На этой скале

      Печальный ангела лик

Освещался одной лишь свечой

И был грешен тот человек

Проходящий мимо порой.

Не сумевший зажечь ту свечу,

Что давала надежду и свет,

Не давала пробиться смерчу,

Из боли, пока демон был воспет.

Здесь каждый другого

Считает дураком.

От каждого мирского ожога,

Мчится далече, пусть напролом.

***

      Прошла неделя. Я почти освоился в доме, и уже свободно бродил по дому, периодами заглядывая к Аргонту. Мужчина оказался уютным, но легко подрывался и бежал с места, словно ужаленный, втягивая меня в какие-то странные, но, слава Богу, пока что законные авантюры. Я узнал о его лошади и познакомился с ней чуть ближе — тоже инициатива Ара — и даже смог покормить её сахаром.       Цветик красив, и этого отрицать нельзя. Запоминающийся окрас — и вновь я задумался, почему Горн, в прошлом аристократ, а значит, запоминающаяся личность, всё ещё жив и на свободе. Но всё чаще я стал замечать изменения. Мужчина, после ухода Торна, часто уходил в свои мысли, смотрел в окна, почти не садился за стол. Не в обращении со мной, здесь он менялся до неузнаваемости по щелчку пальца: глаза загорались, он улыбался до ямочек в щеках, чуть повышал голос, когда говорил со мной. В остальное же время…       Он был словно подавлен, и старался чаще пребывать вне собственного дома. Раньше я думал, что нахождение на улице доставляет ему проблем — мошки, люди, холод, ненужные мысли и заботы ни о чем. А сейчас он словно с цепи сорвался: бегал со мной к мастерской, когда мне нужно было смастерить очередную деревянную полочку для растений. Иногда проводил со мной много время в самой лавке, расспрашивая про растения, интересуясь, как мне казалось, абсолютно всем. Он знал, несомненно, много, но вот в травах и в его знаниях о них было серьёзное количество пробелов. Но на нашем общении это никак ощутимо не сказалось: он всё так же был для меня несокрушимо авторитетной личностью, сильной, волевой. За это время нас никто более не посещал, и лично я наслаждался тишиной, которую так редко можно было заметить в моём родном доме. В семьёй я общался письмами: несмотря на отдалённые места, почта здесь работала неплохо, и хороший, быстрый гнедой конь долетал до этой низины за день, а то и за меньшее. Как мне было отрадно видеть, что в доме за меня не слишком волновались, осведомляясь в меру надобности. Сепарация от родных, как я думаю, прошла успешно — конечно, они не были уж с лихвой опекающими, но в любом исходе есть подводные камни, которые я мог не замечать. При этом — неделя — не столь большой срок, что б делать хоть какие то выводы. Они были поспешны и сбивали с толку.       Конечно, я был недоволен некоторыми вещами, которые раньше не замечал — или просто предпочитал не обращать повышенного внимания на эти мелкие особенности. Аргонт очень часто курил, несколько за раз, затягивался сигаретой глубоко, блаженно прикрывая глаза. Я всегда сравнивал это с тем, как цветы при сильном ветре стряхивают пыльцу, фактически вытряхивая из себя жизнь. Так и с белыми, плотными клубами дыма Горн выдыхал из себя сердцебиение. Иногда он запрокидывал голову вверх, складывая губы в форме буквы «а», и выдыхал коротко, облаками рассеивая над головой наивно парящую в этой дымке смерть. Он никогда не курил при мне: старался затянуться, пока я не видел. Выходил на улицу, в другие комнаты, и если я замечал — выкидывал, даже если конец только-только начинал тлеть оранжевым огоньком. Но я видел каждое, пусть маленькое движение пальцев, когда он доставал портсигар, думая, что я занят, стучал пару раз адской палочкой по металлу, что-то быстро стряхивая с неё. Это было привычкой бедняков: дешевое курево всегда было в каких-то ошмётках листьев, неопрятно развернутое, и вообще — просто ужасно выглядело. Я видел подобное у сестры, но быстро намекнул о вредности таких занятий, и после ловил её, пока не отучил. Эх, дорогая сестрёнка... Движения были привычные, отточенные до безобразия, и я делал выводы. Постепенно приходил к пусть незначительной, даже скорее неважной разгадке части его жизни: он не всегда был богат, даже учитывая его происхождение и аристократические условия жизни. Многие уж привычки отсылали к тому ошеломляющему меня факту, что как минимум три года Горн был беднее, чем я сейчас. Это пугало и завораживало, заставляя глушить внутри режущее чувство. Я желал задать вопросы, но понимал, что это не слишком этично… Тем паче, Ар был скрытным, а я не был ему настолько близок, что б лечь под бок и невзначай вскрыть душу ножом. Но как же он курит, с какой невероятной грацией и почётом к этому делу он проворачивает каждый раз пояс белоснежной — или наоборот, черной, как сама ночь, рубашки, доставая оттуда портсигар.       Он, кстати, заслуживал отельного внимания. Весь корпус был сделан из увесистого металла, но отполированного столь тонко, с особым изяществом, что поднесли ли вы к нему своё лицо или предмет, несомненно сможете углядеть его в отражении, и не только подметить общие черты и силуэт, но при особом желании можно использовать эту вещь как зеркало. Но эта правильность полировки — несомненно, автор вещицы был очень толков — распространялась лишь на заднюю стенку, и боковой каркас. Передний корпус же удивлял обилием деталей: если провести пальцем, то сразу натыкаешься на множество бугорков. Ни одной вмятины или царапины — здесь мне зачастую приходилось гадать, был ли то владелец в особенности аккуратен, или же на металл был нанесён особый состав. Но больше поражало воображение художника, создавшего целую уникальную в своём роде миниатюру. Да и не только изображение удивляло и радовало глаз: сама техника нанесения оставляла вопросы насчёт мастерства автора. Я не мог знать, сколько драгоценного времени было потрачено, и сколько материалов и слёз было растрачено и пролито впустую, но догадывался, что количество явно превышало норму. В работе не было бесполезных красок — лишь гордый металл. Золотые руки и годы мастерства, молодой практичный ум и беспощадные тренировки! Вот, что позволяло мне и Горну лицезреть этот шедевр на металле.       В самом верхнем углу был изображён цветок лотоса, прорисованный детально до последнего лепестка, и даже пыльца была выбита и нанесена отдельными крупинками. Меня всегда это интересовало, и я мог лишь восхищаться каждым отдельно выбитым лепестком. А когда я заметил детально сделанную мушку на одном лепестке, Аргонт мог наблюдать, как я скачу по комнате, радостно визжа. В левом же верхнем уголке был расположен ангел, словно сошедший с величественных картин времён Провидения.       Он был именно, совершенно таким, как его могли изобразить неискушенные Церковью художники: чуть пухлый, схожий внешне с младенцем, и передававший невинность всем своим светлым ликом и милым сердцу образом. В ручках он не держал ничего, кроме тернового венца, который, верно, протыкал шипами греха нежную, наверняка светлую кожу. Поражало, как проработаны волосы на голове, уложенные будто лучшим небесным цирюльником, перья на крыльях, острые, как ножи. Набедренная повязка, кажется, что каждая складка холщовой ткани была тоже выбита тонкими играми и лёгкими пальцами мастера.       Но, конечно, привлекала внимание и самая центральная композиция: тема смерти проскальзывала в ней особенно ярко, как и в каждом уголке дома Горна, как и в нём самом. Она была его лейтмотивом, вселенной, и даже самым главным — жизнью. Как бы страшно не могло звучать подобное, какой бы ересью не нарекали это высказывание короли, живущие в смиренной радости и вынужденном покое, Смерть была для него вовсе не концом, а началом чего то извращённого, страшного, но при этом таким пугающе святым.       Не жизни, нет… Скорее жалким её продолжением, которое он смог сделать поистине незабываемым событием для того, кто осмелился зайти в его покои. Эта игра оставляла горький, грязный, до першения в сухом горле жадный вкус, перекатывающийся на языке, как и во взгляде, уродливыми цветами. Он не мог гордиться тем, что делает, да и не старался быть горд, постоянно вынашивая потрескавшуюся маску, но не своё болящее и верно сочащееся ядом нутро. Он с поразительной лёгкостью мог оценить жизнь в звоне монет, оборачивая их горку в свою защиту, и делал это. Не отказывался от дел в самых труднодоступных местах, а в опасных передрягах умудрялся выходить живым.       Он не был святым, и сам Сатана был бы не рад видеть его в своём логове, а если и рад — то лишь за тем, что б уступить ему свой трон. Я не мог обелить его поступков и не в силах был стереть его прошлое, но хотел быть рядом. Пусть даже и чуть пугливо вздрагивал, когда мог вспомнить и знал, что по утрам меня со всей аккуратностью обнимает хладнокровный убийца, и он же хвалит мой завтрак, умилительно строя глаза, прося сесть с ним. Хотя мог переломить мою шею за пару движений, запугать, насильно заставить поверить в свою безопасность, а после перерезать аорту.       Да, я совершенно забыл. Композиция в центре! Большой и величественный трон, на котором, словно бы в шутку, как память о чём то слишком трагичном для того, что б вспоминать, был распят… человек ли? Но вот его рога, что браво красуются на увенчанной массивной короной голове, говорят об обратном. Насмешка ли то над королём или власть имущих? Или насмешка над самим Люцифером? Несомненно, смел тот, кто согласился выбить столь нелицеприятный, опасный рисунок. В мельчайших деталях рассмотреть я пытался под увеличительным стеклом, как по его рукам, выведенным за трон, стекают капли металлической крови. На правой руке была видна даже кисть, увенчанная то ли багровыми — в моём, естественно, представлении, струйками, то ли проступившими от невыразимой боли венами.       Лицо несчастного — дьявола ли? — было по истине страшно, и лишь я, кажется, видел портретное сходство с королём. Приоткрытый рот, закрытые глаза, впалые щеки, острые скулы, выраженные синяки под опущенными вниз ресницами, на потеху судьбе. Казалось, что через мгновение он поднимет голову, упавшую в бессилии на худую грудь, и закричит о своей мучительной доле, о своей упрямой правоте, погибая как мученик. Как же смел тот художник, каков!       Но как только взгляд пытливого зрителя отрывался от распятого демона — я хотел называть его так — тут же натыкался на величественный трон. Явно сделанный лучшими мастерами, он был в насмешливом параде: черезчур гротескный, преувеличенно сверкающий, с множеством странных резных завитушек, что так разительно не вписывается в общую картину. Как непривычно среди выверенной, как кажется, до микрона, гармоничной картины наблюдать подобный яростный беспредел! И корона, что болтается на рогах, сделана под стать этому огромному смертному месту:, вся в лоске и блеске, даже через серебристый металл сверкает ненужными, бесполезными камнями.       Жуткое зрелище, но оно приковывает взгляд. В первый раз я не смог оторвать глаз, блуждая от гравюры до выделки, от изящных линий до грубой, острой огранки. Фантастика. В самом низу была разбросанна словно смятая в комок Вселенная; тысячи звёзд были отделаны, а поверх, чуть изгибаясь, ледала надпись на северном наречии: смерть сокрыта здесь.       И ни единого более изображения или намека, ничего. Лишь позже до меня дошло: сигареты — смерть. Этот дом, Аргонт, мир, который меня окружает, абсолютно все умрёт и может принести смерть мне. В ту ночь, когда на небе столь ярко светили далёкие, вечные в своём ярком пламени звёзды, и взрывались кометы, а Луна горела ярким костром, передавая все оттенки жёлтого и оранжевого, я впервые услышал шёпот собственного разума, внутреннего голоса. Там билась лишь одна мысль: и это всё — твоё. Я не знал, каким великим чудом и свершением смог уснуть.       Горн мрачнел, когда оставался один, и какие-то думы снедали его с каждым днём. И однажды, перед самым открытием лавки, он пришёл ко мне. Закутан в плащ, он явно готовился отойти в дорогу… Но куда? Слишком красив, если это можно так назвать. Лицо скрыто за лёгким слоем пудры, а белоснежные волосы разделены на две части и разбросаны по плечам. Парика и «боевой раскраски» я не наблюдал. Занятно! Конечно, раны уже не столь беспокоили его, но меня напрягал тот факт, что он всё же морщился, когда ходил, или пытался достать вещи с полок. Всё переставало иметь значение, пока я думал о безопасности — своего… Друга.       —Лили, у меня будет просьба. Позже я расскажу детали, но не сейчас — это несколько опасно. Ты мог бы собрать свой первый букет здесь для меня? Как раз, помогу с началом дела и разрекламирую всем в округе, — мужчина тепло улыбнулся, и я, кажется, впервые заметил, как появляются чуть видимые трещинки у него на губах, и ямочки на щеках. Как мило! — Я хотел бы заложить в него особый смысл.       Я кивнул, уже раздумывая, что могло послужить поводом для букета, и какое послание может быть сокрыто в нём.       —Оповестить о предательстве. Скором и возможном со стороны, хэм, приближённых. Как ты смотришь на это? Есть что-то подобное в цветах? — я с удивлением отметил, что Горн прячет глаза. Что-то здесь нечисто. И ведь не признаётся же, гад! Но я решил проверить его слова позже, а пока просто выполнить его просьбу — и свой первый заказ. —Да, найдётся. Подождёшь пару минут? — увидев утвердительный кивок, я принялся искать цветы. Для начала — гортензия. Бессердечие, бездушие. Жёлтая лилия — ложь, выраженная особенно ярко. Обязательно нужно включить в букет ноготки — жестокость. И, наконец, венец этого издевательство над вкусом — багрянник, что и означает самое яркое, самоё отчётливое: преданный. —Ар, поглядишь? — он встрепенулся, хотя до этого просто наблюдал за моими действиями. —Да конечно. И что у тебя тут вышло? Выглядит… — неловкий кашель долетел до моих ушей. —Необычно. Смотри: Жестокая ложь, бессердечное предательство. Я думаю над тем, что б добавить пижму. —Ты явно забываешь, что разговариваешь с неучем. Что она означает, Лили? — смех робко и тем не менее явно проклёвывался сквозь дрожащий, как мне казалось, голос, и улыбка тронула мои губы. Как же сладко… —Я объявляю тебе войну, ну, или же, вам скоро будет объявлена война. Можно составить отдельный букет из неё, и хм, дай-ка мне поразмыслить секунду… Из пижмы и смолосемянника. Это будет фальшь. Как будто бы должно и смотреться достаточно гармонично, не думаешь? —Я в тебе абсолютно уверен. Он во мне… Абсолютно уверен?       Где то в голове забился в агонии мозг. Доверяет, хотя идёт на что-то ему самому не слишком понятное, не ясное по сути своей. Уверен в том, что я не сделаю хуже, а донесу через своё ремесло информацию, так, как именно нужно ему. Вложил ли он смысл в эти слова? Я лишь мог гадать, и робко надеяться, что это действительно будет стоить того. Чего? Колотящегося ли сердца, что выпрыгнет из груди, или расширившихся зрачков в преддверии подобной фразы? Надежда умирает последней, но было ли сейчас что-то живо во мне? Я был для него — другом, сожителем, и за то время, что я знал Горна, это так много значило для этого мужчины в чёрном плаще. Но просто ли так я существовал рядом? Он так и не позволил мне вернуть тот самый, с гербом. Почему? Был ли смысл в этом? Но что, если я не ошибался, и не вёлся на глупую, брошенную с лёгкой руки фразу, а видел обнажённую правду — голую искренность? —Лили? Я сказал что-то не так? Я подумал о том, что могу проговорить подобное вслух, и, наверно, был не прав… — он поник, и звон осколков сердца во тьме лавки я смог услышать так ясно, будто рядом со мной разбился вдребезги тонкий, хрустально-мраморный дворец.       Не осознавая, что я творю, но ведомый чистыми мыслями и порывами, я обнял его через прилавок, вставая на носочки. Так и застыл, с оборванным собственным сердцем, мыслями в шторме и звоном в ушах. О боже… Разве бывает вот так?

***

      Он молчал. Молчал, растерянно бегая по столу глазами, своими очами столь милого цвета. И в этих сомкнутых губах я видел свою погибель. Топить горе в горьких, но столь бархатных сигарах вновь, и тяжестью на сердце ронять на пол портсигар. А я, дурак, терялся, словно мальчишка в подворотне, которого няня застала за распитием дешёвого алкоголя. Зачем лишь я позволил словам, что вертелись на языке который день, сорваться с моих уст?       Понял ли он, что это было больше, чем будничная фраза, и если нет, то вырву я грешный свой язык! Годятся ли мои жалкие, полные абсурда оправдания? О, Пресвятая Богородица! Но может ли случиться, что он всё принял, так, как задумывалось то мною? Пока я думал, и собирался уже сбегать, всё снова стало на места: Лилиар обнял меня, так нежно и трепетно… Так мило, пытаясь дотянуться через чёртову стойку. Даже, если он видел лишь десятую часть моих порывов… Что за нервная дрожь в моих пальцах? Да я сам, словно оголённый, трепещущий нерв! Белая нить. Впрочем, не оттолкнул. Как тепло и сладко!

***

      Здание, что открывалось в закатных лучах солнца, в оранжево-красных, фиолетовых и жёлтых бликах уходящего в ночь солнца. Оформленное в устоявшемся готическом стиле, тем не менее доставляющее глазу отрадное наслаждение средь безвкусных домов богачей — не всех, разумеется, оно обжигало величием. Это можно было назвать лишь монументальным, парадным дворцом. Здесь не было чертог, обитых сусальным золотом, огромных, поражающих размерами полотен с портретами и прочего, ненужного барахла. Здесь, несмотря на устоявшийся стиль готики, проглядывались черты романтизма. И пусть богатое изящество, стремление шпилей вверх и богатое, декоративное убранство поражало глаз, всё выполнялось из крепких, надёжных, и не слишком дорогих материалов. По всей площади не найти дорогих сплавов, самоцветов иль мрамора. Витражные окна, покрытые мозаикой из цветных стенок и стёкол — основная роскошь этого, как могло казаться, печального здания. Множество колонн, башенок, увенчанных и обрамлённых словно выточенным из дражайшего мрамора волнами. Честь и почет возлагался тому человеческому гению, что смог спроектировать подобное. Звёздчатые своды, будто пологи храма… Потолки удивляют даже искушённого творца ювелирно выполненными нервюрами сотовых, веерообразных форм различных вариантов. Внутренне же убранство было несколько простым, восхищая первых своих посетителей резным камнем, углублениями в форме клевера, и такими же волнами. Замысловатый узор… И насколько прекрасен в своём пламенном очаровании! Трогательная, как кажется, хрупкость этих сомкнутых стен, что не проломить даже осадным брёвнам, тупым или заточенным лучшими оружейными мастерами. Мистическая привлекательность этого фасада совершенно не терялась внутри, обрамляясь потёкшим воском свечей и подтопленным камином, добавляя мистике уюта. Словно сейчас маленький холст бывшего почившего короля на стене заговорит с тобой о погоде, добавляя в бокал вина совсем немного призрачных душ — распробовать вкус, и предложит вкусить добровольно отданных замороженных девичьих слёз. Поведёт беседу о завораживающнй, выбивающей их под ног землю гибельной красе этих мест. Чёрный так великолепно переходит в тёмный, кремовый, изредка приправленный голубым. Туманный лик омрачится вашими словами о грамотеях, что не могут правильно написать приветственное слово, и тут же разгладит морщины старый монарх, слушая, каково сейчас в стране. Горделивая осанка поднимется выше к небу — как само это здание — и воспылает уверенностью в сыне.       Толпа. Ревущая, серая толпа без малейших признаков морали и смысла жизни — так ведь? А ежели он и есть, то что? Деньги и власть, постройка очередных поместий, сплошной мир без единого черного пятна и не снявших с себя вовремя отвратительных розовых очков. Их одежда пестрит украшениями и живыми, ни в чём не повинными цветами, не соблюдая дресс-код. Так сильно выделяется золото, серебро и миллиарды раскрашенных природой камушков в этом параде. Чёрная одежда — покрытая рюшами, обязательно! — и такое безвкусное золото. Их пальцы, молодых кавалеров и дам, им, верно, под стать, унизаны дорогими перстнями… Или же то безделица, покрашенный в золото металл, пустое и никчёмное бахвальство деньгами родителей? Их ярые крики и звон бокалов почти не напрягают истерзанный другими по природе криками и молитвами слух, зов бедняков, — пусть и лишь малой их оставшейся части, — стоит в них слишком явно. Лишь королевская чета так ярко смотрится на этом фоне: не столь пышные платья, но со вкусом и без лишнего фарса: их уважали, пусть и не все их любили. Слишком много хорошего те сделали для страны, что б недооценивать эту семью. Чёрный жемчуг! Как же красиво, невообразимо, вписывается в образы.       Статный, что самое интересное — многим не знаком, мужчина в белоснежном плаще, чуть опираясь на резную трость, прошёл в середину зала, совершенно не скрываясь, и не стесняясь подобной, высказанной в лицо прочей аристократии дерзости. Он идёт, выпрямляя спину, словно в неё вставили кол. Каблуки отщёлкивают незамысловатый ритм лёгких шагов. Он не опоздал — да вот незадача: поздновато прибыл для своего чина. Трепыхается ли его сердце хоть на секунду? Неизвестно. Впрочем — неизвестный господин прямо следует сквозь толпу и охрану, и мигом склоняется в лишь им известном шутливом поклоне перед другим аристократом, что смотрит высокомерно, скривив губы, отвратительно прямо — сквозь одежду, сминая кожу, вытягивая по-тихому кости. Ну как, в тишине всё так и заведено: под аккомпанемент рояля и адского крика. —Рад видеть вас, господин Гесс. Очень рад, что вы почтили наше собрание визитом. Не расскажете нам, что за очаровательный букет?

***

      Торн мгновенно выцепил взглядом статную фигуру с белыми, длинными волосами в пучке. «Элегантен и жесток… Ничего не обычного», — спутанные мысли вертелись вокруг столь заметного появления подопечного, и своего, как казалось, клоунского одеяния. Обругав его за привлечение внимание, он не двинулся с места, ожидая. Маска наигранного презрения давит на мимические морщинки, но он продолжает высоко держать подбородок, не высказывая ничем своих недовольств, и произносит обыденный, почти стандартный вопрос на подобных торжествах. Горн распрямился, улыбаясь слишком уж слащаво — и поэтому столь привлекательно для других — и поспешил дать подобающий по их статусам ответ. —Рад занять ваше внимание, господин Скранас. Меня пригласили… Кажется, кто-то из совета. Решил преподнести знак уважения принцессе… И королеве.       Короткий до безобразия кивок, и Горн выдыхает, обещая припомнить за столь пристальный взгляд нескольким дамам, что, видно, успели положить на него свой любопытный взгляд. Музыка, наконец, остановилась, давая волю ползучим, словно змеям, слухам и домыслам. Аргонт же уверенным шагом шёл к трону, и к стулу, расписанному птичками, на которых, не особо заботясь о макияже, сидели высочайшие особы — мать с дочерью, болтая о насущном. Какие милые, но сколько взглядов обращено на них из всех углов. —Здравствуйте, Ваше благородное Величество, Виктория. — кажется, ни разу он не смог не отметить про себя, какое же символичное имя было дано этому цветку. Победа — и она вела людей за собой, час за часом доказывая, что достойна престола. Не меньше, чем покойный муж-тиран. Не больше, чем брат на престоле. И воркуя то с дочерью, то фаворитом, которому сама надела годами ранее брачное кольцо, любовалась дворцом и братом. Спокойное время наступает… Но наступит ли? Женщина прищурилась, чуть сморщивая лоб, мучительно пытаясь вспомнить знакомое лицо. Но откуда он ей может быть знаком? Думай же, Виктория! —Гесс? Приветствую. Вы не появлялись у нас долгое время, хоть и выполняете всё исправно. Что, в таком случае, привело вас сюда сегодня? —Меня редко приглашают, но в этот раз удостоили подобной чести. Могу ли удостоить вашу очаровательную женскую компанию букетами?       Кивок, чуть прикрытые глаза, взмах таких же тёмных ресниц — и во всём этом невинном жесте сквозит небрежная грация. И чёрный локон выбивается из причёски, падая на глаза. Мужчина вздыхает, бросая взгляд на пассию королевы, но тот машет рукой, чуть улыбается краешком губ, посмеивается и чуть ли не берёт жену за руку, мягко касаясь. Как можно не любить тех, кто буквально обожает… вот так? Невозможно. И в каждом лёгком жесте всё читать можно, как книгу открытую, как пару слов, оброненных в тихом лесу, что эхом разносит ветер по полям, долетая до самых тёмных закоулков. —У вас подозрительная тяга к цветам, Ричард. Но… — она осекается, принимая букет из рук коленопреклонённого Аргонта, оценивая внешний вид. — И всегда эти собрания трав замысловаты и странны… Привлекают. А запах каков! Дорогой!       Сердце, несомненно, колотится, как после марафона в несколько километров. Разгадает ли? И Горну подносят первый бокал крепкого, пьянящего вина, что так отдаёт вкусом клубники и темнеет при всплесках бокала. Словно соткана эта жидкость из десятка закатов на крыше этого дворца... Он пьёт, и уходит в толпу. Всё что сделано - не зря. Большего Аргонт не в силах сотворить.

***

      —Налакался, собака драная! - Торнорар наблюдал занимательную картину: Горн сидел в углу зала, не трогаемый никем, притягивая к себе паренька с подносом и непочатой ещё бутылкой, забирая её и отправляя того взмахом руки дальше по своим делам. —Пассии твоей рассказать, не нарадуется алкоголику! Кивнув девушкам, что доверчиво облепили его, слушая залихватские истории и шутки, он подошёл к Ару, цепляя того с силой за плечо. Приподнимая, как щенка, но с толикой уважения - не навлечь подозрений - и не прикладывая почти никаких усилий, он шёпотом, выдыхая с сдерживаемой яростью, опёр буквально недвижимое тело - словно подвижная кукла, ей богу, - на стену. —Сколько ты выпил? - он произнёс, разделяя слова, проговаривая сквозь сжатые слова. Поняв, что ответа не получит, Торн, приобнимая того за талию и положа руку на плечо - но так оно казалось лишь со стороны не слишком наблюдательной толпы, на самом же деле рука вписалась в бок до красных следов, а на плече сжала до хруста костей. Выводя того на воздух, Торн кликнул лакея. —Приготовь карету. Отвези нас... На границу этого региона. Дальше сами. Порасторопнее! Аргонт подавал смутные признаки неудобства, и через минут пять удалось выяснить, что сегодня мужчина без лошади. Каких богов благодарить?! Дорога была изнуряющей, и на границе Торн взял лошадь, довозя того до дома, и передавая в руки Лилиара, прозрачно обещая - точнее, жирно намекая, что взбучку он устроит Горну на днях. На кухне, после нескольких стаканов воды в лицо и внутрь, Аргонт приходил в себя. Он попросил парня сесть, опираясь на руки, а позже резко начиная дрвольно связно говорить.       —Знаешь, Лили, есть легенда о скалах. Верно, ты никогда не слышал её ранее. Она гласит, что где-то глубоко под землёй, в далёкой стране есть город. Представляешь? Целый город! — Мужчина остановился, хватаясь рукой за подлокотник. — Он спрятан за каменными, монолитными вратами. В нем живут волны и скалы, в гармонии и покое, и ничто не колеблет вечные скалы, и всегда нежно ластятся к их подножию волны. Лишь покой, и ничто их не тревожит… словно смерть. — Парень поёжился, будто бы от холода, и с опаской во взгляде посматривал на Аргонта. — Скалы напитывают их воды минералами и питают их, а волны дарят вечным упокоение. Такой вот идеальный симбиоз… Но как это бывает, всегда в историях есть те, кто шли против порядка, который устанавливался веками. Любили ли подобных? Да никогда, ни в одном из миров! Скала влюбилась в волну, отдав ей предпочтение средь всех. Позволяла ей биться о своё подножье сильнее, чем остальным. Терпела еле слышную боль сквозь гранитное сердце…       И однажды волна сама пришла к ней сквозь море, пытаясь внушить, что это неверно, неправильно, и невозможно им быть вместе лишь потому, что такого никогда не было. Но камень устоял против таких речей, не сдался. Лишь одна часть откололась от него, маленький камушек, и волна унесла его с собой. Она металась ночами, не решаясь прийти вновь, но делать было нечего: рассказать о чувствах скалы к своей персоне она не могла. Порождением тьмы был бы этот проклятый союз.       Но скала не сдавалась, пытаясь разглядеть в волнах свою — ставшую родной через боль. Она рассказала другим… И нашлись те, кто оказал ей поддержку, те древнейшие, что были сильнее. Они не стали осуждать, а решили помочь. Но видишь ли… То к людям применимо не стало.       И в один день, когда та, заветная волна вновь пришла к подножию скал, её встретила пустошь на месте возлюбленной. Вой, что раздался из молчаливого морского мрака, был слышен даже в мире богов… — Горн вздохнул, делая неопределённый взмах рукой в воздухе, словно рисуя очертания непокорных никому, одиноких волн. — Какой мрак опустился в тот день на море, сколько могло погибнуть невинных… И древние решили сказать ей, что создали мираж, что бы понять: а нужен ли всё же воде камень? И получив желаемый ответ, они открыли волне правду: скала проявилась на свет. Но что то в ней разительно поменялось… В глубине, почти у самого подножия, была выдолблена пещера-колыбель для её волны. Какой ад прошла она, что б быть с тем, кого полюбила? Не узнать. И говорят, что так появился первый человек — с каменным сердцем, но доброй душой. Вода и скала бились в своём новообретённом счастье, и точила волна камень долгие годы. Стал почитаем подобный союз. Так получался почти идеальный человек. Люди выходили в мир, являя миру привычный облик. И воды, и скалы вкладывали в это свои силы и материалы. И когда я слушал эту легенду, я поневоле задумался о тебе: сколько же веков ушло, что б создать тебя?       Лунный свет стоял подле деревьев косыми, длинными тесинами, в которых, волшебно изменяясь, плыли космы болотных испарений. Как видно это через окна... Горн замолкает, лишь чуть касаясь руки юноши, замершего, как мраморное изваяние, напротив. Сгорблена спина, и лишь ресницы выдают живого. Такая тихая, мягкая, глубокая ночь... Почти светлая. И лишь огонёк свечи. Он не отшатывается в ужасе, не бежит, но каменеет, упрямо смотря мимо, не встречаясь с напряжённо просящим взглядом. Что он увидит там нового? Повторятся ли история? Но пальцы, уже холодные в ожидании и нагрянувшем страхе, сжимают висящий на поясе кинжал. Яд течёт по венам, пробираясь к самому сердцу, но и Аргонт не двигается, застыв под стать. Отводит глаза и тихо выходит, с глазами, уставленными в пол. Не за что, Лилиар!

***

      —Достойна ли счастья сломанная кукла, а? Скажи мнение своё, давай! Разбей всё в пух и прах… — Мужчина плачет, слёзы, горькие, словно дёготь и хрустальные, как чистая родниковая вода, застывают в потемневших от бессильной злобы и боли в неприглядных, красных, опухших очах. Он шатается, ему так холодно, будто бы и не было ничего до этого дня. Ангельская статуэтка летит в стену, и он хватается за собственное горло, грозясь переломить хрупкие кости, сдирая мелкие кусочки кожи, да так, что выступают капли багряной, и блестящей до страха крови. Он мечется, словно загнанный зверь, крича и ударяя кулаком в собственное отражение. Зеркало рассыпается на тысячи непохожих на себя осколков и он раскачивается из стороны в сторону, ненавидя каждое в себе проклятое движение. —Да, лучше б тебе было, если б я сдох, да?! Как же отчётливо в тишине звучит этот выкрик потерявшего жизнь давным давно человека, что принял участь свою, решив, что лишит жизни других.       К кому он обращается? Зачем заносит руку на неподвластное дерево вновь? Рассекает костяшки, кричит, кричит, срывается в пропасть, высказывает что-то неясное, рвётся пополам его душа вместе с написанными на бумаге стихами, что разрывают пальцы. Зачем? Не знает он сам, задавая себе риторические вопросы, они сыпятся на мужчину из рога изобилия. И снова разбивается статуэтка, как разбиваются последние устои и принципы в хрупком сердце и чуть более сильном разуме. Злостью горят глаза, в отвращении сжимаются фаланги повреждённых пальцев в кулак. Пистолет легко извлекается из-за пояса, и не дрогнет рука, направляющая его на портрет матери. Той, что отказалась от него, за никчёмную ошибку. Он видит, как пуля, застревая в бездушном дереве - в нём ли? Он же тоже - без души... - чертит ровный круг в маленьком холсте. Не попал, ведь рука свела прицел в сторону в последний момент. Чуть пожелтевший холст - вот где чертится снарядом ровный кружок. Он оседает на пол. Нет более ничего - сил тоже. Вспышка оставила после себя лишь пустоту, неизгладимое чувство грязи и першения в горле. Вот как он закончит, оказывается. Совершенно один, грязный. Не нужный. И горячие, но уже просто отчаянные слёзы текут вниз, создавая дорожки на и так размазанной пудре. Жалок.

А в дверь настойчиво стучат.