Смородина в сахаре

      Антон терпеть не может будильники ещё со школы, после, когда они учились в универе, он стал ненавидеть ещё и будильники Арсения — те всегда были точными и слишком раздражающими, заставляющими продрать глаза и проклинать весь мир на чём свет стоит. Он ненавидит их и сейчас, когда в выходной день телефон Арсения разоряется на всю квартиру.       Подушка такая приятно-холодная с обратной стороны, Антон ей голову накрывает, пытаясь спрятаться от всего мира, но это не помогает. Он уже проснулся. А Арсений, сопящий рядом, будто даже не слышит, продолжая пребывать в царстве Морфея. Приходиться вынырнуть из своего «укрытия», перевернуться на другой бок и дотянуться до чужого телефона, после осторожно притянув Арсения к себе.       Просыпаться и обнимать любимого человека уже давно вошло в привычку, за годы их совместной жизни этих объятий было столько, что не сосчитать, но сейчас всё иначе. Сейчас у Арсения округлился животик, и это вызывает в груди какой-то необъяснимый трепет каждый раз, когда Антон начинает поглаживать его рукой, оставляя на чужой шее короткие поцелуи.       Сонное фыркающее сопение отдаёт в груди трепетным жаром — Антону так хорошо в этот момент, что крамольная мысль даже веселит: вот бы остаться навечно в этом периоде беременности. Несмотря на многие нюансы, на походы в магазин в четыре часа утра, на скандалы из-за того, что Антон «слишком громко дышит», этот период ожидания, осознания, что их любовь породила настоящего человека, ребёнка, который сейчас буквально формируется внутри Арсения, — это всё бесценно, какая-то магия, запрещённое волшебство.       — Ну что ты меня жмякаешь, неугомонный… — в голосе Арсения ни толики упрёка, он хихикает, весь такой нежный, и живот его так ладно в ладони пока помещается, Господи, Антон с ума от чувств сходит, этого не унять.       — Твой будильник меня разбудил, — улыбается Антон, чмок за ухом оставляя. — Нам разве нужно сегодня куда-то? И вообще… хочу и жмякаю. Моё, — он по животу ещё раз ладонью проходит, а после за плечо Арсения на спину переворачивает, чтобы в нос этот невозможный — самый прекрасный на свете — чмокнуть.       Его тут же загребущие руки поближе к себе подтягивают. Арсений шею обнимает так крепко, на себя утягивая, всё ещё полуспящий и совершенно безмятежный — не думает, что Антон может нечаянно на него всем своим весом плюхнуться, придавить к матрасу, опасно приваливаясь на живот.       И кто тут ещё неугомонный?       — Твоё конечно… — любящее ворчание подпитывает внутренних демонов, так хорошо и приятно, что альфья сущность тихо урчит. — Я, наверное, нечаянно будильник на «каждый день» поставил… а который час?       — Половина десятого, — Антон отстраняется, приподнимаясь на руках и ловя сонный взгляд. — Родной, ну осторожнее, ты чего? А вдруг больно вам сделаю? — он носом о чужой трётся, а после всё лицо мелкими поцелуями покрывает. — Хочешь сделаю тебе завтрак в постель?       Довольная улыбка расцветает ямочками не щеках, Антон в совместных отпусках с Арсением лицезрел Эльбрус и ночную Венецию, но ничего красивее своего растрёпанного и припухшего мужа по утрам всё равно не видел — такого просто не существует.       — Хочу сосиски-и… и варенье. У нас осталось то клубничное? Засахаренное, которое мы никак не выбросим… я его доем…       Господи, этот мужчина не постижим. У них в холодильнике куча еды, а ему подавай варенье. И что Антону с ним делать?       — Я посмотрю, если оно не испортилось, то принесу. Тебе с тостами или просто так? — он ниже губами скользим, к животу, чтобы чмок на нём звонкий оставить и сесть на кровати, потягиваясь.       — Ещё раз чмокни, ребёнок требует, — Арсений посмеивается абсолютно бессовестно, руки к Антону вытягивая с наглым шевелением растопыренных пальцев. Ну какова милота, Антон это всё скоро не переживёт, у него каждый раз сердце ёкает. — А у нас пельмени же есть? — внезапно.       — М-м, — Антон тянет задумчиво, пытаясь вспомнить, что он в магазине покупал в прошлый раз, когда ему сказали «возьми мне вкусного». Он этим опытом научен уже, так что обычно берёт всего понемногу. — Думаю, что есть, — склоняясь снова, чтобы поцелуй на животе оставить и начать Арсения щекотать слабо, не причиняя дискомфорт.       — Выкинь их!       Писк со смехом оглушает, заставляя лыбиться широко и заговорщически, пока Арсений дрыгается слабо и пытается обратно под одеяло уползти, как в том меме: «поверженный лев уходит» — но всё без толку.       — Они вонючки какие-то… я их отсюда аж слышу. Фу-фу-фу…       — Не слышишь ты ничего, обманщик, — Антон смеётся, не позволяя от себя «сбежать», но щекотку всё же прекращая, перехватывая запястья Арсения и заводя их у него над головой, нависая сверху, чтобы поцеловать в губы коротко. — Арс… — он взгляд снова ловит.       — М-м? — взгляд хитрый такой, по-лисьи прищуренный. Арсений губы уточкой тянет для выпрашивания повторного чмока, и даже не сопротивляется в попытке руки отобрать. Податливый. Послушный. Самый лучший.       — Я люблю тебя, родной, — Антон целует его снова, а потом ещё раз и ещё. Нужно будет сгонять в общагу, в которой они жили, чтобы сказать спасибо всем причастным, кто позволил поселиться омеге в корпус для альф, а ещё… — Я хочу поговорить с твоими родителями, — говорит уже более серьёзно. — Знаю, что мы это уже обсуждали, но… Не хочу, чтобы у тебя с ними всё вот так было. Мы же семья.       — Я помню… — Арсений глаза прикрывает с тихим выдохом, а его сладкая, невероятно душистая в последнее время смородина начинает резко кислить запахом на языке — эта единственная тема, которая выбивает его из колеи настолько, но не поднимать её Антон просто не может. Он хочет, как лучше. — И то, что мы семья помню, и… что нам надо поговорить. Помню, Антош… с того нашего разговора. Я ещё не решился…       — Эй, — Антон руки его выпускает, садясь ровнее и раскрывая объятия. — Иди ко мне?       Арсений в них кутается буквально, подползает с тихим сопением, вжимаясь носом в пахучие железы на шее, чтобы успокоиться — как же внутри трепещет от одного этого простого знания, что он его запахом себя заземляет.       — Я же им всё ещё не сказал, что у нас с тобой малыш будет…       Смородина снова сахаром наполняется, а Арсений всё насыщается, глубокими и размеренными вдохами, щекотно облизывая кожу языком, мимолётно, сильнее раскрывая феромоны Антона. Он в последнее время всё больше инстинктами руководствуется, но омеголог говорит, что это нормально, а Антону просто нравится до дрожи и всполошённо бьющегося сердца он таким, раскрепощённым и всецело его. Кажется, и у него много животного сейчас обострилось.       — Мы вместе скажем, хороший мой, — Антон целует его в макушку, зарываясь пальцами в волосы. — Всё будет хорошо, обещаю. Давай просто решимся и поедем к ним, м-м? Ты же у меня очень смелый. Не я ведь решился выносить для нас малыша, — он улыбается, покачиваясь, убаюкивая. — Ты ведь самый лучший на свете, они узнают, что ты ждёшь ребёнка, и смягчатся. Они же любят тебя, не могут не любить, ты их сын.       — Ты бы никак не смог забеременеть, Антош… — Арсений посмеивается, глаза свои невозможные закатывая, и головой покачивает с наигранным негодованием: — Вся самая тяжёлая работа достаётся нам, омегам! А ты мне сосиски с вареньем иди свари… — чмокая в подбородок звонко с самодовольной моськой. — Съездим к родителям, обязательно… Ты прав. Я просто ещё немного наберусь моральных сил…       — Сейчас сварю, хороший мой, — Антон его крепче к себе прижимает, перехватывая руку, чтобы переплести пальцы и к его животу приложить. — Ты же знаешь, что я сделаю всё, чтобы вы с маленьким счастливы были, да? — он носом трётся о волосы, вдыхая запах.       Где-то на подкорке сознания всплывают воспоминания о случившемся месяц назад в душе. Антон знает, что переборщил тогда, хоть Арсений и не говорил этого вслух, всё равно точно знает. И больше он себе подобного не позволит никогда. Точно не с мужем, который вынашивает их ребёнка. Что он вообще за животное такое? Как можно так поступать с этим сокровищем? Его от всего мира спрятать хочется, чтобы вред не причинили.       — Я всё для вас сделаю, — шепчет тихо.       — Ну ты чего, а? — конечно Арсений изменившийся запах улавливает, за лицо его ладонями перехватывая и сминая щёки так, что губы складываются в уточку. — Конечно я знаю, Антош… мой любимый и самый лучший на свете муж. Что случилось, а? Иди поцелую…       На тумбочке резко начинает звонить телефон. В первое мгновение даже не ясно, чей — у них обоих в семье айфоны.       — Ничего, просто… люблю, — Антон целует Арсения, пока не осознаёт, что звонит собственный мобильный. Приходится оторваться от любимого занятия и встать с кровати, чтобы дойти до тумбочки и взять трубку без промедлений: — Мамуль, привет!       — «Мамуль, привет»! А самому позвонить мамуле? Я вас сколько в гости ждать буду? У меня тут сейчас такой витаминный сезон! Всё растёт, падает и гниёт, никто не ест, сына, караул! — щебетание мамы в момент перекрывает собой весь поток мыслей, занимая эфир.       Арсений на кровати садится, ногами в воздухе покачивая и смотря вопросительно, с животиком своим этим выглядя, как оружие массового поражение — Антону всё-таки нужно к кардиологу, он уверен.       — Мам, прости дурака. Мы тут совсем замотались, — Антон строит виноватое лицо. — Хочешь с Арсением поговорить? Сейчас дам ему трубку, — и пихает телефон в чужие руки, добавляя короткое «люблю» перед тем, как отправиться готовить обещанный завтрак.       Арсений ему потом яйца откусит, он уверен.       Из комнаты беспрерывное почти мычание слышится, согласное и активное, пока Арсений на кровати поскрипывает, иногда отвечая что-то короткое и улавливаемое Антоном, как: «Нет, пока не толкается», «Да, хорошо кушаю», «Нет, сейчас не тошнит», «Да, Антон заботится», «Нет, нам в городе хорошо, тут жить будем», «Да, обязательно приедем» с заключающим: «Хорошо, на этих выходных!»       Разговор прерывается топотом не маленьких босых ножек по паркету, Арсений с насиженного места вскакивает и влетает на кухню в мгновение ока, без расшаркиваний награждая задницу Антона двойным и звонким шлепком шаловливых рук. Ну, хоть не яйца, и на том спасибо.       — Ах ты!       — Извини, — Антон на пятках к Арсению разворачивается, потирая горящую задницу. — Она бы мне весь мозг съела. Спасибо, спаситель, — он посмеивается, но все ещё строит виноватое лицо. — Ты чего вообще без тапок ходишь? А ну живо сел, — на стул указывая, — я сейчас принесу!       — Мне не холодно, мне жарко! Антон!       — Арсений! — Антон не шутит. У него буквально трясучка каждый раз от переживаний за эту задницу любимую. — Я же тебя не шубу надеть прошу, а тапки, чтобы ножки не мёрзли. У нас полы холодные, — он вздыхает. — Ну правда. Тебе что врач сказал? Беречь себя. Вот и береги. Садись.       Не дожидаясь ответа, Антон сам Арсения к стулу подводит, вынуждая сесть, а после в комнату за тапками идёт, возвращаясь обратно и присаживаясь рядом на корточки, чтобы надеть помочь.       — Вот так. Не холодно ему, — ворчит себе под нос, глядя снизу вверх и роняя голову на колени. — Я уже заебал своей опекой, да?       Где-то там наверху подозрительно молчат, и Антона ещё сильнее от волнения колотить начинает — раньше у них в семье был только один тревожный суетолог, а теперь оба-два. Похоже это действительно передаётся половым путём. Когда Антон начинает постепенно тонуть в бардаке своей головы, шеи неожиданно касаются пальцы, так нежно и разгоняюще по телу мурашки, что такое нужно запрещать на государственном уровне. Это какое-то био-оружие против альф, не иначе!       — Нет, Антош. Я каждый раз поверить не могу, что ты настолько сильно меня любишь… Как это может надоесть? И а ну-ка не выражайся при ребёнке! Он должен вырасти у нас интеллигентом… я отдам его на скрипку в восемь, а в десять на пианино… он будет великим композитором, как какой-нибудь там Вивальди… или Моцарт. У него будет идеальный слух, как у тебя.       — Или как Эминем, — Антон посмеивается, всё ещё лёжа лицом на родных коленях. — Не выдумывай, у меня не идеальный слух… Я просто… — он запинается, поднимая взгляд и решая перевести тему: не нужно беременному Арсению знать о его идиотских загонах. — Что мама сказала? В гости зовёт?       — М-м, да, — запах Арсения абсолютно под ситуацию не подходит, становится ещё слаще и приобретая любимый Антоном привкус наливки, такой игривый и явно обещающий абсолютно не скучное утро. Только вот в его планы это не выходит абсолютно — ни возбуждение Арсения, ни то, как его бёдра мурашатся от дыхания. — Говорит, чтобы мы на этих выходных к ней приезжали. Она вареников налепит и откроет нам берёзовый сок… мне прямо захотелось.       — Поехали, если хочешь, — Антон на ноги поднимается, поясняя: — Я тебе завтрак обещал, сейчас всё будет. И, Арс… — задумываясь на минуту: — Пожалуйста, позволь нашему ребёнку самому решать, кем он хочет стать. Не превращайся в своих родителей, мы оба знаем, что хорошим такое не заканчивается.       Чужой взгляд в момент таким шокированным становится, Арсений во все глаза на него смотрит, что-то выдохнуть хотя, но в результате просто ссутуливаясь, затравлено и расстроенно, переводя взгляд куда-то на магнитики на холодильнике, лишь бы не на Антона.       — Я пошутил. Конечно только ему решать. Ты готовь пока, спасибо, а я в душ, — со стула слезая как можно быстрее.       — Арс… — Антон за ним с места срывается, понимая, что лишнего ляпнул. — Подожди, пожалуйста. Прости меня. Я фигню сказал, просто… — он за плечи его ловит, в глаза заглядывая. — Ты не твои родители. Ты намного лучше. И ты будешь самым хорошим папой на свете, я уверен в этом. Извини.       — Не извиняйся… это гормоны всё, точно они, ты… не извиняйся, — Арсений всхлипывает тонко, лицо спеша спрятать у него на груди, уткнуться, оставляя за собой отпечатки слезящихся глаз и текущего носа. — Я не буду заставлять нашего ребёнка делать то, что он не хочет… я никогда так не буду делать… А вдруг буду? — ахая куда-то в солнечное сплетение. — Господи, вдруг я сделаю что-то, за что он меня потом будет ненавидеть…       — Арсений, — Антон вздыхает, прижимая его крепче, — послушай меня, родной. Мы ведь люди, а не роботы. Мы будем совершать ошибки, делать что-то не так, учиться на них. Это же нормально. Но я обещаю тебе, что наш малыш будет самым счастливым ребёнком на свете. А ты — самым мудрым и любящим родителем. А если ты начнёшь про это забывать, мы с мелким будем напоминать тебе каждый день, какой ты чудесный. Он ещё не родился, а мы уже его так любим. Ну как он сможет на нас обижаться, а? Перестань, — он сам в шею любимую носом зарывается, выдыхая тихое: — Мне тоже страшно. Но мы справимся.       — Антош… — Арсений замирает на толику мгновения, взгляд исподлобья всё-таки вверх, на него, вскидывая, и в этом обращении столько вины, что Антону уже страшно. Что же такое вспомнило невольно его чудо? О чём не сказало? Или что Арсений выдумал прямо сейчас?       — Что такое? — Антон отстраняется, чёлку пальцами с его лба убирая.       — Я нас кстати… на фитнес для молодых родителей записал… нечаянно… — шмыгая на весь жилой дом.       — На фитнес? — Антон усмехается. Впрочем, а чего он ещё ожидал? Может ли его что-то ещё удивить? — Нечаянно? Арс… — он глаза прикрывает на мгновение. — Что ж, значит, мы теперь ходим на фитнес? Хорошо. Только не плачь, прошу тебя. Беги в душ, я сделаю тебе завтрак, а потом подумаем, когда поедем к маме. Если захочешь, можем сегодня вечером в машину прыгнуть. Ступай, — в лоб целуя нежно.       — Я люблю тебя! — в Арсении счастья столько, что он светиться начинает, и это точно не оптическая иллюзия. Он на носочки приподнимается, зацеловывая лицо Антона беспорядочно и слюняво, а потом довольный в сторону ванны шаркающе срывается, пока у него буквально на лбу и на жопе написано, как он рад, что Антон не начал выпытывать, как можно «нечаянно записаться на фитнес».

* * *

      Забавные наклейки голографических котов смотрятся на багажнике как влитые, Арсений ими любуется с расслабленной улыбкой, восседая на переднем пассажирском сидении, как пан-король — ему за это место под солнцем буквально побороться пришлось, потому что Антон минут двадцать настаивал на задних сидениях: «Ты там и лечь сможешь, и ноги полноценно вытянуть, и, если что, даже отстегнуться, а то вдруг ремень на живот надавит!» Арсений своё место под солнцем, конечно же, отстоял, и ничего, ремень безопасности никуда не давит.       У Антона в последнее время действительно уровень опеки возрос даже не в десятки раз и не в сотни — в тысячи, — и если многое можно объяснить банальным «он волнуется за меня и нашего ребёнка», то некоторые его действия вызывают огромные и нервные вопросы. Неозвученные.       Сегодня утром от Антона не пахло возбуждением. Вернее, флёр-то был, приятный и озоновый, но такой мимолётный и переключающийся на что-то нечитаемое и тревожное, что сердце напугано начинало биться в ответ. Арсений хотел расслабиться и любить друг друга перед поездкой за город, Антон — перемыть всю посуду, проигнорировав посудомойку, и зачем-то проторчать полтора часа в ванной за бритьём и закрытой дверью, Арсению его щетина очень нравится, но если тому так захотелось, тогда… Ладно?       Просто странное какое-то утро, насыщенное дюжиной событий. Тем не менее — жизнь продолжается, бывает всякое. Арсений Антона очень любит и старается не поддаваться влиянию гормонов.       — А у нас больше этих наклеек не осталось? — разбавляя умиротворяющую тишину салона и лёгкую мелодию из плеера своим голосом. — А то Барсик с краю отклеивается, я бы переклеил.       Антон глаза закатывает едва заметно. Он слишком долго воевал с идеей обклеить его любимый Тахо наклейками. Иногда вообще кажется, что он эту машину больше жизни любит.       — Не осталось, но… — всё же выдыхает тихо. — Помнишь, где ты их заказывал? Закажи ещё, — он улыбается, продолжая следить за дорогой. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Не тошнит? Может, остановимся где-то?       Ладонь на колено Антона ложится, гладит мягко голую, неприкрытую шортами, кожу, и Арсений украдкой кондиционер на себя направляет, пользуясь тем, что его личный водитель отвлечён поворотом — идеальное преступление.       — В туалет немножко хочу, воды нахлебался… Но это потерпит… Или не потерпит. Нам ещё далеко ехать?       — Ещё несколько часов, родной. Скоро будет заправка, я бенз залью, а ты сходишь в туалет, — Антон его ладонь своей накрывает, поглаживая. — Потерпишь?       — А «скоро» это через сколько минут? — робкая улыбка трогает губы, Арсений пальцы своими перехватывает, сжимает довольно, слегка щекоча, и взглядом к лицу родному прикипает в молчаливом любовании.       Солнечный свет по гладко выбритым щекам Антона мажет зайчиками, трогает расслабленный контур губ, и Арсений воздух довольно вдыхает — смесь прохлады от кондиционера и любимого запаха. Самого любимого на свете.       И всё же, романтика романтикой, а ноги поджимаются в слабости из-за дающей о себе знать нужды. Арсений бы с надеждой посмотрел в GPS, но Антон у него крутой и деловой, ездит в основном по памяти.       Антон ведёт плечами:       — Примерно десять. Очень сильно хочешь? Может, остановить на обочине? Тут лес вокруг, нет никого, — предлагает он с улыбкой, руку его к губам поднося и целуя тыльную сторону кисти.       — А вдруг какой-нибудь лесник увидит, как я писаю… — бурчание смешливое, для проформы, в туалет хочется просто невыносимо, Арсений чувствует досконально, будто что-то всем весом давит ему на мочевой пузырь — и слово «будто» здесь явно лишнее, — в окно машины поглядывая и высматривая удобное для остановки место.       Как же сильно горят уши от стыда.       — Никто тебя не увидит, зайдём за деревья, я прикрою, — Антон головой качает, останавливая машину на обочине, но не глуша мотор. — Сейчас, — он первым выходит, обходя Тахо, открывая двери Арсению и протягивая руку. — Выходи, принцесса.       Становится ещё более неловко. Ладони так и тянутся к собственному лицу, чтобы горящие скулы остудить, дать себе мгновение перерыва в стремительно разворачивающихся событиях. Антон всегда умел действовать на опережение, не терять ни минуты, каждую уберегая — иногда Арсений за ним не поспевает вообще.       — Да что-то я передумал… я наверное до парковки… До какой парковки, Господи? До заправки подожду… поехали дальше? — чуть ли не пыхтя от мысли, что Антон даже не то, что увидит — услышит, как он сикает! Немыслимо!       — Родной, — Антон смеётся тихо, руки его перехватывая и убирая от лица, — мы вместе столько лет живём. Ты правда думаешь, что я никогда ничего не слышал? Перестань уже, а? Тебе нельзя терпеть. Давай, выходи уже. Мне тебя на руках отнести?       Сердце колотиться начинает как маленький моторчик, Арсений так ошарашивается в момент, что из машины чуть ли не выпадает, не рассчитав высоту и неаккуратно сгибая ногу. Но, благо, Антон всегда страхует.       — Я всегда включаю воду! Как ты мог хоть что-то слышать? Это провокация!       — Господи, горе луковое, — фыркает Антон. — Аккуратнее, пожалуйста. Хороший мой, — он улыбается, целуя в лоб, — ну перестань стесняться. Нам уже давно не по семнадцать лет. Мы женаты, и у нас скоро будет ребёнок. И я люблю тебя очень. Всё хорошо. Ты же хочешь, чтобы я на родах присутствовал, а писать при мне смущаешься, чудо? Пойдём.       — Ты ничего не понимаешь! Это совсем другое! Это ребёнок, а это… не ребёнок! — аргументы заканчиваются быстрее, чем кислород в лёгких, и Арсений сдувается как очень обеспокоенный и грустный воздушный шарик, плетясь за ручку со своим мужем поглубже в подлесок при трассе, чтобы ни один проезжающий не разглядел среди деревьев позор одного бедного Арсения. — А ты уши закроешь? И отвернёшься! У тебя наушники с собой? И телефон.       — Арс, ну хватит, прекращай, — вот теперь Антон совершенно серьёзен. — Что за детский сад, в самом деле? Телефон в машине. Наушники тоже. Писай уже и поехали.       Лицом Арсения можно поджигать жухлую траву, он хмыкает громко и звонко, чтобы Антон на все сто процентов осознал, что он думает о нём в данный момент жизни из-за этого сравнения с детским садом — он вообще-то будущий папа его ребёнка! Он без пяти минут рожениц! Он актёр театра! Он…       Очень хочет в туалет.       Мысленная тирада прекращается в этот же момент, Арсений вздыхает шумно и обеспокоено, зыркнув на Антона с нажимом и вынуждая того всё-таки отвернуться с непроницаемым лицом и тихим хмыком, а потом дальше немного отходит, в заросли, чтобы найти как можно более широкое дерево и наконец-то вжикнуть молнией с облегчённым сопением.       Арсений в раю, где-то на пушистой и прохладной тучке, мурашками покрывается и глаза в экстазе прикрывает довольно, сосредоточенно стараясь не шуметь и попадать сугубо на землю, чтобы не выдать себя совершенно никак. А потом в порядок себя приводит, осоловевшим взглядом посматривая на этот бренный мир.       Его счастье длится недолго. Во-первых, он теряет из виду спину Антона среди множества деревьев, во-вторых, натыкается на огромного и страшного паука, вскрикивая на весь лес высокое и писклявое:       — Антон! — об собственные ноги спотыкаясь и плюхаясь задницей в дикую ежевику.       — Арс! — Антон сзади подбегает через секунду, присаживаясь на корточки рядом. — Господи, ты цел? Ну ты совсем дурак? Головой своей думаешь вообще? Никогда больше не отходи от меня, особенно в лесу! — у него голос вот-вот на крик сорвётся.       — Я в порядке! — противореча своим словам, хочется в плечо родное носом ткнуться с шумным вздохом, в чём Арсений себя и не сдерживает, жаловаться начиная так искренне и возмущённо, будто в силах Антона истребить всю членистоногую колонию на ближайшие километров сто: — Паука увидел страшного…       — Паука он увидел… — Антон отстраняется резко, поднимаясь на ноги и Арсения за собой утягивая, вынуждая встать. — Животом не ударился? Нормально всё?       Это всё гормоны. Это всё долбанные гормоны.       Арсений может повторять это себе по сто раз за день, но уже чувствует, как к горлу подкатывает ком злости и обиды, иррациональный и абсолютно глупый, но тем не менее вполне логичный для его сентиментального сознания.       — Да как я мог им удариться? Я вообще-то на задницу упал, как видишь! И мне было больно, если интересно! Но если не животом, то всё отлично, да? Ну и хорошо! Отпусти, пойдём к машине, — плечами недовольно дёргая в попытке отстраниться и не споткнуться снова.       — Очень хорошо, что было больно! Может хоть так в голове отложится, что надо прекращать вести себя как глупый ребёнок! — шипит Антон, разворачиваясь в сторону трассы и кидая через плечо: — Чё встал? Идём.       — Не разговаривай со мной так, — внутренности холодом обдаёт, пока Арсений шорты отряхивает, чудом не оставив на одежде ежевичные шипы. В груди печёт до ужаса неприятно, будто кто-то поставил сердце на медленный огонь, и Арсений на месте стоять продолжает, не ведясь на это «идём», глаза щуря в непонимании, чем вообще заслужил эту агрессию. Он упал! Он вообще-то ушибся! А в ответ слышит, что поделом? — Я споткнулся. Я просто споткнулся, Антон. Представляешь, так делают люди в любом возрасте, не только «глупые дети».       — Да, хорошо, — Антон даже не оборачивается, продолжая медленно вперёд идти. — Я рад за тебя, Арсений. Рад, что ты взрослый и ответственный, — он всё же притормаживает. — Ну хорошо. Сам дойдёшь тогда, — и снова вперёд уходит быстрым шагом.       В голове шуметь от шока начинает, Арсения уже не просто не шагает следом из-за вредности, просто к земле прирастает в тотальном непонимании, выдыхая короткое и растерянное:       — Что?       — Ты слышал! — бросает Антон через плечо. — Увидимся в машине.       Удивление немного отпускает, всё-таки его пешком не до Майи посылают, как выясняется, а немного ближе — до Тахо.       И всё же подобное отношение уязвляет до зубного скрежета и сильнее распирающей грудную клетку обиды. В животе тянет так неприятно, и Арсений на него, округлившийся не так давно, ладонь кладёт невольно, повторяя облюбованные движения Антона, будто в попытке забыться, обмануть себя и ребёнка, мол, всё хорошо, папа тут, он рядом, успокаивает их обоих.       Антон молчит до самой машины, только дверь пассажирскую открывает привычно, ожидая, когда Арсений догонит. И не смотрит. Даже взгляда не поднимает, чтобы убедиться, что всё хорошо, что Арсений идёт за ним, что он в порядке. Такая грусть в момент где-то в горле горьким комом застревает, и Арсений челюсти сжимает изо всех сил, чтобы не расплакаться сейчас, как правда какой-то неуравновешенный и глупый ребёнок. А он не ребёнок! Он беременный омега! И он упал! А его даже не пожалели…       Глаза на мокром месте оказываются буквально за секунду, и Арсений не моргает, упёрто и стоически не моргает, лишь бы ветер не сформировавшиеся слёзы подсушил и сделал его свободным и независимым. Впереди Антон возле машины маячить продолжает, а посреди пролеска становится всё более неуютно и неприятно.       Арсений сдаётся, уже две руки на живот опуская, поддерживая сам себя, решая, что с Антоном больше не заговорит. Никогда-никогда. Просто молча сядет в машину и приедет в гости к Майе, а там наестся абрикосов и будет целый день лежать в позе эмбриона на гамаке. Даст себе истосковаться вдоволь — всяко лучше стояния среди пауков и муравейников!       Антон его планы рушит ещё на подходе, когда не даёт сесть, преграждая путь и перехватывая рукой за талию. Он вздыхает тяжело и молча на себя тянет, обнимая и шмыгая носом.       — Прости меня, — шепчет тихо. — Прости, я так испугался за вас. Не делай так больше, прошу тебя. Я… я с ума схожу от волнения, Арс…       — Я же не специально… — принципы наотмашь бьют, напоминают, что Арсений, так-то, обещал себе с Антоном не разговаривать! Он надуться пытается, всё-таки всхлипывая тихо и добавляя менее обвиняюще Антона, но более — того проклятого паука: — Я чуть в паутину не вклеился… а ты меня не пожалел…       — Маленький мой, — Антон о шею его носом трётся, чуть крепче к себе прижимая, — я знаю, что ты не специально. Знаю, мой хороший. Я идиот. Я так перепугался, когда ты отошёл от меня. Арс, ну это же лес. Ну нельзя так, — он отстраняется, ладони на лице складывая и глядя в глаза. — Я умоляю тебя, не пугай меня так больше. Понимаю, что ты не хотел, но… Я не знаю, родной, я просто… так за тебя боюсь. За вас двоих. У меня дороже никого нет, ты же знаешь.       Сердце в груди ёкает неприятно, пока Арсений на Антона во все глаза смотрит, внимательно и молчаливо, чувствуя, как заламываются брови от ситуации — они оба молодцы, ничего не скажешь.       — Я же не хрустальный у тебя, помнишь? — шепча на грани слышимости, ласково в отросшие слегка, выбеленные пряди пальцами зарываясь. — Мой любимый… Помнишь? Ну, упал и упал, я уже и забыл… Секунду больно было, а сейчас уже всё хорошо. Я постараюсь аккуратнее… сам испугался.       — Знаю, что не хрустальный, но всё равно не могу перестать волноваться, — Антон улыбается едва заметно. — Я тебя в противоударную плёнку замотаю, пупырчатую такую, понял? — он лбом в его лоб вжимается. — Мой чудик. Как попа? Не болит? Ты точно не ушиб себе ничего? Как там маленький? — руку на живот перекладывая, поглаживая нежно.       Какой же всё-таки нечестный приём — Арсений расслабляется в эту же секунду, размякнет с довольной улыбкой, будто не хотел только что нос этот острый и наглый откусить в ответ на искромётное предложение о плёнке. Солнце припекает приятно в макушку, мимо проезжает на большой скорости какая-то машина, задорно сигналящая им вслед — кому-то явно весело, — а Арсений руку Антона своими поверх накрывает, наконец-то выдыхая свободно и успокоенно:       — Всё в порядке, я просто немного бёдра поцарапал о ежевику. И то не особо сильно, я почти сел в кусты, даже не полноценно грохнулся… Люблю тебя.       — И я тебя, милый, — Антон улыбается, чмокая его в лоб. — Правда, прости меня. Я не должен на тебя срываться, мне очень стыдно.       — Я сначала вообще подумал, что ты предлагаешь мне идти пешком к своей маме… Мой шок был в шоке, — рассказать о своём душевном расстройстве хочется неимоверно, но прилив из-за жары и беременности заставляет недовольно утереть лоб от испарины с коротким: «А давай в машину сядем?»       Антон кивает незамедлительно, помогая ему сесть, закрывает дверь и садится со своей стороны, пристёгивая ремень. Но уезжать он не торопится, оборачиваясь и ловя ладонь Арсения в свою.       — Ну как я мог тебя пешком отправить? Я по лесу-то всю дорогу твои шаги и дыхание слушал… — он целует пальцы на руке, каждый по очереди. — Я больше никогда не буду на тебя ругаться, обещаю. Только не… не уходи от меня… — и глаза прикрывает, будто боится посмотреть на Арсения.       Арсений, в свою очередь, не выдерживает, за нос этот противный указательным и большим пальцем ухватываясь, сжимая несильно, но угрожающе, с неприкрытым интересом посматривая на родинку на самом кончике — хочется её лизнуть просто неимоверно.       — Шастун, я в отношениях с тобой семь лет, из них пять вне брака. Мы уже семнадцать недель ждём ребёнка, которого планировали по времени не меньше. Потому что очень любим друг друга и действительно его хотели. Я уйду от тебя только в соседнюю комнату на несколько дней, если обижусь! Потому что я тебя никому не отдам, вот ещё, ты моё счастье, остальные перебьются! Ты вообще чокнулся? Я тебе нос откушу! — к себе пытаясь притянуть этим же варварским способом. — Невыносимый просто.       Антон всхлипывает тихо — не плачет, просто дышит рвано, притискивая Арсения к себе и тут же садясь прямо.       — Поехали? — улыбаясь уголком губ, спрашивает он.       — Ты должен был сказать: «О нет, не откусывай мой нос, Арсений, любовь моя, ты самый лучший на свете, жизнь без тебя серая и однообразная, я такой у тебя дурак, даже мысль о нашем расставании допускать не должен был, я куплю тебе три кило фисташкового мороженого, моё счастье», — насмешливый, но выжидающий взгляд скрыть просто не выходит. У Антона глаза от влаги блестят, и это одновременно и убивает и воскрешает. Потому что Антон «старой закалки», и Арсений очень редко видит его таким. Как же он его любит.       Антон фыркает тихо, выезжая с обочины, внимательно следя за дорогой. У него лицо такое непроницаемое становится, что пытаться угадать, о чём он думает, просто бесполезно. Поэтому приходится сдаться до лучших времён, дать ему это время, чтобы справился со своей «слабостью». Сколько Арсений подобное ни отрицал и ни говорил, что будет рад его открытости в этом плане, позиция Антона остаётся неизменной. Он альфа, он мужик.       Самый лучший на свете.       — Я люблю тебя. Купим на заправке хот-доги? — довольствуясь спокойным кивком и затихая, поудобнее устраиваясь на сидении.       Кондиционер приятно обдувает немного липкую от жары шею, в машине так умиротворяюще пахнет Антоном и едва уловимо — им самим. Арсений не способен распознать собственные феромоны, но интуитивно знает и чувствует уже давно: их запахи давно перемешались для окружающих. Они семья. И это приятное чувство собственничества уносит куда-то во владения Морфея.       — Арс, — Антон его за плечо слегка треплет, вынуждая вынырнуть из сна. — Родной, просыпайся, мы приехали. Слышишь?       Куда приехали? Зачем приехали?       — М-м? — перед глазами яркая картинка оплетённого плющом забора, Арсений в упор его видит, но вообще не понимает, где находится. Они ведь на заправке остановиться должны были… В голове сонная каша, и он шепчет немного заторможено и грустно: — А мы не останавливались заправляться? Хот-доги…       — Я купил тебе хот-дог, — Антон на заднее сидение кивает. — Ты так спал сладко, не хотел будить. Я заправился, взял тебе поесть и поехал дальше. Но я не думаю, что он тебе нужен. Мама же наверняка кучу всего наготовила.       Зевок в ладонях прячется, разнеженный такой, вынуждающий что-то в челюсти сладко щёлкнуть, от души так, зарождая тревожные мысли о её вправлении — но всё оказывается хорошо, Арсений на сидении потягивается, довольно сглатывая от ударившего в нос запаха, а потом заговорщически смотрит прямо на Антона, одними губами проговоривая неопровержимую истину в последней инстанции:       — Малыш хочет хот-дог… а потом кучу всего, что наготовила мама…       Антон фыркает смешливо, тянется назад и подхватывает небольшой лоток с едой с заправки, протягивает его Арсению и улыбается.       — Приятного аппетита тебе и малышу. Посидишь в машине? Я быстро до магазина сбегаю, — указывает на небольшой ларек на углу частного сектора. — Мама попросила купить молока… и я очень хочу покурить, если ты не против.       Попытка бросить не увенчалась успехом.       Арсений не злился на это ни дня, в конце концов всё время, когда это было действительно важно, Антон держался, и хоть это действительно плохая привычка, сейчас этот выбор остаётся так или иначе за ним. А ещё курит Антон незаконно горячо, свой этот фильтр пальцами крепко прихватывая и накрывая его губами…       Его точно куда-то не туда несёт.       — Только ты потом не заедай ничем, хочу тебя понюхать, — кивая собственным мыслям и важно не собираясь ничего объяснять.       — Арс… — Антон стонет вымученно, выбираясь из машины, и добавляет перед тем, как закрыть двери и уйти: — Скоро вернусь, нюхач. Кушай.       — Купи мне «Сладкий браслет»! — нагоняя в конце кокетливым и просящим голосом, дальнейшее «ноу комментс» затыкая хот-догом, прикинувшись ветошью.       А за городом благодать, птички поют, пахнет полынью, на деревьях из-за забора Майи виднеются спелые яблочные бока.       И жизнь хороша, и жить хорошо.