На этой скале

      С твоей улыбкой. Я бы всё за неё отдал, ты бы знал… после того вечера я никак более не пытался его коснуться, и на моё счастье — Лилиар тоже не стал вести себя иначе. Я до сих пор раздумывал: простое ли это влечение, или влюблённость? Ответа, к сожалению, не находилось. Тело, совершенное, словно из мрамора выточенное и высеченное золотом песка опытным скульптором, меня влекло. Но характер — словно в нём всегда пели ангелы, как в святой церкви, меня так же привлекал. Были, конечно, и минусы — они меркли на фоне достоинств. Я не был идиотом, что б возносить парня до небес… а так хотелось.       Ричард пару раз наведывался к нам, справлялся о лавке, а позже вёл со мной долгие беседы. Сначала мы начинали о делах: я показательно зевал, мне было слишком не интересно обсуждать то, чем я и так занимался. Мне это претило, отторгало всем существом. И мы быстро сворачивали на опасную, острую, кривую дорожку ржавого ножа. Он заговаривал о Лили.       Мне не нравилась его увлечённость тем, что я чувствовал по отношению к своему, по факту, подопечному, но одновременно я был и благодарен: некоторые сомнения — например, насколько я противен парню — Ричарду, хоть и с трудом, удалось развеять. Не сразу, но он скрупулёзно конспектировал развитие нашей дружбы… Как Лили относится ко мне. Как восхищается домом, стилем и оформлением, как гладит Цветика и волнуется, не слишком ли долго я пропадаю за бумажной работой. Он видит во мне не только спонсора… Хотя, в первые недели я точно не отказался бы. Сейчас, мне, алчному и плохому — Лилиар бы рассмеялся, клянусь — хотелось большего. В свои выходные в лавке старается что-то сготовить, принимает мою помощь с шутками и благодарностью. Значит, всё же не противен?       На то утро — когда моя голова раскалывалась на тысячу кусочков, а тело было ватным, словно распрелый камыш, я пробрался на кухню, заваривая травы, что пил в юности, когда мог выпивать с несколько недель кряду. Ужасное, веселое и трагичное время. Предпочёл никогда бы его не вспоминать… Так, о чае. Лили пришёл следом: я извинился, что разбудил его, но он, коротко улыбнувшись, поставил передо мной тёплую воду и спрессованные кубики — в них была перетолчённые и перетёртые травы и антибиотик. Убирали симптомы отравления и прочего на ура. Так благодарен ему я ещё никогда не был.       Честно, я ждал хоть чего-то: просьб объясниться, укоряющих взглядов и слов, презрения, возможно — что он начнёт видеть во мне жалкого алкоголика… И не важно, что это первый раз за несколько лет. Ему то об этом почём знать? Но не последовало ничего, кроме просьбы «больше так не делать». Искусство, что досталось мне в друзья по счастливой случайности. Спасибо… Боже!       Лилиар выглядел счастливым, хоть и уставшим: моя посильная помощь точно пригождалась. По мере возможностей, правда. Лавка не была ему в тягость, но и полной отрадой тоже не было. Квалифицированный — оказывается! — травник и фармацевт стал почти местной знаменитостью, а какой-то мужчина, слывший бардом, даже признал его, желая дольше остаться здесь и здравствовать. Когда он только успел познакомиться с местными? Неужели… Я так сильно не вижу его жизни? Контроль за людьми я считал отвратительным. Но не думает ли Лили, что мне всё равно? Слишком много вопросов, которые пока что я вынужден оставить без ответа. Ведь если я начну задавать их, как люблю, выспрашивать и вытягивать слова клещами, вытаскивая всю подноготную, он точно от меня отвернётся.       Кроме душевных переживаний, меня терзали ещё и насущные: что же происходит в королевстве? Приграничье последние годы молчало, бунтов не было… С чего бы Торнорар так решил? Беспокойство, правда, уменьшалось с каждым днём: из столицы ни вестей, ни срочных писем. Наверно, успокоился этот таинственный Наталь. Или Рафаэль — плевать, кто он там. С того злополучного бала прошла неделя — и наступило благодатное, субботнее утро. В этот день лавка, по общепризнанному собранию, закрывалась, и только вечером, около шести, мы приходили туда на два-три часа: немного прибраться, и, если вдруг, кому-то срочно понадобятся травы, продать. Я открыл глаза, на удивление, тяжело, как будто на груди была гиря весом в несколько тонн. Каким же удивлением было обнаружить даже не забежавшего случайно в дом кота, — а их тут водилось предостаточно — а тарелку с нарезанными яблоками, кофе на двоих и чем-то безумно ароматным, точно ванильным и печёным. —Доброе утро, Аргонт.

***

      Дни тянулись не то что бы легко, но зато достаточно быстро. Третьего дня, я, конечно, испугался, когда Торн притащил бесчувственное — как позже оказалось, не совсем — тело к порогу нашего дома. Жаль его — но можно понять. Единственное, что действительно напугало до дрожи в коленях, так это пламенный рассказ о волнах и скалах. А позже, после того, как я начал всерьёз задумываться о смысле, тяжелая походка, словно бы всхлип и ещё позже — неясный грохот. Утром я ничего не нашёл, и решил просто замять этот момент, не вгоняя Ара в неловкость — тем паче, он и так ходил, как пришибленный. Всю неделю я принимал людей, отдавал завернутые в бумагу травы, цветы, пузырьки, отвары и прочие интересные для изучения штуки. Не думал, что буду выслушивать столько благодарностей… Приятно.       Утром, ни свет ни заря, выходного денёчка мне словно жалом в спину ткнули, захотелось носиться по дому и вертеться, как юла. В таком, собственно, настроении я пришёл к идее завтрака вдвоём. Даже романтичненько — ну, а что? Горн красив, умён, заботлив и интересен. Так, о чём я. Яблоки в печь и присыпать корицей, быстрое тесто и вмешать туда виноград, кинуть пару ложек ванили и туда же — в печь. Кофе получалось уже на автомате, и пока я спускался, что б вытащить молоко из кладовой, всё допеклось. Аргонт, кстати, взял на себя ответственность за сохранность продуктов, исправно ходил к молочнику, не позволяя мне приносить бидон — не такой уж и большой, кстати, но любые протесты заканчивались фразой «мы действительно хотим спорить из-за этого?», — и вообще стал будто бы более детально относиться к домашнему быту. А я, кажется, открыл в себе ту ещё кокетку… Какой ужас! Не думаю, что Горн был против. Он мило краснеет.       Аккуратно поставил большую тарелку ему на живот, передвигая ближе к груди, и он начал медленно просыпаться, и сонливость — боже, как на хорька похож! — сменилась удивлённо-радостным взором. —Доброе… Во сколько ж ты встал, Лили? Не стоило! — очаровательный растерянный тон.       Я только усмехнулся. Ради этого мужчины, который мог одной рукой пододвинуть кровать, но при этом был статен и изящен, и за всем этим розовел от любой нежности — о, этого того определённо стоило. Как я мог заметить, он оказался выше многих в округе. Удивительно, но я знал, что для него я парень, мальчик, Лили — кто угодно. Но не хотелось называть себя кем-то более ответственным, если можно было скинуть за долгое время с себя это бремя. Его волосы, как всегда, разметались по плечам, взъерошенные, длинные и спутанные. Могу поклясться собственными руками, что он потянется к гребню тут же, как только пойдёт к умывальнику. Даже раньше. —Я сейчас… Первым делом гребень, после гигиена и обязательно вернусь! — Горн пулей вылетел из одеяла в одних ночных штанах. Взгляд от его спины, казалось, не отвели бы даже сирены в морских глубинах. И даже пересекающий ошейником шрам не портил картины — как и плечо. И поясница… Интересно, откуда эта белесая, длинная, как змея, отметина внизу спины? Спросить, не забыть. История про шею меня поразила — он рассказал мне её в перерыве меж клиентами, и не передать, в каком шоке я был от шутливого, непринужденного тона. Лишь в конце Ар кивнул головой, и мрачно, максимально контрастируя со всей остальной историей, объявил, что Торн был прав. Теперь я боялся этого наёмника ещё больше — он смог принять решение, и теперь относительно легко относился к этому. Внутренний дух, стержень, он был прочнее стали и любого металла. Удивительный…       Примерно так и проходили наши дни. Работа, лавка, и чудесная суббота.

Всё разрушилось по взмаху волшебной палочки. Точнее, колдовской, ведь колдуньи добрыми не бывают, так писали во всех мудрых сказках. Карточный домик не то что бы рухнул, а разлетелся, рассыпая пепел сожжённых карт.

***

      Завтрак был прерван каретой, что встала у ворот. Оба мужчины остановились на громкий звук, и Горн, поспешно накидывая рубаху, крайне быстро вышел на улицу, преодолевая нечеловеческий холод — низина, да и утро ранее, чего ещё ждать. Смутная тревога, которая переросла в откровенное непонимание — и местами панику, могла выдавать с головой, но только не его. Лилиар, спешно спустившийся, уже стоял у входной двери, внимательно рассматривая новоприбывших. А уж посмотреть было на что.       У них не было плащей — их заменили чёрные и синие мундиры. Около тридцати, а то и более лет, высокие, мускулистые, суровые — они внушали почтение, желание преклонить спину и голову. Горн сощурился, приглашающим жестом указывая на дом, и пятеро человек прошли внутрь. —Ричард Гесс, Лилиар Кроу… —Корру, — полузадушенно пискнул стоящий поодаль парень, явно храбрящийся перед служителями закона. —Корру. — Командир отряда недовольно и устало зыркнул на пару. — На этот дом выдан ордер на обыск королевской гвардией, а также арест капитаном вышеупомянутого дворянина Ричарда Гесса, упомянутого в министерстве на должности. Вас, Лилиар, мы просим не выезжать за пределы города и желательно оставаться в этом поместье. Господин Гесс, пройдёмте. Два побелевших, как мел, лица. В глазах одного — страх, боль, непонимание. Вместе с дрожащими руками. В других — холод, и такой непривычный страх. Не назвали же его настоящим именем? Так… За что его обвиняют? —Господин Гесс, мы можем применить силу. — Ни кинжала под рукой, ничего! Можно дотянуться, одного отобъёт ногами… Сдаться, так глупо и отвратительно, вот сейчас? Аргонт смотрит на молчаливого, но такого потерянного парня, и решает, что сейчас лучше переступить через гордость и принципы. Что б Лилиар остался цел — и на свободе. Казнь ему вроде не грозит… Кто знает. —Да… Я иду, — щёлкает сталь, и руки уже не расцепить, — конечно. Но в чём причина? Я могу узнать цель? —Не осведомлены.       И слышится грохот почти упавшего на земь тела — в последнюю минуту его неуклюже подхватывает Аргонт. Еле стоит в неудобной позе, но знает, что удержит. Бережно — как самое лучшее, дорогое сокровище. Сам чуть не валится, но держит. Капитан смотрит с сожалением, видимо, действительно не осведомлён, и указывает одному из своих подчинённых, мол, позаботьтесь. И Ар, как хрусталь, передаёт травника в руки королевских солдат. Не рыпается — бесполезно. Сейчас точно. —Вы не можете присутствовать при обыске. Нолан проводит, — и остаётся лишь болванчиком кивнуть. Они быстро выходят из дома, и сердце сжимается совсем не по доброму. В чём именно его подозревают? Королевская гвардия просто так не приходит — или они специально назвали его выдуманное имя, что б ввести в заблуждение? —Ричард, я настоятельно рекомендую вам оставаться в карете при любых обстоятельствах, иначе это будет расценено, как попытка бегства. У нас указ — стрелять из ружей на смерть. —Что ж вы так мило со мной обращаетесь в таком случае, — Горн сощурился и оглядел карету, — если окна перекрыты железной решёткой, и я, видно, опасный нарушитель порядка? —Был отдан приказ взять вас живым — и пристрелить в крайнем случае. А после для нормального человеческого обращения случая может не представиться — уж извините на честность. — Смотрит гордо, взгляд не отводит, и мужчина первым опускает глаза на руки, которые обрамляет цепь. Стальную притащили… Уроды. Не разорвать. —Парнишку не трогайте.       Дальше Аргонт молчит, смотря исподлобья. Лицо искажает ухмылка, как попытка защититься, и он отползает по сиденью вглубь кареты, показывая, что сопротивления не будет. Нолан кивает, захлопывая дверь, и слышно, как в двери провернулся ключ. Начинают обыск… Только вот вряд ли найдут под семью-то замками. Рубаха без обычных и любимых тайных карманов, и, конечно, даже маленького ножичка в арсенале нет и не предвидится. Тоска и неизвестность затапливает. Никогда ещё он не был так не уверен в завтрашнем дне. Повесят? Или казнят как-то поунизительнее? Так, что б весь народ видел. В каком ужасе будет семья Лилиара… А если на него что-то найдут? Безвыходность переступила в панику, и глаза суетливо бегают по карете, пока мозг судорожно ищет хоть какие-то пути выхода, отступления, не важно, насколько позорных.

И в этот раз выхода нет.

***

Бескрылые птицы, так поэтично, Утопия, грех — смерть методично. Но видят люди подобных — едва ли. Во вселенной таких не признать. Они мчатся и рвутся в белесые дали, Надеясь счастье средь волн отыскать. Умри за меня! — несётся клич по полям. Живи, но для меня! — вновь. И прибит он к ней, впору гвоздям. Какая она — любовь? Уж быть лучше птицей бескрылой, Чем рабом у монахини — «благой» Смотрит с ненавистью и страхом, Прямо в очи смерти, в её глаза. Ты отложишь клинок — на «потом» Пытаясь забыть, как она въелась под кожу, зараза. Кричит на площади толпа — он герой, но ложный! Кто ж поверит — мир спасёт морок тревожный. Туман в голове, и морось на небе Нужен ли вам ещё повод? Его лишь бог призвал к себе, И в небе над могилой сухой кружит овод. Не больше свободы, Не больше нужды и одежды. На мертвых телах — откуда ей взяться? Откуда теперь плыть облакам? Он хотел с ней — целоваться… Да вот демон Лилит не по рукам. Ведьма, изгой и мошенник Кто же больше безбожник? Бесстыдник бьёт по губам, И никто не скажет что против. На земле полный бедлам, Вот это бесов креатив! Лёгкая музыка, красивая нажива, Волки, суета, облава. Фиксируют тело в формалин: Он больше не проронит ни слова. Он сам себе господин, Да только смерти не глава. Проронит кто-то, мол, обстоятельства. И молча заплачет горем убитая мама.

***

      Лилиар просыпается, смаргивая по хрустальным каплям бессознательное состояние в пустом доме. Разум тут же подкидывает сцену задержания, и прямую до невозможности спину. Он на кровати Горна. В его спальне. Рядом стоит недопитый, но уже такой холодный, противный чай. Волосы спутались, а глазах горит ужас. Если узнали, что Горн наёмник, его ждёт казнь — мучительная или быстрая. Он шепчет, или в мыслях ли произносит, но в доме, где выдвинуты все ящики, открыты шкафы и загнуты ковры, перевёрнуты книги и вазы, а несколько страниц лежат за земле, статуэтки сняты с постаментов, а мебель стоит вся рядом — шёпот остаётся неслышным, и разносится лишь в пустой душе.       Он выходит из дома, поднимая некоторые вещи, с болью понимая, что придётся многое менять — что то сломалось, что то точно потерялось. Бежит в конюшню, кашляет от быстрого бега, но не медлит ни секунды, проверяя, накормлен ли Цветик, и вскакивает на лошадь, плюя на отсутствие седла. Лилиар не знает, что делать — и только одна догадка бьётся, стараясь вырваться наружу, что б быть исполненной. Не знает, есть ли время. Может, счёт идёт на секунды, а может Горн уже в здании суда и ждёт немедленного приговора. Ричард и Торнорар — вот, кто должен знать хоть что то. Он бьёт пятками по бокам лошади, сдерживая пыл коня. И гонит от себя, как можно дальше, в закрома разума, прочь мысль о том, что ездить его учил Ар.       Молится, что б вспомнить дорогу. Чуть не падает с коня, матерясь, и держится, видимо, на одних лишь словах, собственных, горячий словах. Летит через перелесок, и видит очертания дома — но лишь очертания. Это обычный сельский дом, но он многим отличается от других — планировкой и множеством деревянных объектов… Резьба. Разглядывать нет смысла — только бы доехать, и что б Ричард дома был. Домики-избушки по краям дороги, и люди, странно выглядывающие из окон. Парень лихо тормозит коня, полу-рысцой подводя его к ближнему дому. —Мистер Корру, наш дорогой травник, какими судьбами? Очень рады… —Господин Дайвенвар дома? — он прерывает, пусть резко, но пока не узнает, что с состоянием Горна, он не будет мыслить в рамках приличия. Пытается одёрнуть себя, только ухудшая — или нет? ситуацию, — Извините, ради бога, но это срочно! —Был дома. Ничего страшного! — это несётся уже вдогонку, потому что Лилиар «передаёт» коня и бежит к воротам. В гору… тяжело. Бьёт с размаха в деревянный массив, вынуждая дворецкого открыть, и протискивается внутрь, наблюдая Ричарда с женой в саду. Он взмыленный, с горящими страхом и трепетом глазами, тяжело дышит, сквозь зубы, чуть не падает. —Срочно! — и непослушные ноги подгибаются, и только чудом рука цепляется за дерево, царапая и сжирая нежную кожу ладони.       Мужчина мигом подходит, подхватывая под руку, участливо предлагая стул, и уверяет на невысказанный вопрос, только лишь глазами, что жена о Горне не осведомлена — лишь косвенно, но в любом случае будет молчать, ей не нужны эти доносы. Проверяет украдкой пульс. И всё равно уводит в тень деревьев, где сквозь полусжатые губы Лилиар выдыхает: —Арестован королевской гвардией. Нам нужен его начальник. Вы знакомы? — Ричард замирает на первых словах, ошалело распахивая глаза. Ему нечего сказать, но он шокированно давит, мол, знакомы, неплохо. —К нему, пожалуйста, быстрее. Я не знаю, нашли ли что-то при обыске, а ты знаешь, чем это может кончится — если уже есть доказательства… Его казнят! Подробнее по дороге, ну же, поехали! — Лилиар тараторит, хоть и сбито, и Ричард отдаёт один, последний указ: парню, воды, а сам мчится за лошадью. Сноровисто накидывает седло, выводит в сад, помогая Лили забраться. Чёрный, как ночь, но с рыжими пятнами жаркого пламени, жеребец топчет и роет ногой землю, показывая всем видом, что готов выжать из себя силы — максимально.       Парень быстро разъясняет подробности: настоящим именем не назвали, но весь дом переворотили, обвинений открыто не предъявили, грубой — особо — силы тоже не было. Как будто мелкого воришку пришли забирать. Если бы. Ричард сквозь зубы, но громко, ругается, клянёт всех, вся и всё, на чём только несчастный белый свет стоит. Прикидывает, сколько может быть залог, высчитывая нереальную — по всем отношениям — сумму. Хотя бы до суда… а что будет после, думать не хочется. Если объединить капиталы, и то может не хватить. О займе в короне и речи не идёт — не дадут, на залог то. Горло стягивает нехорошее предчувствие, но это обыденность — с Горном хороших мыслей насчёт судьбы и быть не может — как прелестно и обыденно. Рука подгоняет коня, и он не заботится о собственных — и не только, людях, что смотрят на него в полнейшем шоке. Неудивительно — это будет обсуждаться как минимум неделю, ведь вид парочки на коне запоминающийся. Один, что позади, худой юноша, сжимающий плечи седока впереди, в белоснежной, такой не похожей на дорожную, рубашке, и явно лёгких штанах. Мёрзнет без плаща, или хоть свитера, но словно не чувствует. Волосы, пусть и короткие для этого времени — каре — пущены по ветру, а взгляд, немигающе, направлен в одну точку. Словно не видит ничего… Господин Дайвенвар тоже не лучше: в спешке накинутый дорожный плащ, лихорадочно сжимающие поводья руки, ботинки со шпорами, но точно не для коня, и тоже, впрочем, удивительно несобранный и растерянный вид.       Но он, казалось, всегда остаётся аристократом — вне зависимости от обстоятельств. Спокоен, безразмерно спокоен для подобной ситуации, лишь глаза да руки выдают его замешательство.       Ричард сдавленно вздохнул, даже, скорее судорожно, направляя лошадь в объезд. Ехали молча, лишь иногда перебрасываясь общими фразами: тут прямо, тут налево. Словно каждое лишнее оброненное слово могло значить смерть. Парень прикрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивые образы, которые, словно по злому року, подкидывали худшие варианты развития событий. Лошадь, остановленная натяжением, встряхнулась, и перед парочкой предстал дом в некой глуши. —Это его постоянный дом, если тебе угодно, постоянный. Что б не засекли. — Ричард отрывисто пояснил, надавливая на ворота плечом. Парень остался держать поводья, поглядывая на входную дверь и на мелко дрожащие руки. Судебная система всегда работает хорошо. Доказательства есть — и суд в тот же день. Не откладывая. А если нет — в тюрьму, в одиночную камеру, на хлеб да и на воду. А потом, если отпустят с каторги — куда Горну прямая дорога, если не на плаху, то больше, после неё, не живут — пытаются забыть. Выживают. Судьи честные… Лилиар впервые проклял систему. —Лилиар! На коня! — властный, твёрдый голос. Парень послушно забирается, посматривая украдкой на Торна. Из всей разношёрстной компании он выглядит наиболее адекватно: сюртук, холщовая рубаха, брюки. Кажется, очки и часы. Скромно и со вкусом. Они о чём-то шепчутся, и оба кусают губы, отдирая еле заметные коросты — ветреные тут места. —Есть шансы? — короткий вопрос, исполненный надежды. Молчание, тяжёлое, словно свинец, в ответ, и пара пересечённых взглядов. Слишком многое могут рассказать глаза и сгорбленные спины, чем слова. А ветер гуляет всё дальше по миру, летя на самый север огромной страны. О чём он шепчет в этих почти мёртвых краях?

***

      Блаженная пустота в голове. Слишком давно я потерял это ощущение, надеясь, что когда-то смогу испытать его снова. Цепь ощутимо давила на запястья, но даже ослабить её не представлялось возможным, а просить о подобной милости — накликать на себя гнев. Понятия не имею, что сейчас думает Лили. Очнулся ли? Знает ли Торнорар? Представил, как орёт Ричард, мол, я ж говорил! Но, к сожалению, сейчас меня под стражей ведут на плаху несколько человек, вооруженных до зубов. Неужели настолько я успел внушить ужас? Надеюсь, что у меня будет хоть какое-то время. Просто поговорить. Наверстать, если я упустил какие-то вещи. Тёмный зал, и пока что, до поры времени, здесь не горят свечи — хотят меня запугать темнотой? Напрасно. Многие трюки я знал — мол, сейчас загорится свет, а там полный зал чинуш с зализанными башками на деревянных скамьях. Или вообще никого…       Но всё же удивить меня удалось: возле судьи, пожилого мужчины в парике и мантии, стояла королева. Пусть вспышка света и ослепила, этот силуэт я видел везде — уж успел запомнить. Собственной персоной… даже не советник, не представитель, а Она. И больше, кроме трех человек охраны, да одного ассистента, я никого не наблюдал. Хмуро на меня смотрела Виктория. С ненавистью, презрением из-под нахмуренных, графичных и тонких бровей. Не узнаёт, или не желает знать? —Встать! — Да-да, как будто я садился. Несомненно, напряжён, до последней мышцы, но почем им знать? —Господин Гесс, вы знаете, почему находитесь здесь? —Нет. На мои вопросы в ответе было отказано. —Можете предположить? — Я заметил, как женщина недовольно щурится. Что опять не так? Я только рот успел открыть! —Не могу, и хотел бы уточнить. —Вы обвиняетесь в попытке подрыва королевской власти, угрозам Её Величеству Королеве Виктории, её мужу и принцессе.

Что?

***

      Мы не смогли попасть в здание суда — как бы не кричали мужчины рядом со мной. Единственное, что позже удалось узнать — Аргонт осуждён на северную ссылку в полном одиночестве за предательство короны. И вскоре об этом узнает вся страна… Ко мне тоже придут на допрос. Но это не важно — ведь козёл отпущения найден, и вряд ли получится посадить еще людей. На десять лет. Торн рядом со мной молчал. Ричард сквозь зубы пытался докопаться, мол, почему не за убийства осудили, а за что-то совершенно необоснованное? Быть же такого не может, что б из воздуха взять серьёзные обвинения!       И Торн сдался, рассказывая, что на самом деле было в тот пьяный вечер. Как и для чего я собрал букет, пожелал ему удачи, не пытаясь добраться до истины. Как позволили вручить, зная, что толкование трав — опасная штука. Я сидел, уткнув голову в колени, и раскачивался из стороны в сторону, понимая, что главным виновником можно считать в равной степени и Торна… И меня.       Я знал, что будет повторный суд. Это пугало больше всего: как свидетелю — чего, интересно, — мне пришла весточка. А мы всё ещё сидели у здания суда, ожидая хотя бы мимолётной весточки… Или окончательного решения. На главу наёмников было просто больно смотреть. Потухший взор, нервная походка, дёрганные, рваные движения. Как он добился того, что б нам озвучили пребывание Горна и предварительное решение судьи было загадкой, но за несколько часов, проведённых здесь, он выбил это право. Наверно, потрясение уступило место лихорадочному поиску решения, которого не было. Из-за одного букета — такие последствия.       Вдруг Ричард поднял меня с камней за плечи, с силой разворачивая, показывая в каком-то направлении. В глазах на секунду потемнело, на жаре сидеть в такой день просто невозможно, но чуть погодя я увидел его.       Горн шёл, тяжело передвигая ноги, закованные в сталь, а руки перекручивала огромная — даже отсюда видно, что ржавая и старая — стальная цепь. Не пытается вырваться, покорно идёт в карету. И только на секунду перехватывает три встревоженных взгляда. Улыбается, ласково, в своей обычной манере, и только немного щурится от солнца. Я не обсуждал в мыслях ничего, бросаясь к нему. Уж не знаю, почему меня не остановила гвардия и королевские солдаты, которые сопровождали это издевательское шествие, но я влетел в него с раскрытыми руками.       На голову опустилась рука, чуть ударяя цепью, поглаживая взлохмаченные волосы. Во всем в этом виноват только я! Только сейчас я ясно знал, что могу говорить с ним последний — или предпоследний раз. Оставалось молиться, что Ара не поведут на плаху. Пожалуйста… —Меня сослали в крепость.

***

Ты состоишь из фальшивых улыбок, Из реализма, грязного в целом, Ты нервов комок, И вся твоя жизнь в слове облом. Неудачливых масок, Непринятия песен, Не кончающийся отрезок, Который, в прочем, достаточно пресен. Ты сухоцвет, что зимой Всё таки высох, не давая порой Другим бутонам цвести И жизнь свою в рай увести. Цвета черного моря глаза, Ореха, отвратно гнилого и горького, Ты как проказа, как каждая фраза одинакового.

***

      Карета неслась на северо-восток — дальше от жилых домов, от постоялых дворов, таверн, дальше, чем простирается человеческий взор. И высится крепость — оборонная, на границах. Два дня пути — и вот оно, орудие смерти и пыток, боли и криков, прожжёных, гниющих досок и раскалённых цепей во всей своей красе. Где похоронен ад столь прекрасного места. Сюда никогда не захаживают крестьяне в поисках лучших мест для своей борозды — пустая земля, горькая полынь здесь растет изредка, да пара высохших деревьев. Здесь коридоры давят малейший звук, и гробовая тишина стоит, лишь иногда нарушаясь криками умалишённых — рассудок долго не живёт. Здесь, на самом деле, мало кто вообще живёт. Гиблые места, болотные испарения и редкие проблески солнца. Запах сырости, плесени и трясины. Застоялого, мертвого и мокрого дерева. Вечно сырой край, где дуют все семь ветров. Здесь лишь заблудшие, пропащие, навеки грязные для общества и рая души — и их холодные тюремщики. Через несколько километров — недосягаемый морской простор, буйный, не покорившийся человеку. Там гибнут корабли, и пропадают люди под вой прекрасных русалок, и невинных — возможно ли — утопленниц. Там острые углы скал и повороты дорог, что ведут сюда — в Земную Преисподнюю, прямиков в котёл чёрта — в крепость отступников и лицедеев, под чётким и холодящим кожу названием Сталь.       Когда мужчине объявляют место ссылки — и то, что второе заседание конечно проведут, но разве что так, для народа, он еле держится, что б не взвыть от страха. Аргументов нет — и с позиции власти он сам начинает верить, что предатель, изгой, обречённый влачить жалкое существование крысы. —Вы не понимаете, это ошибка! —В вашем камине найдены слжённые, видно, в спешке, клоки бумаги, в ящиках — ножи, карта дворца и расписание королевы. Весь личный состав гвардии вам известен. Вы часто писали неким сомнительным лицам. Были замечены в сговоре с бывшим преступником — слежка показала. —Я не знал, позвольте… —И наконец, вы напрямую передали королеве цветы, и, стоит отдать ей честь, она пригласила опытного мастера. Ваши оправдания пусты, как и попытки защиты.       Второй день Аргонт трясся на неудобных дорогах, закованный, и старался не думать — вообще ни о чём. Страх сжирал все мысли — и кроме того, из услышанного разговора извозчика, ему довелось понять, что сейчас в опасности все, с кем будет установлена его непосредственная связь. А тёплые руки Лилиара, сжимавшие словно в конвульсии рёбра, рождали новые образы в голове. Начинался холод — голодовка.