. Ближе к этому думай. Те. Думайте, — неловко исправляется, тыча пальцем в подаренный Арсу рисунок. — Можно на «ты», — улыбается мягко Арсений. — Или я прям старо выгляжу? — Совсем нет, — качает головой Антон. — Значит, на «ты» будем. Так… — Художник-иллюстратор, — кивает Арсений. На самом деле это был самый первый вариант, пришедший ему в голову. Но проклятое шоу «Интуиция», заставившее Арсения сомневаться в очевидных деталях и выводах, проросла из зёрен Арсовых ошибок в ростки неуверенности в выводах о людях. — Да, — кивает Шастун. — Иллюстратор. — Работаете… Работаешь дистанционно? — Да, на одно московское, — тянет он это слово, почему-то закатывая глаза, — книжное издательство. — Дай угадать, ты не очень любишь Москву, — усмехается Арсений. — Не то чтобы не люблю, — подтягиваясь ближе к столу, переходит на шёпот Антон. — Просто она меня во все щели уже затрахала. Простите мой французский. Арсения это извинение даже смешит. У него лучший друг — Сергей Матвиенко, там мат на мате, покрытый матным соусом и приправленный остренькой матерной перчинкой. Арса мат не отталкивает и не настораживает, наоборот даже, он в людях, прибегающих к сквернословию, больше живого и искреннего видит, чем в тех, кто за каждым своим словом следит, отмеряя звуки в пробирках и разглядывая каждое предложение под микроскопом в чашке Петри. И на мат Арсений решает не обращать никакого внимания, показывая тем самым своему собеседнику, что не имеет ничего против этой группы русской лексики. Вместо этого Арсений отвечает на «простите». — Мы же на «ты»? — весело напоминает он, дёргая бровью. — Вроде пока только знакомимся, — с усмешкой отзывается Антон. И Арс готов поставить косарь на то, что выглядит он таким самодовольным и уверенным, потому что думает, что его не поняли, не считали каламбур. Но это Антон просто не знает, с кем связался. Кошачий король даже не подозревает, что сидит за одним столом с королём каламбуров. — То есть, вероятность того, что дальше может дойти и до этого, существует? — усмехаясь уголком губ, спрашивает Арсений. Вот теперь выглядеть самодовольно и уверенно пришла его очередь. Антон едва ли не давится снова пивом, смотрит удивлённо, чуть краснея щеками, горло прочищает нервно. Только вот смущение очень быстро уступает место какой-то нахальной игривости и весёлости. — Кто бы мог подумать, что мой каламбур будет понят не спустя пять лет после окончания общения, — смеётся Антон себе под нос. — Каламбуры — это по моей части, — заявляет гордо Арсений, выпрямляясь по струнке. — Да, стоило понять сразу по майке, — теперь на мгновение вспыхивают щёки у Арсения. — Арс. Агентство разбитых сердец. Сам придумал? На это Арсений только плечами пожимает, скромничает. — Какие ещё каламбуры в АРСенале? — вздёргивая брови, спрашивает Шаст, заливаясь смехом от вида чужих закатившихся глаз. — Как-то видел у себя на странице в инсте подкат, — признаётся с улыбкой Арсений. — Написали: «Люблю постАРСше». — О-о-о, хорош, — тянет, изображая вселенское признание и уважение, Антон. — У меня такое было, когда мне сказали: «У меня очень высокие стандарты». Но возможно, это я увидел каламбур там, где его в принципе не было. Арсений смеётся тихо, кивая, приговаривая, что вполне вероятно так оно и было. Но это и его проблема, и его болезнь: видеть двусмысленность, намёки и знаки там, где их вообще нет. Например, думает о чём-то весь день, потом поднимает взгляд к билбордам у дороги, а те будто бы отвечают на его мысли. Вторят сомнениям, шутят над безысходной ситуацией, направляют на путь истинный. Как это было однажды, Арсений волновался до жути перед новой конференцией, поднимает глаза на билборд у дома (там всегда висела реклама с пожеланием хорошего дня), смотрит, а вместо старой висит реклама какой-то сладости, а лозунг почему-то «Новый сезон охоты начался!». Вот так и поговорил с билбордом, спасибо. Буквально через пару минут Серёжа зовёт их обоих к себе, чтобы помогли с шашлыками. Через десять минут усаживаются за столом в беседке, Серёжа раскладывает по большим тарелкам шашлыки, стаскивая их ножом с шампура. Антон разливает с открытой банки по стаканам вишнёвый компот, а Арсений в это время стаскивает вилкой с решётки запечённые овощи. Едва садятся, оказывается, что Серёжа забыл вынести из дому хлеб. Арсений сам вызывается сбегать на кухню, возвращается с хлебом и накинутой на плечи ветровкой. Антон замечает, спрашивает у Арса, замёрз ли он. В момент как-то становится слишком уж тепло, даже жарко, несвойственно жарко для ветровки. Сидят в беседке до полуночи, отмахиваются лениво от проснувшихся комаров, разговаривают между собой, то и дело шутя о том, что оставили в городе, и о том, что будут делать здесь. Арсений за этот вечер, перетёкший в ночь, узнает об Антоне довольно много. Он работает в книжном издательстве иллюстратором, берётся за работу самую разную, начиная с оформления книжек для совсем уж малюток, заканчивая иллюстрациями к классической литературе и научным энциклопедиям. В целом, как говорит Шастун, он старается работать с тем, что у него самого вызывает интерес. Вот к примеру к авиатехнике у него душа совсем не лежит, а оттого и детские, как и взрослые, энциклопедии с авиатехникой он иллюстрировать не берётся. Во время иллюстрирования детских книг всегда просыпается какая-то ностальгия, вспоминаются рисунки из книг, которые сам читал, когда был маленьким ребёнком. И пусть иллюстрации в девяностые и иллюстрации в книгах сейчас — это разные миры, Антон, по его словам, старается добавить на страницы книг всё то, чего ему не хватало в детстве. Ярче цвета, красивее персонажи, больше деталей. Ещё когда в Москве жил, Антон как-то следил за тем, как дети выбирают книги. Естественно, первым делом внимание привлекает обложка (но тут как и у взрослых), а потом дети начинают листать иллюстрации. Почему какие-то книги откладываются обратно на полку, а другие в маленьких ладошках тянут маме с мольбами «эту, вот эту хочу, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Серёжа вслух визуализирует картинку, где тридцатилетний мужик стоит в детском отделе книжного и следит за маленькими девочками, разглядывающими иллюстрации. Сам заходится смехом, вгоняя Антона в краску. Шастун бросает тихое «ну да, стрёмно как-то». А Арсений думает, что ничего милее не слышал. Антону же это для профессионального опыта было нужно, это как исследование перед экспериментом. То, как Шаст описывает детские эмоции, рассказывает о том, с каким восторгом девочка разглядывала книгу с его иллюстрациями, от этого у Арсения беспокойно заходится сердце. Пока они сидят, на территорию Серёжи проникают бессовестно все коты, валявшиеся на солнце днём у Шаста на скамье. Пришли к своему королю, подшучивает Серёжа, принимаясь подкармливать котов мясом. Так проходит вечер. — Пока нас не сожрали окончательно комары, — махая во все стороны руками, вскочив со скамейки и вылетев из беседки, ворчит Антон. — Советую расходиться. — Да, я тоже, — фыркает Серёжа, ударяя себя по шее, где резко начинает колоть от комариного укуса. — Давайте приберёмся и по домам. Арсению уборку хочется растянуть на часа два, чтобы не расходиться по домам и не приступать к такому скучному занятию, как сон. Хочется ещё посидеть, поговорить, посмеяться, но комары становятся всё более беспощадными, а на улице холодает. Попрощавшись с Антоном, Арсений с Серёжей идут в дом, пьют чай на кухне. Арсений всё возвращается глазами к окну, из которого виднеется чужой дом, горящие тёплым светом прямоугольнички окон, напротив которых блуждает длинная тень. Серёжа не ехидничает, песенку свою коронную не напевает, только наблюдает с грустной улыбкой за Арсением, просит быть благоразумным. Благоразумие и Арсений как деятель в сфере ботаники — неразделимо. Благоразумие и Арсений как человек — несовместимо. Арсению отведена спальня на втором этаже, скос крыши над подушкой несколько настораживает, Арс надеется, что с утра не вмажется спросонок лбом в наклон досок. К телефону, ноуту и книгам руки вообще не тянутся. Распластавшийся по кровати Арс думает о том, что хочет поскорее проснуться в новом дне, где, как он надеется, ему снова выпадет возможность понаблюдать за солнечным Антоном, курящим рядом с недовольными котами и рисующим очаровательно красивые цветочные этюды. Рассматривая в лунной темноте спальни подаренный рисунок трёхцветной фиалки, Арсений засыпает.
