Сад акварельных снов

"Цветы лучше пуль". Эллисон Крауз

***

   — Серёжа знает? — шёпотом из темноты спрашивает Антон.    — Да, — выдыхает тихо, растекаясь по простыням от чужих поглаживаний по голой спине.    — И нормально относится к такому?    — Он не был бы моим лучшим другом, если бы был гомофобом, — вздыхает тяжело Арсений, подползая ближе к Антону, останавливает себя, когда хочет лечь на плечо. — Будет больно, да?    — Прости…    — Перестань, — хмуро обрывает Арсений. — Просто скажи, где я могу лечь на тебе, чтобы тебе не было больно. Или лучше вообще на тебе не лежать?    — На руку, — Шаст вытягивает на подушку Арса одну руку, Арсений тут же укладывается так, чтобы не лежать на руке, не придавливать всем весом, а только опираться виском.    — А Поз знает? — спрашивает тихо, зарываясь рукой во вьющиеся волосы.    — Знает…    — И как?    — Он не был бы моим лучшим другом, если бы был гомофобом, — улыбается во мраке комнаты Антон, касаясь губами виска. — Нам очень повезло с друзьями.    — Больше, чем можно представить, — кивает коротко Арсений.    — Мой лучший друг — для меня не просто звук, — начинает напевать незнакомую Арсу песню Антон. — Помоги понять, быть или не быть. Если суета вокруг, и всё валится из рук, выходи гулять. Вынеси попить.    — Не знаю такой песни. Красиво, — улыбается Арсений.    — Сыграю тебе завтра утром.    — Сыграй Серёже с Димой, — просит Арс.    — Хорошо, — улыбка в чужом голосе греет душу.    Арсений подтягивается вверх, ловит чужие губы своими.    — Мы потеряли так много времени, — тоскливо шепчет Антон.    — Не потеряли. Мы им наслаждались, — убеждает с уверенностью Арсений.    Шаст ему верит.    — Засыпайте, арсенины глазки, — шепчет Антон, целуя в переносицу.    Арсений обнимает бережно руками, Шаст подтягивается ближе к нему, оплетает Арса ногами за пояс, сворачиваясь клубочком. Конечно, так и спят кошачьи короли, клубочком.    Под мерное дыхание, в котором Арсу слышится мурчание кота, под поглаживания кожи у шрама на пояснице Арсений засыпает.    Сегодня снятся лепреконы, танцующие под радугой, клевер распускается бутонами в их котелке. Антон в зелёном, в цвет глазам фраке и цилиндре, показывает ему тростью на переливы радуги над лесом, на уходящую вдаль грозу.

***

   — Доброе утро, — улыбается рядом на подушке Шаст, едва Арсений открывает глаза.    Солнце играет светом в его волосах, подсвечивает, как большой одуванчик, голову.    — Доброе, — расплывается в довольной улыбке Арсений, мычит тихо, когда Антон припечатывает утреннее приветствие своими губами. — Ну зубы же не чищены, — бурчит Арсений, краснея щеками.    — У тебя или у меня? — смеётся тут же Шаст.    — У обоих, — буркает Арс. — У меня… Пунктик.    — Обещаю запомнить, — кивает с мягкой улыбкой Антон.    — Ты спал?..    А улыбка на чужих губах такая виноватая, взгляд из-под сведённых жалостливо бровей извиняющийся. Ясно. Не спал.    — Опять не хотелось? — шёпотом, пытаясь сдержать тяжёлый вздох, спрашивает Арсений.    — Боялся, что приснилось. Открою глаза, а тебя нет.    — Ты же не всерьёз это? — лепечет Арс на грани слышимости. — Скажи, что просто не спалось…    — Не спалось, — улыбается Шаст, целуя в лоб. — У меня созрел план.    — За ночь?..    — Ага.    Антон поднимается медленно с кровати, вытягивается в солнечных лучах. Кот есть кот.    Мышцы на спине перекатываются под кожей, дрожат мелко, Арсению бы кто прикрыл рот, мама говорила, невежливо пялиться на кого-то с открытым.    — Пойдём сегодня в деревню, хорошо?    — Зачем? — чуть хмурясь, спрашивает, садясь в кровати.    — Есть дело. План созрел, говорю же.    — Антон, — вздох тяжёлый всё-таки срывается с губ. — Если это связано с Трасянкиным…    — Связано, — кивает тут же Шаст. — Но я помню то, что ты говорил вчера. Думал об этом всём, в целом вспоминал всё, о чём мы говорили. Насилием насилие не победишь, так? Внутреннее насилие, агрессию, то есть.    — Я пока не понимаю…    — Но поймёшь, — обещает Антон, вытягивая за руки Арсения из постели. — Ты безумно красивый, — шепчет, склоняясь к шее, оставляет поцелуй на изгибе плеча.    — Это как-то связано со скоростью моего понимания? Или ты пытаешься сменить тему?    — Или я забыл, о чём вообще говорил, когда на тебя посмотрел, — урчит Антон, покрывая шею и изгиб плеча поцелуями.    — У моего тела весьма классические реакции на подобное, — неловко прочищая горло, бормочет Арсений, отодвигая от себя осторожно Шаста.    — Я не против…    — Я сейчас не готов. Пунктик, Шаст…    — А, — тянет Антон, чуть жмурясь. — Такой пунктик, — кивает, будто бы только сейчас дошло. — Я сразу не понял. Прости.    — Я не уверен, что ты и сейчас понял, — хмурится Арсений. — Речь о физической чистоте, а не о моральной подготовке.    — А, — снова тянет Антон. — Вот теперь точно понял.    — Дурень, — фыркает со смеху Арсений, притягивая Антона за руки к себе, взлохмачивает волосы двумя руками. — Ду-рень.    — Я понял, понял, не надо меня буллить с утра пораньше, — смеётся Шаст, обнимая крепко за плечи. — Тебе надо забежать к Серёже?    — Переодеться, обещай, что не пойдёшь один.    — Я зайду с тобой к Серёже. Раз он знает, и теперь… Хочу посмотреть на то, как он будет со мной говорить, изменится ли его поведение, — усмехается Антон.    — Любишь людей в неловкое положение ставить? — высоко вздёргивает брови Арс.    — Не. Только Серёжу, — хохочет Антон. — Одевайся быстрее, а то я тебя сожру.    — Кошачьи короли не брезгуют человечиной?    — Ар-р-рс, — тянет мурчаще Антон, прижимаясь к отвернувшемуся в поиске своей одежды Арсению грудью. Принимается выцеловывать бледные плечи с шеей.    — Понял, я понял! — взвизгивает Арсений, убегая. — И это я ещё в глазах Серёжи маньяк, — лепечет он с алым лицом, одеваясь со скоростью света.

***

   Серёжа, конечно, в своём репертуаре. Если Шаст хотел его как-то своим присутствием засмущать в связи с последними обстоятельствами, то тут Антон, конечно, не на того напал.    — Присядьте, — просит Серый, оскаливаясь. — Хочу посмотреть, у кого из вас жопа сегодня болит.    — Серёжа, иди нахуй! — категорично говорит Арсений, убегая на второй этаж, чтобы переодеться в чистую одежду.    — Ну, он быстро по лестнице помчал. Выходит, жопа у тебя болеть должна, — ухмыляется Серый, переводя взгляд от лестницы к Антону.    — Слушай, Серый, а ты сам-то чего стоишь? — не остаётся в долгу Антон, расплываясь в улыбке, глаза на Серёжу щуря. — Я чего-то о тебе не знаю, да? Арс говорил, что ты целый день вчера пропадал где-то…    — Ой всё, остряк, блять, — отмахивается Серёжа, вырывая из Антона волну хохота. — Поговорили? Мутите типа?    На этот вопрос Антон только плечами жмёт с улыбкой городского блаженного. Мол, вроде как да, наверное, мутим, я тут дышать забываю от мыслей о любви, а ты тут со своими низменными вопросами. Фу, изыди.    — Что за розы? — спрашивает Серёжа, переключаясь на букет в тряпочке, который Антон держит в своих руках.    — Подарок, — жмёт плечами Антон. Что-то у Серого херовое предчувствие.    — Кому?    — Да так, одной деревенской бабушке, которая с моей бабушкой дружила, хочу занести.    — Шаст, ты в курсе, что, когда ты врёшь, у тебя это на ебале написано? — хмуро спрашивает Серёжа, складывая руки на груди. — Что ты задумал?    — Око за око и мир ослепнет, слыхал такое?    Точно в городского блаженного превращается, кивает про себя Серёжа. Притчи из Библии сидит у него на кухне травит с букетом белых роз. Что вообще происходит?    Вчера готов был бежать с кулаками в деревню, сегодня с букетом и этой невменяемой улыбочкой туда собирается идти. Серёже даже вспоминается один из завирусившихся в тик-токе звуков:    «Ты, чё, фраер ссаный, попутал? Ты знаешь, чей я сын???».    «Чей?».    «Божий. Приходите к нам в воскресенье в церковь».    Вот так ощущается смена чужого настроения. Вот так выглядит в сравнении Антон вчерашний и Антон, сидящий сейчас у него на кухне.    Арсений, вроде как, не священник и не глава христианской секты, чтобы за ночь так человеку мозги промыть и взгляды поменять. Что-то Серёже это совсем не нравится.    Арс в это время спускается вниз, забегает в ванну, приводит себя в порядок окончательно.    — Я готов, — кивает он Шасту.    — Давайте-ка я с вами, — говорит Серёжа, подозрительно щурясь на Антона. — Подвезу вас.    Не отпустит одних этих непутёвых. Один как будто не в себе, второй это безумие подпитывает. Глаз да глаз за ними нужен.    Никто не упрямится, сгружаются в машину Серёжи. Антон просит подвезти к церкви.    Когда доезжают, Шаст выходит из машины и идёт в направлении дома, стоящего за церковью, Серёжа замирает на мгновение, ноги будто бы в землю врастают, а когда приходит в себя, уже поздно. Пальцы Антона жмут на звонок калитки, кулак стучит о высокий металлический фанерный забор.    Арсений рядом с ним хмурится, косясь на Антона с непониманием того, что сейчас вообще происходит. А вот Серёжа знает, что это дом Трасянкина, и понимания происходящего это не добавляет. Только нервы поднимает до предела.    — Да иду я! — слышится низкий охриплый голос по ту сторона забора.    Серёже хочется оттащить Арсения в сторону, хочется спрятать за своей спиной, увести обратно в машину. Только вот на подёргивания рукава Арс не реагирует, шикает на Серёжу, чтобы не дёргал его.    — Да? — гаркает Трасянкин, высовываясь из-за открытой калитки.    Так и замирает, каменеет при виде улыбающегося ему натянуто Антона, побитого им буквально на днях Арсения и Серёжи, который с Шеминовым и Позовым вчера с ним «беседовали».    Со стороны Арсения слышится прерывистый вздох, делает шаг назад, отступает всё-таки, за спину Серёжи прячась.    — Добрый день, — с натянутой неестественной улыбкой здоровается Антон, сжимая крепко букет белых роз за своей спиной.    — Шастун, — выдыхает Трасянкин, а всё его тело так и тянет назад, спрятаться от тех, кого обидел и разозлил, за забором, скрыться в своей крепости за церковью.    — У нас, кажется, вышла не совсем приятная ситуация, — витиевато начинает Антон. Серёжа надеется, что Шаст не собирается затолкать розы Трасянкину в глотку. — Вы же понимаете, что я не мог такое проигнорировать. Понимаете же?    — Понимаю, — сглатывает гулко Трасянкин.    — В первую очередь я бы хотел, чтобы вы извинились перед Арсением, — кивает в сторону сжавшегося всем телом Арса Антон.    — Он сам ко мне полез!    — Проси прощения, — шипит Антон, с губ которого моментально слезает улыбка, а весь корпус поддаётся вперёд.    — Извиняюсь, — совершенно неискренне выплёвывает Трасянкин с такой интонацией, будто бы на самом деле всю Арсову семью проклял и его облил ведром грязи.    — А как-то более развёрнуто можно? — нарочито удивлённо спрашивает Шаст.    — Извиняюсь за мордобой, — плюётся недовольно мужчина, стреляя в сторону Арсения злыми глазами. — Не повторится.    — Очень на это надеюсь, — шепчет Арсений, вжимаясь пальцами в спину Серёжи.    — Ловим на слове, — снова натягивает на себя улыбку Антон. — И вот, так сказать, с надеждой на дальнейшее примирение…    Трасянкин дёргается, пытаясь спрятаться за калиткой, когда Антон достаёт резко из-за спины букет белых роз.    — Не бойтесь, что вы, цветы просто, — с напускным раскаянием за чужой испуг щебечет Шаст. — Примите, пожалуйста. От бабушки.    Чужое лицо заметно перекашивает гневом, калитка со свистом тянется чужой рукой на себя, но Антон успевает подставить ногу, не даёт закрыться.    — Возьмите, — настаивает Шаст, вырывая из чужой руки дверцу калитки и открывая её настежь.    — На кой хер они мне? — шипит Трасянкин.    — А для чего с могилы были нужны? Или из сада когда приносят, это неинтересно, весь вкус в том, чтобы с могилы их воровать?    Серёжа отодвигает медленно Арсения дальше назад, смотрит с опаской за тем, как то краснеет, то бледнеет от гнева лицо Трасянкина, как дрожат его крепко сжатые кулаки и расширяются резко крылья носа.    — Зачем? — рычит зло Трасянкин, прожигая Антона глазами.    — Хочу, — пожимает плечами Шаст. — Как напоминание того, что могли просто попросить их у меня для вашей музы, а не воровать с кладбища. Может, для лекарства для отсутствующей совести, не знаю, — пожимает он плечами, растягивая шире улыбку на губах.    — Антон, — пытается окликнуть Серёжа.    — Только осторожно, у них шипы, — передаёт Антон букет, вкладывая в чужие руки частью, обмотанной тряпкой. — Бабушке бы не было жалко.    Едва букет оказывается в чужих руках, со всего размаху им хлещут Шаста по лицу. Розы рассыпаются под ногами. Калитка захлопывается, тяжёлые злые шаги заменяют шум замершего Арсового сердца. Громыхает дверь чужого дома за забором.    Арсений поднимает медленно взгляд от рассыпавшегося на земле букета к Антону. Прошлись шипами по коже. На щеке заметные царапины, выступают на коже мелкие красные бусинки.    Желваки под чужой кожей ходят всего мгновение, потом тяжёлый вздох. Шаст опускается на корточки, собирает рассыпавшиеся розы снова в букет, поправляет их и оставляет под высокой металлической калиткой.    — План выполнен, — говорит он, сжимая пальцами плечо окаменевшего Арсения. — Теперь мне легче.

***

   Всю дорогу до дома Серёжа матерится в голос, ругает Антона на чём свет стоит, осыпает далеко не лестными словами, показывающими, что он о чужом «плане» думает.    Арсений только смотрит на сгорбленную фигуру. Антон прижался к двери, лицо его нечитаемо, смотрит пустым взглядом в окно на мелькающие за окном деревья.    Только на словах «я всё расскажу Позу!» Антон отмирает, словно бы просыпается, просит не рассказывать. Арсению больно всё это слушать, больно сейчас на Антона смотреть, больно видеть засохшую на щеке кровь.    Но вразрез всей внутренней боли сжимает чужую руку в своей ладони, вкладывает в свой взгляд все мысли и чувства. В том числе и благодарность.    Если план Антона заключался в том, что после этого случая Трасянкина замучает совесть, то Арсений сомневается в его успешности. Вряд ли такого человека вообще когда-либо совесть будет мучить.    Но если Антон сделал это для того, чтобы получить маленькое собственное возмездие: за себя, за Арса, за бабушку — если ему от этого правда легче дышать, тогда Арсений поможет этому облегчению задержаться в чужой груди подольше.    — Сходим на кладбище? — шёпотом просит Антон, сжимая в своей руке ладонь Арса.    — Конечно, — кивает успокаивающе.

***

   После очевидного знака протеста в сторону чужого варварства и бесчеловечности Арсений долгое время беспокоится о том, как бы это Антону не аукнулось. Если Трасянкин начнёт терять деньги после понижения в должности, если с ним перестанут общаться деревенские, он точно сделает Шаста крайним. Не подумает ни на секунду, что дело в нём, обвинит во всём Антона.    В деревне заклятый враг — опаснее, чем в городе. Здесь могут убить в лесу, устроить поджог, разнести могилу родственника. Здесь вражда может перерасти в настоящую войну, и Арсений за Шаста дико боится. А Антон за себя — нет. Это пугает ещё сильнее.    Он будто бы выбрасывает это из головы, навещает с Арсением могилу бабушки, ведёт посидеть в волшебной заводи, а затем они долго гуляют по лесу. Арсения то и дело притягивают за руки вплотную к себе, целуют до потери воздуха и подкашивающихся коленок.    Созерцание лесных растений успокаивает привычно. Арс рассказывает обо всём, что видит: о мхах, лишайниках, травах, древесных грибах, кустарниках и деревьях — рассказывает о них Антону всё, что сам знает, не углубляясь в ботаническую терминологию, объясняя доступным языком и вкидывая пару-тройку интересных фактов.    Шаста это тоже здорово успокаивает. Арсений замечает это только в момент, когда он рассказывает об оленьем мхе, который совсем не мох, а лишайник, он же ягель, он же кладония оленья. Назвали так по очевидным причинам, этот лишайник хомячат северные олени. Только в момент этого рассказа, замечая, как у Антона заинтересованно искрятся глаза, Арсений понимает: не было в Антоне спокойствия, он лишь старался его показать.    — А это что за мох?    — Это кукушкин лён, — расплывается в улыбке Арсений, садясь рядом с Антоном на корточки. — Видишь семена? На птичку похожи, на кукушку.    — И правда, — расплывается шире в улыбке Антон.    — Они, правда, обычно возле болот растут, вот это меня напрягает, — хмурится Арс. — Мы ещё не тонем?    — Не, — улыбается Антон. — Но болото рядом есть, да. Блин, а я тут вспомнил, я, когда малой был, находил в лесу как-то такие ярко-красные маленькие грибы, бабушка их кукушкины боты называла.    — Я понял, о чём ты, — отчего-то начинает хохотать Арсений. — У твоей бабушки это почему-то были кукушкины боты, у моей кукушкины клювики, а если открыть страницу википедии, там вообще написано, что народное название — бабушкины ушки или алая эльфова чаша.    — Нихера себе, — смеётся Шаст. — Понапридумывали, блин.    — Ага, — посмеивается Арсений. — А вообще это саркосцифа алая. Они падальщики, растут на разлагающейся древесине. У коренных народов Америки саркосцифа была лекарством, у англичан — красителем. А у русских едой.    — Чего? Как можно жрать что-то яркого цвета? Это же первый природный показатель ядовитости.    — Многие виды, что в ботанике, что в зоологии, обманывают этим, — улыбается Арсений. — Заставляют думать, что ядовитые, чтобы их не съели. Как и некоторые люди, кстати, — усмехается Арс, растрёпывая ладонью русые волосы.    — Понятия не имею, о чём ты, — бормочет Антон, краснея кончиками ушей.    — Вот! Покраснел, — смеётся Арсений, приваливаясь мягко к Антону плечом. — Уши кричат: «Не ешьте нас, мы ядовитые!».    — Наверное потому, что услышали, что их сожрать хотят, — бубнит в край смущённо Шаст. — Ты невыносимый, знаешь?    — Но ты как-то выносишь, — расплывается в широкой довольной улыбке Арсений, поворачивая к Антону лицо.    Шаст пыхтит недовольным ежом, зарываясь носом в шею, прихватывает губами тонкую кожу. Арсений от давления с чужой стороны и щекотки теряет равновесие, пытается за Антона руками ухватиться, удержаться, но в итоге тянет его за собой, заваливая их обоих на мох.    — Здесь много букашек, — дёргает ногой Арс, чтобы Антон, который так и не оторвался от поцелуев шеи, поднялся с него.    — И мы в их числе, — бормочет Шаст, поднимаясь поцелуями к подбородку. — По размерам Вселенной мы — тоже букашки, Арс, знаешь? Так что мы тут в своей компании.    — Дурень же, — вздыхает прерывисто Арсений, чувствуя поцелуи уходящие к уху, зубы прикусывают мочку, оттягивают немного, горячее дыхание обжигает.    Звучный вздох срывается с губ, когда чужие руки забираются под майку.    — Я ценю твоё желание единения с природой, — всё-таки оттаскивает кое-как от себя Антона Арс. — Но зная мою везучесть, я тут сейчас словлю единение со всеми лесными клещами.    — Справедливо, — кивает Шаст, поднимаясь быстро на ноги и помогая подняться Арсению, утягивая его за руки вверх.    Отряхиваются от прилипших иголок и земли, помогают отряхнуться со спины друг к другу.    — Это набор кистей у тебя в кармане штанов или..? — тянет весело Арсений, отстраняясь от чужих губ, когда Антон прижимается всем телом к нему.    — Ага, а у тебя ботанический справочник, блять, — бормочет смущённо Шаст, отстраняясь. — Пошли домой, остряк.    — С ботаническим справочником и набором кистей в трусах неудобно ходить, — с хохотом бросает в спину Антона Арс.    — А правда, хули мы? — разворачивается резко Шаст, хватаясь за пуговицу на штанах. — Давай достанем.    — Да понял я, понял! — взвизгивает Арсений, уносясь вперёд в сторону выхода из леса. — Господи Боже!    — Что? Не мешает??? — доносится нарочито обеспокоенный окрик в спину.    — Не мефает, — передразнивает Арсений, ускоряя шаг, слыша, как Антон фактически бежит за ним. — Нет! Бегать я точно не готов!    — А прикинь такой вид спорта? Бег со стояками, прикольно же!    — Вершина новаторства, — заходится горьким смехом Арсений. — Хочешь такое ввести? Художники любят извращения?    — Ну, оголённую натуру мы в вузе рисовали. А на Олимпийских играх в древности состязались голыми… Арс, а ты как к историческим культурным реконструкциям?    — Не буду я раздеваться в лесу!    — Ну Арс! — ухохатываясь, рвётся следом за убежавшим Арсением Антон. — Володя, куда же, Володенька-а-а, мы же тоже умеем бегать! — цитируя старый мем, орёт на весь лес, хохоча, Шаст.    — Нет, не буду я! Не хочу! — подыгрывая старому мему и Антону, отзывается Арс.    — Володя! Володенька!    Наверно, Серёжа был прав, сошли они с ума. С Шастуном на пару. Но если на пару, то, получается, не страшно.

***

   К вечеру расходятся по домам. Нехотя, оттягивая расставание до последнего, как подростки, зажимающиеся в подъезде у мусоропровода.    — Не хочу тебя никуда отпускать, — шепчет Антон.    — Но мне надо в душ.    — Пунктик? — с улыбкой спрашивает Антон, покрывая щёки поцелуями.    — Пунктик, — вторит с такой же улыбкой Арсений.    — А давай потом ко мне, — упрашивает Шаст. — Я тоже помоюсь и нарисую тебе за это время новое послание.    — Во время мытья? — нарочито удивлённо вскидывает брови Арсений.    — Ага, я ж обычно так и рисую, одной рукой жопу мылю, второй — лепестки намечаю, — фыркает с весёлым смехом Шаст, обнимая Арсения за пояс.    — А я-то думаю, что за запах от рисунков…    — Остряк, — закатывает показательно глаза Антон, затягивает в долгий поцелуй, вжимая грудью в свою. — Я буду тебя ждать.    — Хорошо, — улыбается Арс. — Могу задержаться, вечером обычно обзвон.    — Из города?    — Угу, из института, — кивает Арсений. — Мы работаем с другом над одной культурой, гибрид лишайника и мха, если всё получится как надо, из него можно будет извлекать мощное противомикробное вещество.    — Ничего в этом не понимаю, но звучит очень круто, — улыбается Шаст. — Выходит, оставил своего напарника одного с этой работой?    — И не говори. Но я тоже долго работал без него, он был в отпуске, теперь я, поменялись, сменили вахту, — пожимает плечами Арсений. — На него навесили студентов в ассистенты. Так он, бедный, жалуется мне на них каждый вечер. Хотя в последнее время, вроде как, те начали справляться. У него тяжёлый характер, по крайней мере, в том, что касается работы. Педантичный безумно.    — Наверняка прекрасно сходитесь с ним на этой почве, — усмехается Шаст.    — Он только друг, — говорит Арсений, прижимаясь виском к тёплой шее.    — Я ничего и не говорил…    — Но что-то сказал твой голос, — улыбается Арсений. — В последний раз меня ревновали, наверно… Да никогда.    — Никогда в это не поверю, — хмыкает тихо Антон.    — Шаст, — обращается шёпотом, ловя чужие щёки.    Арсений только сейчас понимает, что за день, проведённый вместе, за день с поцелуями, откровенными разговорами и нескрытыми чувствами, Арс так и не сказал, что для него всё это значит.    — У меня нет никого в городе, это не какой-то курортный роман, не летняя интрижка, слышишь?    После этих слов Антон — совершенно неожиданно для Арсения — облегчённо выдыхает.    — Правда? — с робкой улыбкой совсем тихо.    — Господи, ну конечно, — шепчет Арсений, вжимаясь в мягкие пухлые губы поцелуем. — Дурень…    — Походу так, — посмеивается тихо Антон. — Я буду тебя ждать.    И эти слова слишком громко звучат для Арсения в спокойных сумерках отрезанной от мира деревни.

***

   — Я выставлю тебе счёт за воду! — громко заявляет голос Серёжи из-за дверей ванны.    — Да я уже заканчиваю, — бурчит Арсений, смывая остатки пены с тела. — И я не против разделить счёт!    — Не утопись там главное, идиот влюблённый, — буркает Серый. — Я спать пошёл, ты хоть на завтраки ко мне заглядывай, окей?    — Обязательно, — обещает с улыбкой Арсений, выбираясь из душевой кабинки.    Сушит быстро волосы у зеркала, но до конца довести эту процедуру не хватает терпения. Одевается быстро в чистую одежду, плюя на оставшиеся чуть влажными волосы.    Вспоминаются слова персонажа из какой-то игры, на которую Арсений наткнулся в ютуб-шортсах. Там персонаж рассказывал, как ходил на свидание к чародейке, в которую был долгое время влюблён. «Надухарился я, как шлюха в жару. Надел рубашку в вертикальную полоску, потому что она, знаешь ли, стройнит. И пошёл к ней».    Арсений бросает последний скептичный взгляд в сторону зеркала, поправляет волосы рваными движениями пальцев. Надо бежать.    Едва оказывается возле дверей дома Антона, замирает, ругается на самого себя за совсем не соответствующее возрасту поведение. Что он краснеет и трясётся, в лихорадку впадает перед чужими дверями.    — Смешно вам? — буркает на чихающих на скамейке котов. — Посмотрим, кто будет смеяться последним.    Вдох. Выдох. Короткие взмахи ладонью у лица в попытке охладить горящие щёки. Стук в дверь.    Силуэт тенью проскальзывает в прямоугольнике жёлтого света напротив окна. Слышится возня в сенях, открывается дверь. Вздох срывается с губ.    У Антона волосы тоже влажные, причёсанные, уложенные набок. Лицо гладко выбрито, светится при взгляде на Арсения. Пахнет мятным гелем для бритья и шалфеем.    Руки Шаста затягивают его в сени, прикрывают дверь слепо, пока сам он вжимает Арсения в стену, целует опьяняюще сладко. У Арсения паста мятная, у Антона с календулой. Перед глазами во время поцелуя рисуются образы примкнувших плотно друг к другу лепестками синеватой мяты и оранжевого ноготка.    — От тебя безумно приятно пахнет, — выдыхает Антон в приоткрытые губы. — В целом. Вообще. Всегда. Но сейчас… Блять, я же не сдержусь, понимаешь?    — Сейчас и не надо, — отрезает Арсений, приникая тут же обратно к желанным губам.    Не разрывая поцелуй, заходят в дом. Арсений следит внимательно за тем, чтобы большой человек по имени Антон Шастун не ляснулся своей несчастной головой ни об один низкий проход. Прячет русую макушку, прикрыв ладонью, защищает от всех досок.    — Проклятые шторы, — шипит Антон, магическим, неизвестным для Арса образом запутавшись в одной из проходных шторок рукой.    Эта милая неуклюжесть заставляет Арсения смеяться, Антон не обижается, ему Арсов смех нравится, вообще-то. До безумия. До бабочек в животе.    Утягивая за руки, Антон проводит в свою комнату, здесь сейчас выключен свет, но в комнате всё равно достаточно светло. В деревенских домах всегда так, если включен свет на той же кухне, светло во всём доме.    Шаст обвивается руками вокруг пояса, заползает пальцами под край майки. Подушечки пальцев оглаживают шрам на поясе, поднимаются вдоль позвоночника вверх к лопаткам, царапают нежно ногтями. Арсений готов волком выть. От чужого напора, от страсти и желания.    Он сам оставаться в бездействии не может. Местоположение всех болезненных точек давно заучено, возле поясницы, живота их нет, поэтому и забирается под майку пальцами там, оглаживает кожу живота и груди.    Губы снова накрывают поцелуем, требовательным и просящим одновременно. Антон целует жадно, мнёт губами чужие, распаляя до крайности, прихватывает зубами нижнюю, тут же зализывая.    Арсений горячий язык ловит, втягивает в свой рот, переплетая со своим. И от раскатистого урчания искры бегут по позвоночнику, убегают стремительно вниз, распаляя тяжёлый жар в паху.    Отстраняется от поцелуя только затем, чтобы стянуть с Шаста и себя майки, отбрасывает их слепо в сторону кресла, ему нужно проверить, ему жизненно необходимо кое-что проверить.    Почему болезненные точки носят вторым название «чувствительные»? Нет, ну конечно, возможно из-за того, что они чувствительны к боли. Это логично, но Арсению нужно проверить.    Он вжимается несильно лицом в чужую шею, касается языком и губами места, где по наглядной схеме из википедии должны быть аж две чувствительные точки. Реакция Антона не заставляет себя долго ждать, реакция Антона выбивает из груди весь воздух.    Шаст взвывает в тихом стоне, но отнюдь не болезненном, припадает виском ко лбу Арса, хватаясь руками за его плечи. Колени подогнулись, Антон ощутимо вжимается крепко стоящим членом в бедро, потирается неосознанно, чуть сжимая кожу на бледных плечах.    Выходит, сработало, получилось, можно чувствительные точки использовать как эрогенные зоны. Только вот у Арсения есть определённые знания, и он понимает, что излишне ставить на это не надо, всё-таки это раздражение этих мест, а это может привести к обострению боли через время.    Поэтому и оставляет пока в покое две чувствительные точки на шее рядом с ключицами, перетекает поцелуями выше к линии подбородка. Губы с языком повторяют линию чужой челюсти, подбираются к раскрасневшемуся уху. Арсений прихватывает нежно зубами мочку, блуждает руками по груди, чуть сжимая меж двух пальцев напряжённые горошинки сосков.    Ощущение, что чужие мысли уходят не туда, тянутся к тёмному вместо того, чтобы быть с Арсом здесь и сейчас, в этом моменте, приходят с замечанием: пальцы Антона замерли на линии шрама на пояснице.    В последнюю очередь Арсу хочется, чтобы Шаст сейчас ускользал мыслями отсюда, чтобы думал об ужасах, пережитых Арсением. В последнюю очередь Арсу нужно, чтобы его сейчас жалели. Ему нужно, чтобы его желали.    — Тебе направить руки, куда надо? — спрашивает низким шёпотом, опаляя дыханием красное ухо. — Или сам догадаешься?    Зелёные глаза в полумраке комнаты смотрят широко, удивлённо. Но стоит взмахнуть бровями, как Антон расплывается в своей кошачьей усмешке. И сейчас Арсений чувствует на себе взгляд маньяка-соблазнителя.    Ладно, в жизни это работает лучше, чем когда Антон это пытался показать.    Руки проходятся по бокам, большими пальцами Шаст цепляет специально соски, губами приникает к шее. У Арсения жар стучит во всём теле, сладкая нега пульсирует в паху.    Он чувствует, как начинают неприятно липнуть к коже боксеры от растёкшейся лужицы естественной смазки. Если Антон продолжит изводить его так медленно, он точно сойдёт с ума.    А Шаст этого, видимо, и добивается. Вовлекает в новый поцелуй, исследует с больно уж огромной охотой чужой рот своим языком. Его пальцы зарываются в волосы на затылке, оттягивают назад за отросшие тёмные пряди, сжимая в кулаке.    Арсений запрокидывает голову назад, поддаваясь чужой хватке в волосах, оголяя перед чужими горячими губами шею и ключицы. Всё, что угодно.    Глаза у Шаста цепкие, пальцы — горячие и настойчивые, язык — юркий. Одна рука оттягивает за волосы назад, пока губы с языком повторяют изгибы плеч и шеи, кажется, собирают поцелуями точки родинок в созвездия.    Арсений тоже так хочет, его желания с мелкими родинками на тонкой шее будто бы с самого первого дня преследуют. И он тянется, но ему не дают. Заставляют замереть в чужих руках, повиснуть безвольной куклой и только получать удовольствие. Арсений сдаётся.    Одна рука придерживает крепко под лопатками, не даёт обессиленно рухнуть на стоящую сзади кровать. Бедро отнюдь не двусмысленно трётся о влажную ткань боксеров, дразнит член, в котором возбуждение зудит уже на грани болезненности.    — Мокрый, — урчит ему с горячим выдохом прямо в ухо Антон.    Что он с ним делает вообще?..    — Я посмотрю?    Арсений сглатывает так гулко, что наверняка слышит вся деревня. Лицо от этой не то просьбы, не то предупреждения вспыхивает жарче. Остаётся только учащённо кивать, потому что слов в голове Арса не осталось. Пусть уже Антон делает с ним всё, что захочет. Пусть только делает, не останавливается.    На поцелуй Арсений отвечает громко. В прямом и переносном смысле. Вкладывает в движения своих губ и языка всё своё желание и нетерпение, дышит громко и загнанно, звуки влажных губ бьют набатом в ушах.    Не отрываясь от губ ни на секунду, Антон соскальзывает по плечам вниз, царапает большими пальцами нежную кожу с внутренней части локтя, сжимает предплечья. Спускается к ладоням, гладит кисти, большие пальцы обводят впадинку у запястья, прижимаются на мгновение, будто бы прощупывают лихорадочный пульс. И отпускают, мягко соскальзывая с костяшек.    Арсений сам не замечает, как на носочки поднимается, как тянется всей своей сутью кверху, к Антону, тянется за его губами и родинке на кончике носа. А чужие руки тем временем держат цепко на месте, сжимая пальцами у тазобедренных косточек.    Смотреть вниз, опустить взгляд к чужим рукам на своём поясе явно было ошибкой. Какой же он чертовски маленький в этих руках! Обезоруженный вздох немого восхищения срывается с губ.    И Антон будто бы понимает. Хотя наверняка так и есть, мысли одни на двоих — давно ведь известно. И Антона понимание чужого вздоха явно заводит в разы сильнее, мутнеют окончательно зелёные глаза, пальцы подцепливают край белья и спускают на бёдра.    Арсению не дают опомниться, жмут на грудь, придерживая за одну руку, опускают на кровать, оставляя в сидячем положении. Арс пытается лечь спиной, но за руку удерживают крепко, выходит, надо именно так.    От Антона он глаз не отрывает, взгляда такого же помутневшего не отводит. Сердце подпрыгивает всполошено, стягивается туже пружина в паху: Антон усаживается на колени меж ног и смотрит ровно вниз. Без смущения, без утайки. Прямо и слишком вожделеюще.    От таких зрелищ член предательски заметно дёргается, сочится смазкой прямо под чужим взглядом, а Антон торопится пальцем собрать крупную выступившую каплю. Растягивает вязкую жидкость блестящей ниточкой между пальцами.    У Арсения окончательно сбивается дыхание. Сердце срывается в аритмию.    — Много, — охрипло шепчет Антон, отчего у Арсения щёки загораются настоящим пожаром.    — У тебя как будто не так, — будто бы оправдаться пытается своим осиплым голосом. А Шаст ведёт головой чуть вбок, вздёргивая коротко брови. — В смысле?    — Знаешь… Фибромиалгия — заболевание костно-мышечной системы, а при них… Есть кое-какие проблемы с этим, — под пытливым взглядом Арса Антон неловко прочищает горло. — Нет, у меня, конечно, тоже выделяется смазка, но… В общем, пиздец как мало. Бывает, что вообще никак… Сомнительный разговор, — тут же обрывает он самого себя, стыдливо уводя взгляд в сторону.    — Это физиология. Твоё здоровье, — качает головой Арсений, ловя чужое лицо за щёки, поднимает обратно к себе, чтобы в глаза заглянуть. — На грани критичного?    — Нет, — улыбается мягко Шаст. — Так… Некоторые неудобства, в подростковом возрасте приходилось в большом количестве прибегать к слюням, но спасибо за то, что придумали лубриканты, — усмехается он, снова коротко взмахивая бровями.    — Так говоришь, будто бы это моя заслуга, — краснеет Арсений, наклоняясь к чужому лицу, целует коротко в кончик носа и уголок губ.    — Ну, на данный момент, — тянет Антон, красноречиво опускаясь взглядом к обнажённому паху. — Сейчас будет твоя, рассчитываю на тебя, — усмехается Шаст, смотря в глаза.    Арсений на такое замечание бурчит что-то смущённо-недовольное в чужие губы, притягивает Антона ближе к себе за руки.    В момент поцелуя обнимающие за пояс руки Шаста гладят по спине, перетекают медленно вперёд, к животу, щиплют кожу на боках у тазовых косточек. Арсу безумно хочется чувствовать Антона каждой клеточкой тела, чтобы привалился на него огромным одеялом и остался в таком положении как можно дольше, даже если под чужим весом будет тяжело дышать.    В целом, в этом желании и не отказывает себе, пробирается назад на кровать, утягивая с собой осторожно за плечи Антона. Бельё теряется где-то в кровати после того, как слезло до голеней и Арсений откинул его ступнёй в сторону, выбравшись ногами. С Антона бы тоже стянуть, но тот вообще не позволяет рукам скользнуть ниже живота. Ловит пальцы своими, поднимает руки Арсения вверх, оставляя лежать над головой на подушке. И бурчать на него хочется, но на бурчание никаких ресурсов не остаётся, когда пальцы переплетаются, прижимая руки к подушкам, а губы скользят поцелуями по лицу и шее.    Коленом Антон раздвигает ноги, ставит его, упираясь в кровать, потирается бедром о мошонку, вырывая больше несвязных звуков. И мало ему этого, судя по всему, потому что Арсения отпускает, одной рукой сжимает крепко бледное бедро, второй — забирается под спину, приподнимая ближе к своим губам беззащитную грудь.    Арсений и сам выгибает грудь колесом, подставляется под горячие поцелуи у ключиц и мокрые прикосновения языка к соскам. Сам трётся неосознанно о чужое бедро. Голодный до ласк и таких откровенных касаний.    Пальцы с бедра опускаются к ямочке у паха, оглаживают коротко ягодицу, поднимаются к мошонке, коротко и по-сладкому болезненно сжимая её. Из губ Арса вздох громкий, стон наконец вырывается и, словно не в силах был это слышать, Антон втягивает в рот, чуть прикусывая, кожу на груди.    А до члена пальцы так и не добираются, только кружат неподалёку, дразнят.    — Я хочу попробовать ртом, — шепчет совершенно неожиданно Антон. — Можно? — спрашивает так нерешительно, что Арсению хочется уточнить, понимает ли он, что вообще ему предлагает. — Мне это недавно снилось, хочу в жизни…    — Боже, — взвывает тихо, пряча лицо в скрещённых локтях.    — Это значит..?    — Да, можно, блять, Шаст, ты вообще… Боже.    — Я, Боже и «блять» в одном предложении, — посмеивается тихо Антон, осыпая поцелуями грудь у случайно сделанного засоса. — Можно на тебя посмотреть?    Арсений чувствует всем телом, как Шаст отстраняется, и мысль, что он хочет на него взглянуть как на картину, рисунок, заставляет кусать губы в попытке спрятать новые неразборчивые звуки. Антон же всегда отстраняется, чтобы лучше что-то разглядеть, чтобы захватить взглядом картинку целиком.    И чужую прихоть Арсений исполняет с заходящимся от волнения сердцем. Убирает медленно от лица руки, распластывая их по подушке, ноги разводит чуть шире, старается расслабить полностью тело, отдать его чужому взгляду без лишних мыслей.    Арс пытается представить, какая картинка рисуется перед чужими глазами. Он чувствует, что у него дико растрёпаны волосы и горит всё лицо с шеей, чуть зудит кожа груди на месте засоса. И влажные пятна чужой слюны на шее и груди отдают бликами в точности, как и блестит текущая с головки члена на живот смазка.    — Я бы нарисовал сотню этюдов с тобой, — шепчет Антон, бегая помутневшим взглядом по телу. — Сотни и тысячи этюдов с тобой…    — Но ты слишком давно не рисовал людей? — улыбается тихо Арс.    — Не это меня останавливает, — качает коротко головой Шаст. — А то, что подобные этюды склеятся между собой из-за… — тянет он, ухмыляясь и играя бровями.    — Антон! — взвывает в край смущённо, пытаясь снова в руках спрятаться.    Только вот Шаст не даёт, ловит резко за руки, пришпиливает над головой, держа в одной своей ладони аж две Арсовых, какой же Арсений маленький в его руках. Маленький и хрупкий для сорокалетнего мужчины, плавящийся и горящий от чужого грубого поцелуя.    — Не прячься, — наставляет, отстраняясь с громким мокрым звуком от губ.    И тут же опускается своими распухшими губами по шее и груди к животу, прикусывает кожу у пупка и мажет широко языком по влажному пятну, цепляя головку.    Арсений своего голоса уже сам не слышит, весь слух свёлся к хлюпающим звукам внизу. Антон, вылизав лужицу смазки, размазав её бесцеремонно по всему животу своим языком, приникает ртом к члену. Слишком плотно и горячо, вырывает охриплый стон. От моментального о(б)кончания Арса спасает только то, что он, предусмотрительный такой, кончил в душе перед приходом к Шасту. Знал ведь, к чему придёт, вот и подстраховался.    Только каждое действие Антона куда выше дрочки в удовольствии. Каждое действие Антона бьёт горячим хлыстом по низу живота, стягивает туже пружину возбуждения, приближая к оргазму каждым размашистым движением языка по стволу. Он даже не берёт в рот головку, только облизывает со всех сторон, сжимая член у основания пальцами. Царапает зубами чувствительную кожу, дразнит кончиком языка уздечку и дырочку уретры, обводит языком головку, повторяя форму краёв. И выдыхает. Долго и горячо прямо на раздразнённую плоть.    Арсений замечает свой сбитый скулёж не сразу, а когда всё-таки слышит, хнычет стыдливо, отворачивая голову, вжимаясь щекой в холод подушки. Антон не останавливается ни на секунду. Щипает раскрасневшийся сосок, царапает ногтем, приникая губами к основанию члена и проходясь так с высунутым кончиком языка по всей длине. Арсений под ним задыхается.    И будь Арс хоть немного в себе, он бы начал сучиться, поехидствовал бы, достаточно ли Антон распробовал. Только вот Арсений не в себе совершенно, мнёт, ломая пальцы, подушку, ёрзает по кровати, пытаясь поддаться ближе, теснее к этим прикосновениям. Антон чувствуется так близко и так далеко одновременно. Его руки и губы, пальцы и язык на теле, но дотянуться до него не получается, да он и не даёт.    И когда Арсений сходит с ума окончательно, теряя своё понимание гордости, начинает умолять сбито «ещё» и «больше», Антон сдаётся. Отстраняется, всего на мгновение тело перестаёт ощущать его повсюду, но после всего эта секунда сводит с ума своей продолжительностью. Арсений, примагниченный, тянется вверх, впивается жадным поцелуем в губы, пока Шаст возится с собственными боксерами, стягивая их с ног.    Он прижимается к Арсению резко и так, как хотелось: всем телом, каждой клеточкой. Целует, заставляя шире открыть рот, надавливая на подбородок, царапая большим пальцем нижнюю губу. И толкается своим членом в пах Арсения, громко судорожно выдыхая.    Пальцы Антона забираются меж двух животов, скользят вниз. И пусть прижиматься так плотно пахом, пусть чувствовать чужое возбуждение, пульсирующий член своим — безумно приятно, но так дело дальше не пойдёт. Неудобно.    Антон отстраняется, нависает, опираясь на локти и колени. Его пальцы проходятся по всей длине члена Арсения, собирают смешавшуюся с его слюной смазку и размазывают по собственному. У Арса от этого зрелища вздрагивает всё тело и стон загнанного смущения срывается с губ в чужие прямо в момент поцелуя.    Шаст прижимает плотно друг к другу два члена, проводит размашисто ладонью, сжимая пальцами.    — Так не пойдёт, — качает головой Арсений, отодвигая Антона вбок.    — Я что-то делаю не..?    — Всё охеренно, Шаст, — обрывает шёпотом Арс, целуя в щёку. — Просто у тебя потом разболится что-нибудь, нехорошая для тебя поза. На бок, — кивает в сторону постели Арсений, пересекаясь с мутным взглядом зелёных глаз.    — Приказываешь? — усмехается уголком губ Антон.    На чужое нахальное упрямство у Арсения не остаётся терпения. Он слишком заведён, да и Антон раздразнил всё его тело до крайности. Вот и обхватывает резко ногами за поясницу, валит Шаста в сторону, на бок.    — Вы занимались дзюдо? — смеётся охрипло Антон, пододвигаясь вплотную, снова вжимается в Арсения всем телом.    Чужие усмехающиеся губы Арс ловит своими, сминает жадно, призывая помолчать. А рука Антона быстро возвращается на своё место, обхватывает крепко, проводит размашисто по длине. Темп у Шаста резкий и быстрый, на тихий вопрос, хорошо ли так, Арс только стонет, прижимаясь в поцелуе, толкается бёдрами навстречу чужим движениям.    — Быстрее, пожалуйста, — упрашивает сбитым шёпотом.    И после тихого Шастового «блять» рука скользит с максимальной скоростью, сжимает крепче. Арсению кажется, что в его губы вжимаются только затем, чтобы заткнуть громкие протяжные стоны, вырывающиеся то и дело в полумрак спальни.    Яркая вспышка оргазма растекается судорожной дрожью по телу. Рука двигает ещё несколько раз, выжимая всё без остатка. Антон прижимается всем телом, хлюпает громко смешавшаяся сперма, липнет к животу.    — Пиздец, — охриплый вдох обжигает шею.    — Ага, — выдыхает низко Арсений, забираясь рукой под руку Шаста, обнимает за грудь. — Вот так зашёл на чай.    — Остряк, — фыркает с тихим тёплым смехом Антон, сжимая крепче в объятьях.    — Надо помыться…    — Вымою тебя салфетками, — качает головой Шаст. — Никуда не выпущу.    — Никогда? — с разморенной улыбкой спрашивает, прикрывая глаза.    — Никогда, — обещает Шаст.    — А салфетки-то хоть какие?    — Влажные. С ромашкой.    — Порочим цветы, получается?    — Арс.    — Молчу, — хохочет тихо, потираясь кончиком носа о шею возле уха. — От тебя тоже потрясающе пахнет. Я не сдержался, — с улыбкой повторяет, чуть меняя чужие слова, Арсений.    Через десять минут сомнительных гигиенических процедур с влажными салфетками в главных ролях Антон отходит, чтобы выключить свет на кухне.    Арсений прислушивается к изменению дыхания, сторожит чужой спокойный сон, обнимая Антона одной рукой. Пальцы сами гладят русые волосы, Арсений не контролирует это.    В голове слишком навязчиво стучит одна мысль, заставляющая испытывать тоску уже сейчас.    Осталось всего десять дней.