Время обвилось вокруг колоннад

Мама Феликса мягко перетаскивает меня к себе. Пока суд, пока то, пока сё. Говорит, что мне лучше этого не видеть и каким-то магическим образом делает так, чтобы меня не отправили в детский дом. Я сплю в одной комнате с Феликсом. Он посадил меня на кровать, а сам расстелил себе коврик. Часа через два я перетащил его к себе, поцеловал в висок и сказал, что феечки не могут причинить вред. Он проворчал что-то про хроники Спайдервика, но улёгся и крепко обнял. Если честно, я чувствовал себя в безопасности в его объятиях. Дни бежали до финишной черты — экзаменов. Быстро бежали. Я почти и не помню: только черешню, улыбку Феликса, его веснушки, контрастность которых вывернули на максимум, лёгкий ветерок, гонявший пух по школьному паркету да вкус йогурта, что готовила его мама. Мне тогда не было страшно. Я бы даже сказал: было спокойно. Наверняка я конечно истерил и много плакал, но в целом этот спринт запомнился мне тёплым. Экзамены мы сдали достаточно хорошо, чтобы поступить в Сеул. Мне это показалось чудом. Я не знал, радоваться мне или плакать. Мы праздновали у него в комнате: Хан надел на нас картонные колпаки, Минхо приготовил нам пиццу, Феликс её самозабвенно ел, а я сидел у него в ногах и пытался запомнить этот счастливый миг. Его мама принесла нам ягоды: — Ну что, мальчики, переезжаете в Сеул? Мы задумались и как-то одновременно кивнули. Ну ничего, найду там работу. Классная же из нас команда. Она погладила меня по волосам: — Феликс не хочет получать высшее, но деньги мы накопили. Если ты не против, мы бы хотели, чтобы ты продолжил учёбу. Она тепло улыбалась, а я резанул. До сих пор стыдно. — Вы же знаете, что я делаю с вашим сыном? Я почувствовал как Феликс напрягся. Мы не говорили его родителям, но как будто они глухие/слепые/ничегонепонимающие. Я знал, что он пока не готов и почувствовал себя предателем. Его, себя, нас. Захотелось вернуть время вспять и дать себе леща, но я ждал удара хотя бы от его матери. А она посмотрела мне в глаза, погладила по щеке и мягко спросила: — Любишь? Им бы рассмеяться, а они замерли. Я смутился, кажется, даже покраснел. Отвернулся. Мы такого друг другу не говорили. Она рассмеялась, погладила меня по волосам и попросила подать документы на стипендию. Я так и сделал. Даже слезливое письмо написал. Об отце. О матери — не смог. Минхо вычитал, поправил и пошёл советоваться с родителями Феликса. Он-то всё знал. Не знаю, что они там отправили, но счёт на обучение вышел в десять раз меньше, чем у Джисона. Мы пошли оплачивать большой толпой: я, Феликс, его мама, Минхо, Хан, его родители. Потом они нас зачем-то завели в ресторан и поздравляли. Минхо был счастлив больше всех: безумно гордился мной и Ханом. Он так улыбался. Мне было совестно думать о грустном, поэтому я не думал. Прижимал к себе Феликса, ел говядину и мечтал вместе с Ханом о студенческих буднях. Помню волшебство их смеха и веру в лучшее будущее. Даже меня захватило, хотя я знал, что будет не просто. Мы въехали в двушку: комната для минсонов, комната для нас. Минхо сразу сказал, что мы криволапые, поэтому готовка на нём. Я единственный умел убираться и гордо приказал им величать меня Золушкой. Хан отвечал за атмосферу, а Феликс за технику, чтобы вайб не ломался. Всех всё устроило. Мы очень быстро наладили быт и никогда не ссорились на эту тему, хотя одноклассники и змейковали: быт погубит их дружбу. Ага, как же. Он - единственное, что нас держало рядом в самые сложные моменты и не давало распасться на незнакомцев. Потому что стрессы стрессами, но если я не уберусь, то Хан запутается в собственном бардаке, не сможет найти выход и сломается. Если бы Феликс не чинил вай-фай, не настраивал впн и не объяснял бы как пользоваться техникой, Минхо бы так и не сделал нам ту потрясающую говядину в хлебе. А если бы Минхо перестал готовить, мы бы умерли на десятый день, потому что сами не умеем. Феликс однажды попробовал - Минхо долго ругался за сожженное до тла полотенце и потерянную сковородку. Держал его только Хан своим прекрасным голосом и лёгким гитарным перебором. Мы зависели друг от друга. Мы с Джисоном - к тому времени я почти перестал называть его кудряшкой, потому что его волосы распрямились, и он стал похож на квокку, активно учились. Оба уставали. Оба ругались. Оба делились стрессом с партнёрами. Но если минсоны громко мирились в своей комнате, то я тихо плакал у Феликса под столом. Там компьютер, тепло. Не пыльно, я сам убирал. Он никогда не хотел со мной ссориться, поэтому всегда залезал ко мне и обнимал. Был рядом, пока слёзы не кончатся. Знал, что причина не в нём. А я даже не спрашивал как у него дела. Он терпел все мои закидоны. А их было миллион: я повышал голос, плакал, бил посуду, скидывал ему шутки про суицид и писал жёсткие фанфики. Он пробовал со мной говорить, предлагал психолога, но чаще всего я благодарил его ещё одной истерикой и громким хлопанием дверей. Мне было сложно. Я всё ждал насилия, подставы, того, что он найдёт себе кого-то попроще и бросит меня. И просто хотел ускорить события. А он мягко обнимал, целовал и шептал, что всё пройдёт, что я хороший, красивый и чудесный. Никогда не бил в ответ. Спрашивал, чего мне не хватает и как он может помочь. Минхо смотрел на это и хмурился: — Хёнджин, ты бы с ним помягче. Он тоже много работает и очень устаёт. — А? — я даже не знал кем он работает. Что-то про it вроде. — Я вчера пришёл пораньше и слышал, как он плачет в ванной. Узнай как у него дела, пожалуйста, — Минхо погладил меня по плечу. Эта новость меня огорошила. Я присмотрелся: веснушки прячет, но смывает косметику как приходит домой. Кушает мало, всё время даёт мне добавки. Почти перестал играть. Я не знал как задать вопрос, поэтому просто перестал истерить. Это было несложно, достаточно было переключить внимание с себя на него. Феликс, кажется, обрадовался. Сводил меня в музей. Я попробовал распросить о работе, но мы опять заговорили об устройстве митохондрии. Сказал ему тогда, что если его кто-то обижает, то мы с Минхо придём на помощь. Как Чип и Дейл. Я чур Чип. Он засмеялся и поцеловал меня. Помню тот поцелуй: с привкусом «мне больно, но я тебе не скажу». И эта его самоотверженность заставила меня измениться. Что блин значит не скажу? Мы что — гетеронормативны? Ты типа мальчик, скрывающий от меня проблемы, а я принцесса, которую надо спасать? Не то, чтобы мне не нравилось, но я хотел быть мудрой королевой, поддерживающей своего короля. Ну и как он вообще собрался защищать меня, если ему самому нужна помощь? Поэтому я начал контролировать внезапные желания покричать. Когда становилось совсем невыносимо, пел с Ханом какой-то тяжелый рок. И дарил Феликсу любовь: красивый цветок, сворованный из ботсада, его портрет, потому что я-прошел-практику-по-ботанике-я-могу-нарисовать-фею, чистую комнату, поцелуи перед сном. Даже пробовал предложить нечто большее, но расплакался. Я пока не был готов, а он не настаивал. Обнимал, защищал, укутывал. Он был рядом. И я не понимал зачем. Однажды задал ему этот вопрос. Он ничего не ответил, а я не смог удержаться от самобичивания и монолога о бессмысленности своего существования. Он тогда даже не стал привычно спорить, просто обнял покрепче и попросил лечь спать. Я послушно прижался. А на следующий день я взял в руки нож, чтобы порезать тыкву. Хотел сделать ему суп-пюре в качестве извинения. Рука соскользнула, и в итоге большой, разделачный нож впечатался мне в запястье. И как в сериалах, именно в этот момент Феликс вернулся с работы. Он увидел меня, кровь, нож. Развернулся и ушёл. Мне стало настолько больно, что даже слёз не было. Я не мог вдохнуть, выдохнуть, пошевелиться. Не знаю сколько я так просидел. Пока Минхо не вернулся. Он ничего не сказал, обработал рану, вытер кухню. Повёз меня в больницу. Там пришлось зашивать. — Вот так всё и закончится, хён? — помню парк этой больницы. Красиво. Я шёл, держась здрровой рукой за больную. — Что? — Минхо что-то кому-то печатал. — Феликс видел. Он просто ушёл. Даже ничего не сказал, — я очень хотел заплакать, но не мог. Я же этого хотел, да? Проверить его на прочность? Минхо вздохнул. Взял меня за руку и повёл к Крису — австралийский приятель Хана. Конечно, Феликс с ним познакомился и закорешился. У них были какие-то свои шутки. Ну логично: променять меня на него. Он наверняка менее проблемный. Да и родной. Дверь открыл Феликс. Вусмерть пьяный Феликс. Никогда не видел, чтобы он пил алкоголь. Видимо, считал его триггером для меня. Так и было. Он посмотрел на меня, посмотрел на Минхо, увидел моё перевязанное запястье и закрыл дверь. Я попытался убежать, но Минхо мне не дал. Открыл, передал меня Чану, а сам пошёл умывать Феликса. Кристофер не знал, что со мной делать, а я считал его причиной поломки моей любви и уже тихо ненавидел. Он отвёл меня на кухню, заварил чай. Начал какой-то смоллтолк, но я проигнорировал. Что я здесь делаю? Феликс пришёл с мокрыми волосами. Взглянул на мою руку: — Надо перевязать, кровь выступила. Я молча протянул к нему запястье. Держи. Феликс вздохнул, аккуратно распустил бинт. Нахмурился. — Ты же на биолога учишься, надо было продольно, — впервые слышу от него настолько злые слова. Я забыл как дышать, а синусовый узел кажется забыл как посылать сигналы правому предсердию. На глазах выступили слёзы и меня затрясло. Феликс перевязал. Минхо кашлянул: — Учитывая драматичность Хёнджина, он бы набрал себе ванну. А ещё там была непорезанная тыква. Нож просто соскользнул, Феликс. — Это правда? — Феликс заглянул мне в глаза. Его я не видел — чёртовы слёзы, просто чувствовал, как он смотрит. Я закивал. — Я хотел приготовить тебе тыквенный суп и извиниться за вчерашнее, — всхлипывая. — А словами было нельзя? Смску там написать мол «извини, что хочешь на ужин»? — Ты предпочитаешь общаться голосом. и любишь тыквенный суп. я просто хотел устроить сюрприз, — к концу я уже открыто ревел, хотя старался держаться. — Устроил. Хороший блять сюрприз, — он всё-таки меня обнял. Погладил по волосам, по спине. — Джинни, это всё бессмысленно, если ты не хочешь жить, — он вздохнул, — ладно, тебе нравится твоя тёмная романтика и ты не подпускаешь меня к себе дальше талии. Ладно, ты боишься, что я уйду и проверяешь меня на прочность. Я это переживу. Мы это переживём. Но. это. Это мой предел. Прости. — Феликс, я тебя сам никогда не брошу, — я вцепился в его спину. Не уверен, что он что-то расслышал, потому что я прохрипел это ему в грудь, но обняли меня чуть более крепко. И даже погладили по волосам. — И я тебя люблю, родной, — мягкий поцелуй в затылок. — А ты не разлюбишь меня когда спасёшь? — когда я немного подуспокоился и смог хотя бы на него смотреть. И увидеть веснушки. И добрую, мягкую, солнечную улыбку. — А ты не разлюбишь меня, когда спасёшься? — он засмеялся. — Я люблю тебя. С первого взгляда и до конца, — я смотрел ему в глаза и говорил от чистого сердца. — Разве это не обещание до самой смерти? — Феликс улыбался глазами. Я кивнул. До неё самой. Потом помотал головой, потому что — это что, проверка? Феликс засмеялся и крепко прижал меня к себе. — Извини, я слишком бурно отреагировал. Просто устал. — Извини. Я постараюсь стать лучше, — я прижимался и успокаивался. — К психологу пойдешь? — А. Я и забыл про Минхо. Мы с Феликсом одновременно помотали головами. Хотя я думал, что он не против психологии. Интересно, что изменилось? Минхо закатил глаза. — Прости их, Чан. Драматичная парочка. — Ну, если вы помирились, то, может закажем пиццы? — у него такой сильный австралийский акцент. Что он забыл в Корее. Я ревностно на него посмотрел. Он поднял руки вверх и сказал, что натурал. Феликс искренне засмеялся. Я что-то пробурчал и обнял Ликси покрепче. С тех пор стало полегче. Аспирант, который вёл у нас праки по химии, заметил повязку и сказал, что если мне больно — учеба безопаснее ножа. И что у меня есть талант. Я не понял к чему: к драме? к рисункам? к химии? к учебе? к биологии? В любом случае, я прислушался к совету. Даже поболтал с ним про будущее в науке. Он довёл меня до мокрой лабы с адекватным коллективом — там работала его девушка. Мне понравилось. Все весёлые, горят наукой. Объяснили, поддержали, направили. Темнота, конечно, никуда не делась, но мне быстро объяснили куда её направлять: творчество. Я испробовал всё: песни, танцы, рисунки, музыка, фанфики. Лаба честно меня поддерживала. Некоторые даже читали, хотя я искренне просил их не делать этого. Меня долго гладили по голове и спрашивали, чем помочь. Я открещивался. Потом, в отместку, начал писать фанфики про лабу. Тёмно не получалось, а один семинар научник посвятил освещению проблемы переработок на примере моего фанфика. Это был самый весёлый семинар в моей жизни. Тогда же мне и дали первую зарплату в конверте. Сводил Феликса в театр и в ресторан. А потом познакомил с лабой. Они друг на друга смотрели как на диковинку. Кажется, все вокруг думали, что являются плодами моего воображения. Но быстро нашли общий язык. Научник с Феликсом о чем-то долго говорил. Феликс так и не признался о чём. Я бы сказал, что был счастлив. По крайней мере, пришёл в какое-то равновесие. Старался не замечать то, как морщится Феликс, когда Хан не сдерживается за стенкой. Дарил ему всякие безделушки из универа: четырёхлистный клевер, светящийся белок, ватрушку. Знаю, что всё несъедобное он носит в бумажнике. Минхо иногда пробовал мне намекнуть: — Кажется, в школе у вас было больше прикосновений. — Да, было больше, — я киваю. — Не хочешь об этом поговорить? Я повёл плечами. Не знаю. Наверное нет. Страшно. Потерять, разочаровать. Да и сил нет: у меня учеба, у него работа. Минхо погладил меня по волосам и сказал, что секс однажды станет проблемой. Я загнался. Полез к Феликсу, но ему было страшнее, чем мне. Впервые услышал как он плачет — заперся от меня в ванной. Впустил только Минхо. Ну, сам эту кашу заварил, сам и расхлёбывай. Играл с Джисоном в мортал комбат, пока они там разговаривали. Вскоре Феликс подарил мне ноут, а то что я хожу с телефоном из трещин и кипой тетрадей. И пропадаю в библиотеках, когда нам задают рефераты. Ноут был классным: сенсорный, со стилусом. Я влюбился. И начал рисовать его в цифре. И в цвете. И впервые ощутил это — желание. Сначала я просто делал эскизы к своим историям, а потом понял, что у одного из моих героев стабильно есть веснушки, острые скулы и миндальные глаза. А у его любви — родинка под глазом. Дал посмотреть Минхо и лабе, все признали меня и Феликса. Задумался. Показал рисунки Феликсу. Тот поцеловал. Я ответил. И сейчас уже он касался меня. Мы шли к этому медленно, очень медленно. Но к концу третьего курса разогнались. И я выпал из реальности. Точнее реальность стала состоять из ладоней Феликса, его стонов, губ и бесконечно тёплых глаз. Лаба меня поддерживала: твои фики стали светлее, улыбка на лице стала появляться чаще, ну эту учебу и вообще возьми выходной. Поэтому выпускные экзамены я с треском провалил. Но это не помешало лабе дать мне оффер и запихнуть к себе в магистратуру на стипендию. Неожиданно и приятно. Порадовал Феликса поездкой на Чеджу. Он мялся-мялся и в конце концов спросил: — Ничего, если я уйду с работы и пойду учиться? Компания предлагает мне стипендию, но она, — он теребил кольца на пальцах, — не позволит нам жить как раньше, — он долго молчал. Я не давил, — Я бы хотел. Но два-три года. Просядет комфорт, — неуверенно так. Тихо и прячась. — Учись конечно! Вся моя зарплата и стипендия — тебе, — я поцеловал его. Он вздохнул. Не был уверен. Я пытался убедить его, но он смотрел на меня так, будто обязан был защищать меня. Пришлось подключать Минхо. Он просто отобрал у Феликса телефон, всё посчитал и-таки убедил его. — А ты сам? А то один из нас без образования, — я смотрю на кувшинки в пруду. Сижу на корточках. Минхо защищает меня от солнышка. Стоит сверху и хмурится. — Мне нормально, — его тень пожала плечами. — Всю жизнь будешь барменом? — Вообще-то я менеджерю Хана, Чана и их группу. — А. Ты счастлив? — поднимаю на него глаза. Жмурюсь — солнышко же. — А ты?