Сад акварельных снов

"Я вернусь, куда ж я денусь?" Борис Немцов

***

   Тоска откусывает от Арсения каждый день по кусочку.    Антон играет на гитаре по утрам, дарит рисунки с цветами, больше не скрывая, не пряча от Арсения значения. Вручает новый рисунок и, обнимая Арса со спины, говорит фразу-реплику, закреплённую за цветком.    Вечерами собираются у Серёжи, жарят шашлыки и подпевают песням, которые Антон играет на гитаре. Шаст играет песню, посвящённую такому важному жизненному явлению как лучшие друзья. И каждый вечер, когда все начинают сонно расползаться по домам, Антон утягивает Арсения к себе.

***

   Сегодня они гуляют с Антоном по лесу. С этой стороны ещё не ходили. Тропинка здесь немного заросшая.    — Короче, с этим местом дохуя историй, — оживлённо рассказывает Шаст. — В детстве здесь постоянно тусовались. Это, короче, переход по диагонали…    — Так, мне уже не нравится, помню я, чем такое в прошлый раз закончилось.    — Да не, — отмахивается со смехом Антон. — Никаких болот. Эта тропинка ведёт через лес и ручей к другому концу деревни. Мы с пацанами, с которыми за лето успевали сдружиться, так друг к другу в гости ходили. Но! Там прикол ещё в том, что возле леса по ту сторону — футбольное поле. Там зависали больше всего. А на праздники ходили в гости друг к другу тоже через это место, возвращались поздно и я видел светлячков, прикинь? Только они не летали, а такие типа, ну, гусенички.    — Это личинки светляков, — кивает с улыбкой Арсений. — Никогда в жизни таких не видел.    — Может, если ночью сюда пойдём, найдём. Я бы хотел тебе светлячков показать, это прям, ну, вау, светит жопой в темноте.    — Прямо как ты прошлой ночью, что ли?    — Очень смешно, — закатывает глаза Антон. — Остряк, блин.    Они спускаются по дорожке, ведущей вниз, доходят до маленького лесного ручья, едва не усохшего. Антон рассказывает, что вот тут (тыкает пальцем в небольшую заводь) бьёт ключ и раньше его бабушка набирала здесь целое ведро холодной чистой воды. Сейчас, конечно, выглядит иссушено и пустовато, но это от стоящей третий день жары.    — Вообще, подводные воды здесь… Что я, блять, сказал?    — Подводные воды, — со смешком повторяет Арсений, перепрыгивая с одного камня в ручье на другой. — В далёких-далёких краях, где буйные подводные воды и землистые земли, воздушный воздух и огненный огонь, жил-был богатырь Антон.    — Как ты мне дорог, вот честное слово, — смеётся рядом Шаст, придерживая за локоть. Он сам не прыгает по камням, разулся и шёл по дну ручья спокойно. — Так вот. Подземных вод здесь много.    — Угу, много ключей и… — Арсений замирает, врезаясь глазами в россыпь поржавевших жестяных банок в ручье.    — Твою мать, — шипит Антон, смотря ровно на то же.    Они осматриваются коротко, замечают рядом с этим местом валяющиеся горы мусора, пластмассовые бутылки в тине, ржавеющий металл, пакеты и упаковки, резиновые порванные боты.    — Сраные люди, — кривится Шаст, вынимая из воды пластмассовый стаканчик из-под сметаны. — Пошли домой за вёдрами, Арс.    — Пошли, — кивает Арсений, разглядывая повисшие на ветвях, развевающиеся на ветру пакеты. — Лучше обуйся, — просит тоскливо, замечая разбитую у одного из речных камней бутылку.    Два дня они тратят на уборку мусора в лесу. От зари до зари. Арсений видит светлячков, вспоминает, что они являются символом экологии, чистоты окружающей среды. Едва ли не плачет, сжимая в кулаках пластмассовые бутылки.    Несколько часов ругаются с женщиной, которая «всю жизнь так делает». Будто бы это аргумент, будто бы это показатель того, что это что-то хорошее. Антон говорит, что пятнадцать лет уже курит и нихера это его здоровью лучше не делает, так и с этим лесом. То, что эта женщина всю жизнь его в помойку превращает, его не красит.    После разговора со Стасом под угрозой штрафов заставляют эту женщину собирать мусор и относить в мусорные баки, которые находятся от её дома в семи минутах ходьбы. Конечно, лес ближе, конечно, надо выбрасывать всё в него, она же всю жизнь так делает. У Антона от этого всего поднимаются нервы и следующий день он лежит дома, мучаясь от физической боли во всём теле.    Арсений всё так же старается быть крепкой опорой для Антона в этом состоянии. Ходит днём в деревню, чтобы купить продуктов Шасту, у него закончился батон, а питается он им в довольно большом количестве. Чай с бутербродами хрусчет постоянно. Такой вот Батон Шастун, получается.    В тот день в магазине Арсений пересекается с Трасянкиным. Тот показательно отворачивается от него, завязывает, будто бы Арсу назло, долгий разговор с продавщицей Светланой. И учтивые Арсовы покашливания здесь не работают, в этом месте только Антону есть до такого дело.    Трасянкин без умолку трещит с ухохатывающейся продавщицей, и на Арсения находит уже настоящая злость. Во-первых, из-за ситуации в целом. Во-вторых, из-за того, что Трасянкину, вроде как, обещался деревенский бойкот, а продавщица разговаривает с ним вполне себе дружелюбно.    — Простите, можно к кассе? — подавляя зубной скрежет, шипит Арсений.    — У нас важный разговор, — не двигается с места Трасянкин, окидывая Арса насмешливым взглядом.    Ясно. Хочет вывести из себя, теперь при свидетеле, чтобы всем доказывать, что это Арсений — такой вот человек, так и нарывающийся на грубости. Мол, сам тогда побои заслужил. Синяки до сих пор не сошли до конца.    — Светлана, простите, у меня друг приболел, мне надо быстрее вернуться, рассчитайте, пожалуйста, — с мягкой улыбкой просит Арсений, выкладывая на столик продукты. На Трасянкина целенаправленно не смотрит.    — Городские такие нежные, — усмехается тот. — Летом болеть, охереть, да, Свет?    — Не дури моей головы, — отмахивается продавщица.    — А кто ж такой болезный? Хач или педик крашеный?    Раз-два. Вдох-выдох. Не беситься за расизм. Не беситься за гомофобию. Не вестись на открытую провокацию, не вестись. Раз-два. Вдох-выдох.    — И блок спичек ещё, пожалуйста, — улыбается натянуто продавщице.    — Э, блять, я не понял, я прозрачный, или что?    К огромному сожалению Арсения, Трасянкин не прозрачный и перед ним нависает вполне материальной стеной, не давая уйти из магазина. Продавщица пытается вмешаться, но на неё только рукой машут.    — Не лезь, Светка, — плюётся Трасянкин. — На вопросы в городе отвечать не учили? Или типа из Москвы люди других полётов, для нас слишком высоких, да?    — Я вижу, что вы ищете конфликта, — сужаются резко на мужчину голубые глаза. — Мы с вами уже поговорили. Цветы вам принесли, чего вам ещё надо?    — На вопрос ответь.    — С какой стати я должен перед вами отчитываться? — закипает медленно Арсений, крепче сжимая в пальцах пакет с продуктами. — Выпустите.    — Я сейчас Серёжу позову! — доносится сзади голос Светланы, которая уже начинает паниковать.    — А чё в этом такого? Простой вопрос же задал, — наседает Трасянкин, не давая Арсению его обойти, становится прямо в дверях.    — Помочь хотите? — с напускным удивлением спрашивает громко Арсений. — Нам помогать не надо, вы только не мешайте.    — Сука, а тебе прямо принципиально не ответить, да?    — Принципиально, — кивает Арсений. — Удивлён, что вы знаете такие сложные слова, — вырывается ядовито.    — Нарываешься же…    — Вы двух моих друзей в одном предложении засрали, с какого хера мне отвечать на ваши вопросы, — шипит Арсений, окончательно выходя из себя. — Не говоря о том, что с могилы родственника одного из них срезали цветы, а когда вам принесли букет из сада, вы этим букетом ударили! А если бы в глаза попали? Вы представляете, чем это могло закончиться? Или не обременяете себя такими мыслями? И правда, зачем думать о ком-то, когда на кону собственные гордость и амбиции!    Арсений умоляет себя заткнуться, но уже не может. Прорвало.    Трасянкин неожиданно усмехается, хлопает его по плечу, отходя с прохода. И Арсению бы уйти сразу, но стоит, ждёт слов или удара в спину, подставляясь, потому что чувствует, что должен.    — А по тебе сразу и не скажешь, что мужик, — доносятся сзади слова Трасянкина. — Вот теперь искренне извиняюсь за мордобой. А то в прошлый раз визжал на меня за цветы как девчонка какая-то. А ща нормально братву отстоял.    Заткнись, думает Арсений, злобно дыша, лучше заткнись.    — Думал, у нас теперь два педика в деревне, а ты молодца.    Лучше бы заткнулся.    Арсений не думает. Арсений — комок всполошенной боли и злости. Арсений только делает.    Он разворачивается резко на месте, ударяет с размаху пакетом по чужому лицу, но удар слишком мягкий, а вот удар в зубы, который он ловит своим лицом, отнюдь нет. Из губы брызжет кровь и летят с полок какие-то продукты, когда Арсений пытается за что-то ухватиться, теряясь в пространстве от удара.    И рука уже тянется к бутылке, стоящей рядом, но на крик Светы прибегает-таки Серёжа, охранник магазина. Хватает Арсения за ворот майки, как нашкодившего кота за шкирку, и выталкивает из магазина, закрывая дверь.    Довёл. Довёл и показал всем, что агрессор — именно Арс.    — Какого, мать его, хера? — спрашивает по слогам Поз, едва ли не роняя из губ сигарету.    — Подкинешь? — тускло спрашивает, поправляя на себе одежду, Арсений.    — Трасянкин? — хмуро спрашивает Дима, Арс только кивает. — Секунду.    Позов выбрасывает недокуренную сигарету в урну, заходит в магазин. Арсений ждёт.    — Ну как дела? — нарочито громко спрашивает из магазина голос Димы, так, что даже женщины у рядом стоящих домов заинтересованно поворачивают головы в сторону магазина, а курящие на крыльце пожилые мужчины навостряют уши. — Трасянкин, привезли мазь твою, для геморроя которая! Заходи вечером, отдам!    У Арсения губы расползаются в усмешке, отчего обжигает болью, а кровь течёт по подбородку. Но эта маленькая месть Позова заставляет внутри всё сладко ныть.    — Ну ты, это, не затягивай, — всё так же громко командует Поз, приоткрыв дверь и замерев в проходе. — Срать же не сможешь.    И выходит из магазина, коротко оглядывая всех резко отвернувшихся деревенских зевак. Арсений смотрит на Позова, усмехаясь, тот поправляет деловито очки с написанным на лице «как же я хорош».    — Это не нарушение врачебной тайны? — со смешком говорит Арсений.    — А ты что-то услышал? — с крайне театральным удивлением спрашивает Поз.    — Нет. Совсем ничего, — посмеивается Арсений. — Так подкинешь?    — Запрыгивай, — кивает в сторону машины Дима.    Да, теперь ясно, почему Дмитрий Позов — лучший друг Шаста. Не только за это, конечно, но и за такое Антон тоже наверняка Поза дико любит.    Разумеется, даже с ужасными сегодня болями Антон замечает разбитую губу. Это плохо отображается на его настроении, а соответственно на стрессовом фоне, и точно приведёт к увеличению болей. Благо, Арсений приехал с Димой, а тот со своими волшебными обезболивающими уколами.    — Я убью его, — причитает весь вечер Антон. — Я точно его убью, — продолжает зло шипеть даже в тот момент, когда они сидят за оживлённым столом.    — Кого, дядь Тош? — хлопает глазами Савина.    — Никого, зайка, — тут же расплывается в доброй улыбке Шаст, усаживая Савину к себе на бедро. — Как сегодня у тебя дела, расскажешь мне?    — Надо Савину на него как оберег от насилия прицепить, — хмыкает шёпотом Серёжа. — Поз, тебе как такая идея?    — Для меня Шаст как третий ребёнок в семье, — вздыхает тяжело Позов. — И что с этим ребёнком делать, я не знаю.    — Да не с Шастом потому что делать надо что-то, — чуть ли не ударяя кулаком по столу, заявляет Шеминов. — Я могу сослать Трасянкина в другую деревню? — спрашивает он, поворачиваясь к своей жене.    — Ты у меня спрашиваешь? — выпячивается на него Дарина. — Кто из нас глава сельсовета?    — Вот она, остросоциальная политическая карикатура, — усмехается горько Арс, ковыряя вилкой салат. — Люди на высоких должностях не знают своих же возможностей и обязанностей. Что можно, а что нет…    — Арс, не начинай, — шикает Серёжа.    — Мне страшно за него, — шепчет Арсений, кивая в сторону Антона, играющего на траве с Савиной и Тео. — Точно ведь нарвётся. Того раза было мало.    — Да вам обоим похоже мало было, — бурчит Серёжа. — Ты нахуя полез?    — Я всё рассказал уже, это он ко мне полез, Серёж.    — Я думаю, что надо устроить организованный бойкот, — предлагает неожиданно Катя. — Если всю деревню против него настроить, ему придётся уйти.    — Да, скажите это нашему прези…Ай, — шикает Арсений, когда прилетает подзатыльник от Серёжи. — Да что я? Правда же, — бурчит самому себе. — Пойду к Антону…    К Шасту уйти Арсений собирался в любом случае. До его отъезда осталось, не считая сегодняшнего вечера, всего три дня. И быть с Антоном всё время, до последней секунды, чувствовалось как нечто жизненно необходимое.    Они уже поднимали эту тему. Издалека и поверхностно, тоскливо и болезненно говорили о том, что будут друг по другу скучать. Язык попросить поехать вместе не повернулся. А как Арсений может о таком просить?    Увезти Антона с собой в Москву — это всё равно что выдернуть из земли прекрасный цветок и унести его в квартиру, где он высохнет за неделю.    У Шаста в городе поднимаются нервы, ему там некомфортно, душно, смертельно. Арсений видел эту сцену во сне: как он просит Антона поехать с ним, чтобы вместе, чтобы на вечность. Но тихое, слетевшее с губ «Не могу, Арс, я там умру» разбило сердце вдребезги. Пусть сон, пусть не было этого разговора в реальности, а Арсению от одного воспоминания этого сновидения начинает ужасно жечь глаза от подступающих слёз.    Антон в городе не сможет. Там будет постоянно болеть тело, голова, боли не дадут ему ни почувствовать любви, ни ощутить счастье рядом с Арсением. В городе не будет Димы Позова, который воспринимает фибромиалгию серьёзным заболеванием. Не будет лечения, не будет лекарств, не будет уколов. Там Антону придётся всё это терпеть и мучаться.    Если и не сорвёт и отвезёт в квартиру, где зачахнет, этот цветок Арсений, если возьмёт его с собой и пересадит в городскую землю, — это ещё хуже. Это мучительная жизнь, в которой цветок будет всасывать через корни весь яд окружающих людей. Арсений не может с ним так поступить.    «Я что-нибудь придумаю», — обещал он Серёже. Но так до сих пор и не придумал совершенно ничего. Только и делает, что пытается урвать счастливые часы, любовь Антона. Будто бы пытается насобирать лесных ягод в карманы с запасом.    Приезжать на выходные, на длинные праздники, на отпуска. Постоянно держать связь, созваниваться и переписываться. Пока только такое у Арсения решение, но оно не нравится ему самому. Потому что мало, чертовски мало ему будет Антона при таком раскладе.    Магнитным камням, чтобы магнититься, надо быть рядом. Цветы, которые улучшают рост друг друга, должны быть посажены в одну землю, рядом друг с другом. Даже коты, те же Лапка и Хвост, не отрываются друг от друга дольше чем на день.    Как Арсений потянет в таком режиме?    Что случается с подсолнухами, когда солнце уходит надолго?    Так не хочется уезжать, но мысли «должен», «нужно», «придётся» вонзаются тернистыми ветвями в сердце. И света за ними Арсений не видит.

***

   — Уже завтра, да? — тихо спрашивает у него Антон, гладя пальцами по голой спине в темноте спальни.    Арсений молчит, не может сказать разрывающее сердце «да», не может. Только жмётся плотнее щекой к голым ключицам. Антон чувствует, как падают на его кожу чужие слёзы, как стекают и скапливаются в ямочке ключиц, будто в чаше.    — Ты должен дать мне свой адрес, — просит шёпотом Антон, целуя в лоб, разрывая сердце Арсения на мелкие куски. — Чтобы я мог отправлять тебе рисунки. И если издательство выдернет в Москву, я всегда буду заезжать к тебе в гости.    — Заезжай навсегда, — всё-таки эта просьба срывается с губ Арса. Осиплой мольбой.    — Я не могу в городе, Арс, — Антон сглатывает тяжело подступивший к горлу ком. — Я там не выдержу, меня всё там… Не могу. Равнодушие, новости, агрессия во взгляде каждого. Как тебя проклинают, если наступишь кому-то случайно на ногу, как ни рассыпайся в извинениях. Посещение художественных выставок только затем, чтобы показать свой статус и деловитость. Они же даже не на картины смотрят, Арс… Смотрят на то, как по цвету будет смотреться в их интерьере, как они будут этим хвастаться, рассказывая, что это самая дорогая картина была. Они не видят души. Не видят так, как ты… Я там не смогу. Я там умру.    В реальности эта фраза бьёт куда больнее. Глаза не жжёт, глаза плачут, рыдают. Арсений не хочет никуда возвращаться без Антона, Арсений не хочет уезжать.    — Я слишком сильно тебя полюбил, — срывается с его губ почти зло, укоризненно и до невозможности обиженно.    — Виноват, — мягко улыбается Антон, прижимая крепко к себе двумя руками.    — Я скуплю все книги, которые ты иллюстрировал, — Арсений выпаливает это так, будто бы это угроза, будто манипулирует чем-то из разряда «я заберу с собой холодильник!».    — Побереги свои деньги, — улыбка в чужом голосе разрывает Арса.    Тоска откусывала от него каждый день по кусочку. А теперь последний кусок разрывает своей теплотой Антон.    — Скуплю, — настаивает Арсений.    — Купи только одну, — просит Шаст, прижимаясь губами к виску. — Сборник стихов Евтушенко. Там почти что одни мои иллюстрации. Больше всего мне нравится как получились рисунки к «Цветы лучше пуль». Не дарите цветов государству, где правда карается. Государства такого отдарок циничен, жесток… — шепчет строки из стиха Антон.    — Но ты всё равно подарил букет, — едва слышно сипит Арсений, крепко зажмуривая глаза.    — Потому что после такого поднимается волна, такие поступки — ветер, разгоняющий шторм. Мы не кулаки, не пули, Арс, мы — короткое дуновение воздуха, который однажды сложится в ураган и снесёт дом из красного кирпича.    — Обещай, что будешь беречь себя.    — Тут меня вряд ли достанут…    — Никакие чёрные лапы с когтями, — умоляет Арс. — Никому не позволь тебя достать. Пообещай мне. Даже если не можешь такое обещать, пожалуйста.    — Даже если я не могу такое обещать, я обещаю. А теперь, — вздыхает он с грустной улыбкой. — Спите, арсенины глазки.

***

   — Она потрясающая, — с улыбкой говорит Арс, держа в руках самую настоящую картину, написанную для него акварелью. В углу подпись пером: «Астровая ночь. Антон Шастун». — Это мы? — спрашивает Арсений, переводя слезящиеся глаза от фигур, обнимающихся под небом, усыпанным белыми астрами, к Антону.    — Мы, — кивает Шаст. — И все, кто на нас похож. И все, для кого сквозь мрак прорезается свет белых астр.    Арсений вздыхает прерывисто, пытается сморгнуть влагу на глазах, но её слишком много и слёзы срываются с ресниц сами. Он обнимает Антона крепко, забывая обо всём. Шаст, кажется, сам сейчас забывает о мышечной боли. Не замечает её за той, что на сердце.    — Я не хочу тебя никуда отпускать, — шепчет он, вжимаясь губами в щёку Арсения.    — Но я должен…    — Кому? Почему? Кто так сказал? — грустно улыбается Шаст, отстраняясь, чтобы в глаза заглянуть. — Я скажу кое-что, отсылаясь на твои слова, отвечая на них. Ты совсем не слабый, Арс, — заверяет, крепко сжимая пальцами чужие. — Самый сильный, веришь?    — Ты говорил не верить тебе, — губы ломает, а Антона не видно за слезами. — Не верю.    — А это единственное, в чём я уверен, — кивает Шаст. — Так что и ты верь. Пожалуйста. Иди сюда, — шепчет он, затягивая Арса обратно в крепкие объятия. — Береги себя, не забывай о себе, хорошо? Ни за какой работой, ни за какими новостями, ни за какими людьми ты не должен забыть о себе, Арс. Начать заботиться о себе, начать с себя — большой шаг, это твои слова. Я боюсь, что там ты себя потеряешь…    — Я очень сильно тебя люблю.    — А я белый гиацинт, — улыбается Антон. — Я очарован навсегда, — шепчет он, целуя Арсения нежно. Прощально. — Я тебя тоже.

***

   Всю дорогу Арсений молчал. Смотрел в окно сбоку, не услышал ни единого Серёжиного вопроса.    В Москве ничего за время отпуска не изменилось, и в груди даже просыпается удовлетворение от того, что не забрал Антона с собой, оставил там, где он сможет.    Серёжа предлагает остаться сегодня с Арсением, поддержать, но Арс отказывается с вымученной улыбкой от чужой помощи, забирает из багажника все свои вещи и просит Серёжу отдохнуть после тяжёлой дороги.    Пока едет в лифте, сжимает крепко ключи, вонзает зубчиками в кожу ладони. Меланхоличный жёлтый свет лифта, воняющий мусоропровод, завядшие на лестнице цветы. Возвращение в ненавистную реальность.    Едва открывает квартиру, Арсений понимает, что не хочет. Не хочет в неё заходить, не хочет в это всё возвращаться, не хочет снова обрастать штукатуркой, за которой никто не увидит его Ренессансную живопись. Не хочет, но заходит в квартиру, сбрасывая с себя все сумки.    Пишет Антону, что доехал. Сначала пишет «я дома», но это ощущается неправильно, Арса бесит, потому что он не чувствует себя здесь так, как в его голове охарактеризовано такое понятие как «дом». Стирает и пишет: «доехал, всё хорошо». И едва вымывает руки, первым делом принимается расфасовывать по керамическим баночкам сушеные травы, которые ему дал с собой Шаст.    На месяца три точно для чаёв хватит, сказал он Арсу, протягивая дрожащей рукой большой пакет с травами.    Дедушка говорил, что летом ты запасаешься витаминами от солнца. А зимой начинаешь поглощать заменители вроде мёда, травяных чаёв, варенья и закаток. Только вот это скорее обман, самовнушение, потому что витамина солнца в этих вещах нет. Ты только убеждаешь себя, что под летним солнцем. А на деле ты в грязной московской зиме и по колено в чёрном талом снеге.    Завтра на работу, но Арсений всю ночь не спит, переписываются беспрерывно с Антоном. Не через звонок, не через голосовые, потому что с голосом точно кто-то из них облажается, сорвётся. А они сейчас пытаются удержать друг друга над пропастью. Поэтому пишут.    Первый день на работе — тяжелее всего. После первой недели дни снова сливаются в нескончаемую рутину, как становится привычным чёрный осевший на траве у дороги дым.    Но Арсений выпал. Из рутины, из этой жизни. В неё вернуться у него не получается, он чувствует себя чужаком. Снова начинают сниться кошмары, где он не может найти выход в лабиринтах многоэтажек. Бесят своей агрессией работники метро. Надменные взгляды и холодное равнодушие.    Арсений бредёт домой пешком, потому что метро его сегодня точно добьёт. Он этого не выдержит. Заворачивает по пути на Борисовское кладбище, цветы до сих пор приносят. Арсений без цветов, достаёт из портфеля лист бумаги, рисует переплетённые ветви кипариса и стебель белой лилии. Оставляет среди других цветов. И уходит с кладбища, игнорируя насмешливый взгляд мужчины в форме.    По пути домой натыкается на большой книжный, и собственная «угроза» вспоминается моментально. Он так и не скупил все книги с иллюстрациями Антона.    В магазине его встречают тишиной и одуряюще приятным ароматом новых книг. Здоровается добродушно женщина на кассе, спрашивая, может ли она чем-то помочь. Арсений хочет устроить себе испытание, хочет найти сам, но понимает, что устал дико. Надо позаботиться о себе, необходимо. И тихое «помогите, пожалуйста» срывает с сердца часть груза.    На имя иллюстратора продавщица хлопает удивлённо глазами, мол, у них тут так и не следят за таким. По жанру, по автору, по издательству ещё могут помочь, но иллюстратор? Арсений хватается за издательство, и пусть он так и не спросил прямо у Шаста название, он описывает книгу, энциклопедию, посвящённую Цою. Он знает, что она вышла недели две назад.    — У нас их почти раскупили. Только одна осталась, — говорит женщина, на бейджике написано «Юлия». — Если хотите посмотреть, тот ли это иллюстратор, — тянет она, выуживая подарочное издание энциклопедии. — Она в плёнке, запечатана, не можем так показать картинки.    — Это она, — кивает ускоренно Арсений, обводя пальцами фрагмент рисунка на обложке. — Точно она.    Юлия пробивает Арсу по базе товаров все книги этого издательства, они находят эти книги в магазине на полках, за какими-то Юле приходится уйти на склад. Потом эти книги они пролистывают (которые не в плёнке), просматривают иллюстрации. Арсению даже не надо смотреть имя иллюстратора, рисунки Антона он узнаёт с первого взгляда. И среди этих книг названный Шастом сборник стихов Евтушенко.    Собирается маленькая стопочка. Арсений понимает, что не сможет купить это всё. У него слишком маленькая зарплата для того, чтобы купить все книги, рассчитаться за квартиру и выжить как-то в Москве. Поэтому берёт энциклопедию про Цоя и сборник со стихами, обещает Юле, что вернётся после прихода зарплаты за остальными книгами.    — Можно ли их как-то отложить? — с нескрываемой надеждой спрашивает Арсений. — Если вдруг раскупят…    — Простите, нет, — качает головой Юля, жалобно сводя брови. — Но эти книги не в ограниченных изданиях, не волнуйтесь, — тут же спешит она взбодрить Арса. — А ещё, пока вы просматривали, я пробила… В общем, у нас скоро должен появиться артбук, ну, это как книжка с рисунками. И от этого издательства как раз. Я пробила, Антон Шастун. Его артбук. «Сад акварельных снов».    — Можно оформить предзаказ? — чуть ли не подпрыгивает на месте Арсений, вцепливаясь пальцами в стойку.    — Да, конечно, я так и думала, что вы попросите, — тепло смеётся Юля, быстро пробивая что-то в компьютере. — Сможете сейчас оплатить полностью? Или хоть половину?    — Половину, — кивает Арсений, вытаскивая из портфеля кошелек. — Простите, — извиняется он, стыдливо краснея, когда из кошелька высыпается куча мелочи.    — Ничего-ничего, — успокаивает Юля, собирая монеты, отдаёт их Арсению, ссыпая в ладошки. — Спасибо за покупку, — благодарит она с улыбкой, когда оплата по карте проходит. — Может, закладки, маркеры, ручки, тут по акции всё, — предлагает она, указывая ладонью на стенд у кассы.    — Нет, спасибо, не нужно, — Арсений собирает быстро в портфель энциклопедию и сборник стихов. Уже собирается уйти, попрощавшись, но останавливается, смотрит на женщину, подбирая слова. — Есть такой цветок, первоцвет Юлии, — говорит он смущённо. — У вас помада прямо в цвет лепестков.    — Правда? — удивляется она искренне. — Никогда не слышала.    — Он получил название в честь женщины, которая открыла его. Юлия Млокосевич. Они… Даже на марках печатались какое-то время, сейчас не знаю, очень красивые цветы. Растут в альпийском поясе гор Кавказа… Вот, — откашливается неловко Арсений. — И имя… В общем, у вас очень сильное, да. Мне пора, — трёт нервно ладонью лицо Арс.    Он смотрит коротко на женщину, и та улыбается так мягко и понимающе, будто бы смогла прочитать его мысли и чувства. От этого становится немного лучше.    — Хорошего вам вечера.    — И вам всего хорошего, — кивает Юля, поднимая прощально ладонь.

***

   Подходит к концу август. Общение с Антоном держится, чувства к нему не слабеют со временем и на расстоянии. А вот в городе Арсу всё тяжелее. Ему нужно увидеть Антона. Вживую. Не по видеозвонку, не на фотографии, хочется его обнять, Арсу это очень нужно.    Перечитаны вдоль и поперёк энциклопедия, посвящённая Цою, и сборник стихов Евтушенко. Лежит в вечно открытом состоянии купленный артбук с кричащими о боли людей цветами. Об артбуке Антона Арс даже нашёл статью в интернете. С одной стороны, приятно, что Шаста с его криком заметили. С другой стороны, страшно, что заметили. И уберечь это маленькое дуновение ветра от красных кирпичных стен здесь он никак не может.    Арсений просыпается с заходящимся от ужаса сердцем после кошмара, где монстр с чёрными лапами утягивает Антона рывком в темноту. И нет никакой возможности помочь, спасти. И монстр только смеётся.    Лежат на столе рядом с заваривающимся в стеклянном чайнике травяным настоем пришедшие за это время на почту акварельные рисунки.    Жёлтая цинния: «Я вспоминаю тебя каждый день».    Белая хризантема: «Верь мне».    Лиловая сирень: «Любишь ты меня ещё?».    Белая роза: «Я готов ждать, я боюсь тебя потерять».    Примула: «Я не могу жить без тебя».    Арсений плачет тихо на кухне, сжимая пальцами свой акварельный букет. Дышит паром над травяным чаем. До праздников слишком далеко, слишком долго. Арсений без солнца так долго не сможет.

***

   Начинается октябрь. У Арсения этот месяц в числе ненавистных. Для него октябрь пропитался горьким отчаянием. Как и в любой месяц в октябре кто-то рождался и кто-то умирал, но в октябре...    Седьмого октября была убита Анна Политковская. Девятого октября — День рождения покойного, убитого Немцова. Октябрь как напоминание участи науки и искусства в России. Академик и журналист, учёный и художник слова. Не место учёному и художнику в политике, они слишком умны и чувствительны для этого в России, они слишком много видят. А глаза, как принято здесь, закрывают посмертно.    Только голоса их остались, а их самих нет.    Слетают вместе с листьями на деревьях все файлы с компьютера к чёртовой матери и, конечно же, не сохраняются. Бьются предметные стёкла под давлением объектива микроскопа, а Арсений бьётся под давлением всего вокруг.    Антон просил быть спокойнее, не дать себя ранить, не позволить никому забраться в сердце так, как Арс не хочет, чтобы в него забирались. Антон просил быть сильным и смелым.    Требует отчёта по работе глава эксперимента. Материт всех на свете студентов Захарьин. Грубит работница метро за «тупой» вопрос, действительно ли проездные экологичны и перерабатываются. Косятся с усмешкой на не самый дорогой Арсов костюм посетители художественной выставки. Вещает новостная сводка с ютуба.    Бегут трещины по предметному стеклу по имени «Арсений».    Каждая грубость на работе, каждый косой взгляд будто ляпает на стену Арсения синюю краску подъездов. Размазывают, пряча Ренессансную живопись, а может тех самых святых со следами от чужих пуль. Замазывают Арсову красоту, уникальность. Подъезды должны быть одинаковые, невзрачные, холодные. Люди — тем более.    И вдруг всё как-то решается само собой. Будто бы в голове щёлкает. Вспоминается ответ-вопрос на Арсово «я должен» от Антона. «Кому? Почему? Кто сказал?».    Нет больше сил это всё терпеть. Он здесь — подсолнух без солнца. Он истекает кровью на грязном снегу, а его подорожник чертовски далеко от него. Арсений так больше не может.    Культура под его кураторством почти погибла, и Арс знает, что это его вина, всё дело в нём. Он должен был начать с себя, но не смог. Но сейчас это исправит. Идёт по пустым коридорам, в которых каждый шаг и каждый вздох — гром средь ясного неба. Всё в этих зданиях призывает к тому, чтобы чувствовать себя маленьким, всё сделано, чтобы стараться быть тише.    Но Арсений не маленький, только если в любящих руках Антона, но не для пустых коридоров. Арс не хочет быть тихим, он топает целенаправленно, показательно зло, демонстрируя пустым коридорам всю свою злость на них и тех, кто за ними прячется.    Конечно, его встречают скептичным взглядом и прикрытой равнодушием насмешкой. Об увольнении надо заявлять за месяц. Арсений говорит: «Ради Бога, напишем заявление сейчас, а вы мне сразу счёт, штраф за прогулы, потому что больше я здесь не появлюсь». Самое смешное, что штрафы, прогулы ему придётся оплачивать деньгами, которых он здесь не получает. Он отдаст за прогул в разы больше, чем получил бы, работая.    Но у Арсения есть прекрасный друг, который всё это время настойчиво предлагает помощь. И Серёжа не пожалеет денег в долг, Арс вернёт ему всё. Откуда? Он пока не знает, навяжется у Шеминова каким-нибудь сельхоз агрономом. Всё, что угодно. Он может преподавать ботанику в школе у Савины! В целом сможет всю биологию преподавать, это ведь уровень школы, его знаний будет достаточно. Решение было такое простое, а Арсений обвесился этими «должен», как камни на шею — и в реку.    — Культура перейдёт полностью под ответственность Захарьина?        — Да, он справится, — кивает Арсений, торопясь подписать уже бумаги об увольнении, но ему не дают, прикрывают нужную графу пальцами. — Я уверен, дайте, пожалуйста…    — Вас могут забрать в армию, — то ли предупреждает, то ли запугивает холодный голос.    — Одну почку у меня жестокость людей уже забрала, вторую я не отдам, — шипит Арс, выдёргивая из-под пальцев лист бумаги. Расписывается на нём быстро. — Жду счёт за прогулы, — кивает он, вставая со стула, поправляя пиджак. — Всего доброго.    И чувствует себя, пожалуй, так же, как чувствовал себя Позов, когда на всю деревню крикнул, что у Трасянкина геморрой. И выходит из здания института, попрощавшись со всеми, с таким же гордым видом и написанным на лице «боже, как я хорош».    — Думаю, на работу надо устраиваться, чтобы чувствовать кайф от увольнения, — хохочет необычайно звонко Арсений, прижимая к уху телефон. Смывается чужая краска со стен. — Спасибо, Серёж, правда. Я без тебя никуда.    — И куда теперь? Хотя дай я угадаю, — Серёжа мычит в трубку, играя какое-то медиумное сосредоточение. — Я вижу… Вижу зеленоглазого придурка. Котов много вижу. И… Цветы рядом.    — А ты прекрасный экстрасенс, знаешь? — тянет нарочито удивлённо от чужого ясновидения Арс.    — Потомственный, блять, — хмыкает Серёжа. — Вот ты стебёшь, что я прошлое нихера не помню, а у меня просто будущим башка забита.    — И как? Найду я счастье? — с улыбкой спрашивает Арсений, останавливаясь посреди улицы, чтобы посмотреть на небо.    — Билеты на поезд я уже купил и отправил тебе, — усмехается весело Серый.    — Боже, я так тебя люблю, Серёж, ты знаешь?    — Знаю, оболтус, знаю, — посмеивается Матвиенко. — Собирай чемоданы…    — Чемодан, вокзал, Россия? — перебивает ради тупейшего на свете мема Арс.    — Бля, едь уже к своему мужику, он от твоего юмора в большем восторге, чем я, — фырчит недовольно Серёжа. — Тебя на вокзале Поз встретит, подкинет.    — Спасибо, Серёж, Господи, спасибо тебе за то, что ты есть…    — Давай уже при личной встрече меня в жопу поцелуешь, — ехидничает Матвиенко. — Я же тебя на вокзал повезу.    — Спасибо, — уже чуть ли не плачет Арсений.    — Чтобы в шесть с чемоданами под подъездом как штык, — заявляет Серёжа. — Пока.    — До встречи, — с улыбкой во всё лицо говорит Арсений.    Перед тем, как побежать домой собираться, он хочет сделать кое-что ещё. Он не знает, что именно им движет, просто чувствует, что хочет это сделать. Поступок не дурной, напротив, а оттого и сдерживать себя в нём нет никакой нужды.    Арсений забегает в большой магазин с растительностью, находит там с помощью консультанта то, что ищет, расплачивается быстро на кассе и бежит с пакетиком в книжный. Удача сегодня на его стороне, Юлия стоит за кассой, здоровается с ним, ярко улыбаясь.    — Новых книг с иллюстрациями Антона ещё не было, — начинает она, зная уже точно, для чего Арсений является сюда с регулярностью.    — А я и не за ним, за ним я поеду вечером, — смеётся облегчённо Арсений, а из-за слов Юля смотрит на него как на сумасшедшего, но снисходительно улыбаясь. — Я тут за вами. Точнее для вас. Точнее для этого. В общем, — Арс резко качает головой, протягивая через стойку пакет, в который Юля заглядывает с опаской больше, чем с нетерпением. — Первоцвет Юлии, — улыбается широко Арсений. — Вам. В подарок. За всю помощь и терпение.    — Ну что вы, — ярко краснеет щеками Юлия. — Не нужно, не стоит…    — Послушайте, — просит шёпотом Арсений, сжимая чужие ладони, протягивающие ему обратно пакет. — Мне этим летом подарили первые цветы, точнее рисунок, но это не важно. Первые цветы, которые я получил. Не суть, что нарисованные. И после этого подарка в моей жизни началась потрясающая, прекрасная история, которая… Очень много привнесла в мою жизнь.    Арсений понимает, как выглядит со стороны. Боится, что всё спихнут на какое-нибудь осеннее обострение. У него проблемы в общении с людьми, он плохо чувствует границы, но его сердце чувствительное и желающее делать мир лучше, пусть маленькими жестами. Пусть он — только дуновение ветра, но даже это может быть для кого-то необходимым глотком кислорода.    — Я сегодня уезжаю, не зайду к вам больше, в целом в Москве меня не будет, так что, пожалуйста, примите это от меня в благодарность за помощь и понимание. Мне очень важно… Вот, что он чувствовал, — осекается Арсений, расплываясь в улыбке. — Просто примите это, прошу вас, от чистого сердца, мне совсем не жалко.    — Спасибо большое, — улыбается наконец Юля, забирая к себе на столик цветы. — Мне нечего подарить вам в ответ…    — Вы уже подарили мне больше, чем должны консультанты и продавцы книжных, — смеётся Арс. — Спасибо вам. Как говорится, не вспоминайте дурным словом, — кивает несколько раз. — А мне пора, — он протягивает ладонь через стойку, Юля пожимает руку бережно с тихим смехом. — Берегите себя, вы прекрасны, замечательны, очаровательны и вообще. Самая-самая.    — Вы меня не знаете, — смеётся женщина в край смущённо.    — Я увидел в ваших глазах достаточно, — кивает Арсений, разжимая пальцы на чужой ладони. — Всё будет хорошо. А мне всё-таки пора. Прощайте, Юлия.    — И вам всего хорошего, — улыбается женщина как-то совсем грустно, провожая глазами. — Арсений! — окликает она у самых дверей.    — Да?    — Любовь победит.    Арсений промаргивается быстро от выступивших слёз, улыбается широко-широко и кивает. В благодарность за чужие слова, за веру в них, на прощание.

***

   — Обещай, что будешь на связи, — наставляет по пути на вокзал Серёжа.    — Обещаю.    — Обещай, что будешь не только за Шастуном следить, но и за собой.    — Обещаю.    — Обещай, что не будете каждый день находить приключения на свои жопы.    — Обещаю, — в очередной раз кивает Арсений, он уже как собачка, стоящая у Серёжи в машине на панели. Кивает-кивает-кивает.    — Если будете ругаться…    — Не будем.    — Ты не можешь знать, вдруг захотите отдохнуть друг от друга, не знаю, у Поза есть запасной ключ от моего дома. Пусть тебе даст, можешь в любой момент ко мне пойти.    — Хорошо, спасибо, Серёж, — расплывается в благодарной улыбке Арсений. — Если не прекратишь, я к тебе целоваться полезу.    — Вот давай без этого, — бурчит Серый, паркуясь неподалёку от вокзала. — Точно всё первой необходимости собрал?    — Точно, — кивает Арсений.    — Остальное я довезу со временем. Что вообще с квартирой собираешься делать?    — Я не прописан в ней. Хозяйке написал, что съезжаю, нового жильца уже начинает искать.    — Я тогда оставшиеся твои монатки к себе в квартиру перевезу, — кивает Серый. — Вот, блять, дошутился, говоря, что твоих вещей у меня дома больше, чем своих.    — В каждой шутке, — тянет Арсений. — Ты сам знаешь.    — Тебе прямо не терпится сесть уже в поезд, да?    — Мне не терпится увидеть его, — открыто говорит Арсений. — Вернуться. Навсегда.    — Про меня не забудешь?    — Никогда, — улыбается тепло Арс. — Он знает о том, что я к нему еду?    — У тебя хотел спросить, — усмехается уголком губ Серёжа. — Я Позу сказал, что это походу сюрприз.    — Пусть так и будет.    — Помчали на поезд твой, ловелас, — посмеивается Серёжа, взъерошивая волосы. — Арс.    — М?    — Ты меня не разочаровал. Ты меня охуеть как удивил. Я рад за тебя. Я горжусь тобой.    И снова чужие слова выбивают из Арсения слёзы. Он улыбается широко, прислоняясь виском к Серёжиному плечу, благодарит за всё и сразу.

***

   В поезде Арсений едет всю ночь, поэтому дорога проходит быстро, он засыпает. Правда просыпается рано, даже раньше обычного, привычного для себя. Потому что даже во сне остаётся волнение проспать, организм подстраховался. И пусть проводница бы его разбудила, но Арс слишком изранен «человеческим фактором».    Просыпаясь, долгое время любуется мелькающими за окном полями и деревушками, маленькими городками с их вокзалами, на остановках у которых выбегают покурить.    Ближе к своей станции начинает взволнованно проверять телефон. Написал, звонил ли ему Дима. Но связи нет совершенно. Почему в поездах постоянно так? Ладно, понятно, почему так, а почему бы не сделать так, чтобы было нормально? Ну да, Арсений, спроси чего попроще.    Проводница приносит чай с шоколадкой, Арсений благодарит, измученно улыбаясь. Всё-таки он очень мало поспал. В поездах для него дико шумно, ему и старый локомотив ещё попался. Шумел громко, на соседних полках храпели, жабы в болоте, конечно, по громкости уступают этим ночным певцам значительно.    Да и просыпался часто. То спину сквозить начинало, то ноги не получалось удобно вытянуть. Всё-таки большого он роста для сна в вагоне. Поезд гремел, сосед храпел, ноги не влазили, сквозняк дул.    Сон был разбитым и неуютным. И поскорее бы оказаться на месте. И заползти в удобную большую кровать, и отогреться с пути травяным чаем, котами и их королём. И снова расцветут жёлтые лепестки под чужим теплом.    Проводница говорит, что через двадцать минут остановка Арсения. Он снова благодарит, надевает куртку, обматывает шею шарфом, продолжает смотреть в окно. Остановка через десять минут. Через пять. Арсений со своими чемоданами и рюкзаком плетётся к выходу из вагона. На этой станции из двух вагонов выходит только он и ещё один мужчина.    Арсений молится, чтобы не было никаких внеплановых происшествий и Поз уже стоял на вокзале. Потому что если вдруг что, он здесь ничего не знает. Как добраться от вокзала до деревни? Потому что деревня у вокзала — точно не та, возле их деревни не было железной дороги.    Начинает зарождаться паника. Стягивает в узел внутренности. А затем резко отпускает, стоит увидеть знакомую низкую фигуру на платформе.    — Доброе утро, Москва, — расплывается в широкой приветственной улыбке Позов, обнимаясь крепко с Арсом. — Рад тебя видеть.    — И я тебя. Безумно, — улыбается Арсений.    Пару минут стоят на перроне, Поз докуривает сигарету, обмениваясь коротко с Арсением новостями и самочувствием. Выбросив в урну окурок, Дима берёт один из чемоданов и ведёт в сторону деревушки, где у большой избы вокзального смотрителя стоит его машина.    — Дим, как он? — задаёт мучающий вопрос, едва машина двигается с места. — Как его боли?    — А он не рассказывал?    — Мне-то он говорил, что всё хорошо, только пару раз, что мигрень из-за погоды. Но я-то знаю, что он из-за стресса тоже болеть начинает сильно. Я понимал и понимаю, что мне рассказывать не хотел. Так как он?    — Пока ещё спит, — пожимает плечами Поз. — Первое время было совсем херово. Чуть ли не каждый день уколы приходилось ездить ставить.    Арсений поджимает виновато губы, опускает взгляд к своим сложенным на коленях рукам. Он ведь знал, понимал всё, почему так затянул? Почему так долго с этими проклятыми «должен» бегал, а не позаботился сразу о человеке, которого хотел поддержать.    — В последнее время нормально, Арс, — успокаивает Дима, видя как Арсений потух. — Он о тебе постоянно вспоминает. Только хорошее, только хорошее. Ну и то, что скучает, про это тоже часто говорит. Знаешь, говорят, нужна одна минута, чтобы заметить особенного человека; час, чтобы его оценить; день, чтобы его полюбить; но понадобится целая вечность, чтобы его забыть.    — Это он так сказал? — с улыбкой спрашивает Арс, Поз кивает. — Насмотрелся тик-тока, — улыбается тихо Арсений, прячась за этим по большей части от наступающего смущения.    — Тик-тока? — переспрашивает хмуро Поз. — Вот дубина, навесил мне лапши на уши, что это из какого-то учебника по философии!    Арсений смеётся в голос. В городе так смеяться не получается, в городе ему кажется его смех уродливым, здесь неподалёку Антон, которому этот смех нравится. Антон, который этот смех любит.    Дима рассказывает о семье, о жене и детях, об их успехах в учебном году и начинаниях. Арсений спрашивает, сможет ли он приткнуться со своим профилем на какую-нибудь работу в деревне, Поз обещает, что со Стасом что-нибудь уж для Арса найдут. Не будет проблем.    Из-за наконец объявшего душу облегчения и покоя Арсений засыпает в машине. Будит его Дима только на подъезде к дому. Всё-таки они задумали это как сюрприз, но лучше без лишних эффектов. Антон только недавно проснулся и не в самом стабильном состоянии сейчас. Осенняя погода не жалует его здоровье.    Арсений всё понимает, да и праздничных хлопушек у него с собой нет. Ему бы только выйти да упасть в чужие объятия, зацеловать всё лицо и собрать созвездия из родинок на родной шее. А ещё хочется зарыться пальцами в шерсть котов, всех без исключения, даже если Коготь будет прям против.    Дима паркует машину за несколько шагов от дома. Арсений не может понять, жив ли он, дышит ли, смотря на родной уже дом, на котов у скамейки, на Антона, курящего у двери.    Видно, что Шаст проснулся недавно, волосы примяты с одной стороны подушкой, глаза ещё заспанные. На нём свитер, который Арсений ему подарил, прислал по почте. Арс бродил по торговому центру в Москве, и едва увидел чёрный вязаный свитер с бесконечными надписями «всё, что ты делаешь, не напрасно», в голове сразу появился Шаст. Будто бы он оттуда исчезал когда-то, ну-ну.    Вот и не сдержался, купил нужный размер, знал, какой брать, запомнил, как на нём сидят вещи, которые как раз Шасту, нося летом по дому его майки и свитшоты. И сейчас Антон стоит посреди осенней улицы, курит. В этом самом свитере, в груди всё скручивает одновременно и сладко, и болезненно от тоски и нежности.    Даже не замечает, как Дима выходит из машины.    — Как спалось? — слышится с улицы. На этот вопрос Антон ничего не отвечает, пожимает плечами, пряча в своей кошачьей улыбке тяжёлый вздох. — Я в город ездил, — говорит Поз.    — Сигареты и лекарства привёз? — оживлённо спрашивает Антон.    — Ага, московские, — усмехается довольно Дима, кивая в сторону машины.    Арсений сам не заметил, когда успел выйти из машины, стоит, положив подбородок на пристроенные на дверце руки. Смотрит. Слезливо и неверяще. Прямо в зелёные глаза, смотрящие на него так же.    Возле Антона оказывается будто в одно движение, тянется разведёнными руками в чужие открытые объятия, припадает всем телом, обнимая бережно. У Антона очень сильная душа и очень хрупкое тело. У Арсения сильное тело, но хрупкая душа. И в этих объятиях они складываются в нечто неимоверно сильное, как два кусочка пазла, как две половинки инь и ян, как намагниченные камни, которые не оторвать друг от друга.    — Я дико по тебе скучал, — шепчет Арсений, наконец вдыхая. Полной грудью. Чистый воздух и запах Антона. — Я так по тебе скучал, Шаст.    Дима тактично ретируется за угол дома на перекур. Коты, его тактичностью не обременённые, смотрят на Арсения пытливыми взглядами.    — И по вам тоже, — смеётся надломленно Арсений, опуская взгляд к обнюхивающим его котам.    Те ластятся, признав старого друга по запаху. И Антон будто бы тоже, будто бы надо было удостовериться в реальности, и после утверждения со стороны котов, что это действительно Арсений, что реальность и не сон, прижимается к губам отчаянным поцелуем.    У Арсения дрожат руки, коленки, да его всего трясёт, но он чувствует себя наконец живым, чувствует себя на своём месте. Целует Антона так же самозабвенно.    — Я так рад тебя видеть, — выдыхает в губы Шаст, прижимаясь плотно лбом ко лбу Арсения, обнимает его снова, опускаясь лицом к шее, зарывается в неё носом, стараясь вдохнуть поглубже любимый запах.    — Ты меня обанкротил, знаешь? — с напускной претензией, улыбаясь, спрашивает Арсений, поглаживая по спине. — Дорогие эти ваши артбуки.    — Ты купил? Правда? Боже…    — Расплатился с художником за все акварельные этюды и «Астровую ночь» одной книгой, — посмеивается тихо Арс. — Они потрясающие, Шаст, они кричащие.    — Ты понял…    Арсений гладит по широкой спине, успокаивает поцелуями в щёку и шею.    — На сколько ты приехал?    — Навсегда. Так можно?    Отстраняется Антон довольно резко, но пошатнуться не даёт, держит крепко за плечи, вглядывается в чужие глаза с удивлением, граничащим с испугом.    — Правда? Если это шутка или месть за мою противность, Арс…    — Нет, никаких шуток, — качает коротко головой Арсений. — Говорю же, я теперь банкрот, в Москве не потяну…    — Арс, — обрывают надуто, пыхтя в шею, снова в крепких объятьях сжимая. — Не порти момент, прошу тебя.    — Хорошо, — улыбается Арсений.    На улице моросит. Осыпалась с деревьев листва, а коты с зависшими в шерсти мелкими каплями влаги жмутся ближе друг к другу, чтобы согреться.    — Я замёрз, — шепчет Арсений. — В поезде. В городе. Отогрей меня, пожалуйста. Подсолнухам очень плохо без солнца.    Антон ему улыбается так мягко, что сердце сжимается в болезненной неге. Он тянет его за руку к дому, приоткрывает дверь, запуская в первую очередь котов.    — У меня есть чай из трав. Ручной сборки, — улыбается Антон. — Давай я тебе заварю, а ты попытаешься угадать, что там?    Не в силах выдавить из себя ни звука от бури чувств, Арсений только кивает. Тёплые руки затаскивают его в дом, греет оранжевый свет сеней, запах старой древесины и трав заполняют лёгкие.    Дима приносит в дом все Арсовы вещи, наставляет отдыхать после ночи в поезде. Серёже, говорит он, сам уже отписался, что Арса довёз, доставил до пункта назначения. А теперь пусть отдыхает и греется. На том и прощается, отказываясь вежливо от предложения Шаста остаться на чай. Антону сейчас с Арсением надо, а не с ним, вот пусть и пьют чай вдвоём. Пусть наконец греются.    — Ты прекрасен так же, как в день, когда исчез, — с грустной улыбкой шепчет Антон, касаясь губами костяшек.    — Больше никуда, — отрывисто обещает Арс, зажмуривая веки, всем телом к Шасту прижимается.    Рука Антона тянется к лежащим на столе листам бумаги, рука выводит быстро цветок белой астры. «Скажи, что любишь меня, ещё раз».    — Люблю, — улыбается Арсений, целуя в висок.    Его рука рисует рядом с белой астрой ещё два цветка.    Белый гиацинт: «Я очарован навсегда».    Жимолость: «Ты делаешь мир лучше».    Антон утягивает в спальню, укладывает Арсения, раздев, под ворохи одеял и обнимает со всех сторон, согревая. Коты мурчат довольно на креслах и ковре, тикают мерно часы на кухне.    Ветер на улице звучит как дыхание этого места. Оно не изнемождённо задыхающееся, не загнанное. Спокойное и глубокое. Как дыхание целующего Арсения Антона.    И пусть каждый из них — лишь дуновение ветра, который однажды превратится в ураган. Но каждое дуновение — глоток кислорода для кого-то, для них самих.    Сражение — это не только бой, но и помощь тем, кто рядом, включая помощь самому себе. И сейчас Арсений чувствует себя на своём месте, чувствует, что помогает и себе, и Антону. И пусть мир вокруг них — лишь маленьким островком в огромном море — но тем не менее станет лучше. И каждый из нас — такой островок.