Портрет немертвого

Спасибо, что напомнил мне. Хотя не обязан был. Юхио был постельным мальчиком при бессмертном господине, и многого Виктор от него не ждал. Казалось достаточным, что тот жаждал мести. «Я надеялся, что ты восстанешь». Но он сумел удивить. Еще не научился говорить, когда не нужно дышать, поэтому зло захрипел в ответ на замечание Виктора. Тусклое освещение коридора обняло худые, дрожащие плечи, покрытые грязью. Вероятно, его не стали толком хоронить — нагой труп так и закопали за городом. Хорошо хоть не бросили в выгребную яму, тогда вторжение бы учуяли еще на улице. В целом тот факт, что он пробрался в квартиру, хороший знак. Значит, талантливый. «Или промышлял воришкой». — Хочешь отомстить? — Виктор с кривой улыбкой осмотрел несчастного до голых ступней и не сдержал смешка, заметив в узловатых пальцах кухонный нож. — Не выйдет. Ему больше двух веков, а ты путаешься в собственных коленках. Кончик ножа угрожающе ткнулся в живот Виктора, натягивая рубашку, но вызвал только сухой смешок. — Мне симпатично твое настроение, поэтому я помогу тебе. Я дам тебе достойное оружие, а ты будешь следовать моим указаниям… — Н-нет. Глаза мальчика сверкнули. Виктор терпеливо вздохнул и резким движением запустил пальцы в его жидкие, блекло-русые волосы, добиваясь вскрика. Нож со звоном упал к ногам. — Я не буду с тобой возиться. Возьмешь яд и приползешь к нему, моля стать твоим патроном. Так делается у упырей. Но не переиграй с раболепием. Отравишь его, а дальше моя работа, понял? — Нет! — снова выхрипел упыреныш, и даже попытался плюнуть в лицо. Только слюну воссоздавать он еще тоже не научился. Виктор едва удержался от желания швырнуть мелкую нечисть в стену. Не так уже похож на ребенка, чтобы мучиться. Особенно заметно на фоне дорогих обоев квартиры фон Гатри — даже не грязный оборванец, а обычная голодная тварь с того света. — Значит, не хочешь заставить его отплатить за свою жалкую смерть? Или караулишь, чтобы снова стать верной подстилкой? — Нет. — Да что тогда не так?! — вспылил Виктор. — Кроны. Мальчик сунул ему под нос грязную ладошку. Шведская валюта стала вторым словом после «нет», которое Юхио научился выговаривать упырем. Уже позже Виктор узнал, что семью мальчика подмяла и перемолола индустриальная революция. Отца забили во время забастовки рабочих, мать подкосило здоровье. Голод толкнул продаться богатею — одному из тех лощеных политиков, что видели в таких как он насекомых и выгодно заменили их дешевыми станками. А ребенок тогда не смог угадать, почему обеспеченный и неуродливый на вид господин подбирает себе питомца из забытых богом босяков в подворотне. Но еще больше, чем мучителя, Юхио возненавидел нищету. И прямо сейчас откровенно, до ярости в обычно пустом взгляде, ненавидел Виктора — как преграду между ним и деньгами. Пальцы, вжимающие дарственную в дубовую столешницу, дрожали от усилий. Лениво пройдясь по ним взглядом, Виктор поднес к лицу соседний документ. «Всего лишь доля в ресторанном бизнесе? Ерунда какая», — подхватив ручку, оставил небрежную подпись. Такого рода подарки стали основой их сотрудничества, только масштаб отличался в зависимости от рода услуг. — В общем, я как-то ну не знаю… — протянул, снова глядя на заветный документ с заявленным в нем инвестфондом. — Не спешишь ли ты? Наводит на нехорошие мысли. — Скоро вокняжение, Виктор. Мне нужны гарантии. Виктор кончиками пальцев ухватил край документа и извлек из хватки Юхио всю пачку. Бумага, скрепленная степлером на уголке, зашелестела, демонстрируя формализованные доказательства жадности и дотошности мальца. Юхио ни разу не моргнул, следя за его движениями, и нахмурился на длинный выдох. Виктор напряженно потер переносицу, а затем столкнулся с ним взглядом. — Мне тоже, маленькая моль, нужны гарантии. Ни ты, ни я их дать не можем, и едва ли поверим друг другу на слово. Поэтому… Виктор швырнул бумаги дальше столешницы, под остекленевшим взглядом мальчишки они униженно шлепнулись на паркет. — Попробуй в другой раз, вот что. Я не в настроении на благотворительность. Юхио посмотрел на Виктора так, будто последняя ниточка удерживает его от попытки вцепиться в горло. Когда он хочет — он рано или поздно получает. В этом они похожи. Некстати припомнилась картина, которую Виктор застал в спальне фон Гатри, когда явился туда с триумфом. Мальчику удалось вернуться в господскую постель, он смог влить в Яна отвар из сибирских грибов. По заверениям шаманки тот истончает присутствие в земном мире и усиливает притяжение упыря к небытию, которое его заждалось. Фон Гатри была уготована короткая роль марионетки, но он не успел ее исполнить. Вместо ослабленного и готового к разговору Яна Виктор увидел нагое, покрытое лишь смердящей упыриной кровью тело. Рот, которым он должен был стонать от боли и соглашаться, оказался забит его же оторванными гениталиями. Рядом упыреныш в небрежно накинутом пеньюаре обчищал карманы модного пиджака. Виктор сделал себе зарубку никогда не доверять ему до конца. — Ладно, — холодно бросил Юхио, возвращая из воспоминаний в реальность. — Но если ты меня обманешь… — От такого скряги как ты и в аду не спрячешься, я уверен, — Виктор дернул уголком губ. — Раз мы разобрались с твоими хотелками, вернемся к делам. Что по Милене? Юхио неудачно пнул свою дарственную в сторону дивана и устало рухнул на него. — Ничего. Ты сказал назвать пять причин не упокаивать ее? По моим сведениям, она хочет высосать их из члена Лекса. — Тянет время, — скучающе бросил Виктор. — Думает, что чем ближе вокняжение, тем больше у нее шансов. — Вот кто действительно мечтает вонзить тебе нож в спину, — с тенью недовольства заметил Юхио. — Ты обучил ее использовать других для достижения своих целей. Виктор помассировал виски кончиками большого и среднего пальцев, ладонь закрыла от него и дурацкие таблицы, и осточертевший за годы кабинет. — Увы, — протянул, смежая веки в поиске спасительной тьмы. — Многому она научилась сама. И нож в моей спине торчит уже давно…

***

1917 год, Нове-Корвин Российская империя Спустя десятилетия Виктор будто забыл, с какой целью принял ее — еще одну из Корвинов, так похожих друг на друга в жажде власти. Милена обрела лоск и утонченность, в ней уже нельзя было узнать испуганной замарашки, брошенной Валерии на заклание. Но поведение начало выходить из-под контроля. Она нередко врывалась в его покои с истерикой. Порой ее взрывало сразу после секса, к которому они приходили от скуки. — Когда?! Когда мы ее упокоим? Она сгорбилась на краю постели, вцепившись белыми пальцами в накинутую на плечи простынь. Хмурая и напряженная, будто ее только что облили помоями. В такт тихому негодованию подрагивали крупно вьющиеся шоколадные локоны. Успела расчесаться… Виктор невольно начал следить за ее волосами с эпохи громоздких напудренных париков — с нее не слетал и во время самых подвижных утех. Вот дохлая мелкая крыска из него вывалиться могла. — Почему теперь так спешишь? — усмехнулся Виктор, застегивая штаны. — Недавно умоляла повременить. По голым лопаткам хлестнул раздраженный взгляд. — Она унизила меня, — прошипела Милена. — Опять назвала меня при всех твоей шлюхой. Разве это справедливо? Разве не во мне течет ее кровь? Разве не ты должен быть в ее глазах безродной псиной?! Виктор обернулся с приклеенной к лицу улыбкой. Взгляд очертил нагую и гибкую фигуру Милены и проследил, как она нервно закинула ногу на ногу. — Она ценит тех, кто ей полезен, — заметил он, отводя взгляд. — А ты пудришь головы придворным и на каждом шагу вставляешь палки в колеса. — Так это ведь ты! — она чуть не подавилась возмущением, крючковатые когти пробили в простыне дырочки. — Твоей милостью! Нахохлилась редкой адской птичкой. — А она объявила тебя наследником, что за чушь? Как будто бессмертной нужен наследник… И почему тебя?! Я доказала, что аристократична, умна и умею вести дела. Я ни в чем не уступаю и имею те же права… Виктора ожгло изнутри недоброе предчувствие, он задержал дыхание. — Верно… — протянул. — Она объявила меня наследником, чтобы я вел ее дела. Это хорошо, нет? Едва подхваченная, рубашка вернулась на резную спинку стула, а Виктор вернулся к постели. Навис над сестрицей недоброй тучей, от которой она инстинктивно отползла. — И это правда, что ты действуешь по моему указу. В этом ведь и был смысл, не так ли? — он приподнял ее кисть и мягко поцеловал в вены на запястье. — Поверь, дорогая, я очень это ценю. Она не распознала угрозы и недовольно фыркнула, отворачивая личико с трепещущими крылышками ресниц. — В этом мой смысл? В том, что меня использует шавка у ее каблука… Виктор продолжил с улыбкой изучать ее кислую мину, ногтем все глубже впиваясь в кожу. Наконец, Милена болезненно вскрикнула, а на простынь упала первая бурая капля. — Что ты?! Виктор! Она попыталась отползти к изголовью, но только зря забарахталась в железной хватке. Во взгляде мелькнуло осознание промашки, тон тут же стал плаксивым. Кровь всегда ее выдавала, но еще раньше — страх быть раскрытой. От этого она отучилась небыстро. — Ах, это не то, что я хотела сказать! Прости, прости, братец, я помню, сколько ты для меня значишь… Ты можешь мне верить… Дрожащая ладонь коснулась его щеки, быстрые поцелуи защекотали шею. — Конечно, я все это делаю ради тебя, братец, любимый, мой господин… Если ты считаешь, что мы не должны спешить… Не важно почему… Только ты прав. Но он уже собрал губами кровь с нагой кожи. За годы несмертия в ней растворились без следа и признательность, и верность. Остались только жажда власти и мрачная решимость, которую он недооценил. Он действительно не спешил. Жажда мести тлела медленно, сбитая с толку самой темнейшей. Когда они перебрались в Российскую Империю и обустроили Нове-Корвин, Валерия странно выдохлась. Она организовала первые встречи с императорской семьей и церковью. Она же предложила создать специальную епархию, с которой они могли бы договариваться на разумных основаниях. Виктор сначала ходил за ней в роли то ли охранника, то ли фаворита, но быстро понял — она запланировала спихнуть на него дела. В итоге он должен был распоряжаться от ее лица, организовывать балы и выстраивать контакты с меняющимися в верхах смертными. Валерия оставила за собой право судить семью, карать и миловать, давать оценку отпрыскам презрительным взглядом или бледной улыбкой. Но ее явления темному двору стали знаменательной редкостью. Она ночами лежала в мраморной ванной, наполненной свежей кровью, будто научилась впитывать души порами белой кожи. А веселью приемов предпочитала долгие прогулки по саду. Ради нее в Нове-Корвин свозили из Европы каменных ангелов от лучших мастеров надгробий и церковных памятников — скорбящие и безликие, они затерялись среди зимостойких деревьев и кустарников. — Подойди, Виктор. Ее блеклый голос вплетался в тонкое журчание фонтана в итальянском стиле. Виктор и так во время этих прогулок следовал недалеко, но приглашение, сопровождаемое знаком рукой, означало, что она хочет поговорить. — Да, госпожа. Он встал рядом с ней, сидящей на краю фонтана с видом еще одной белой статуи. Только тяжелые локоны волос шевелились под ветром, бессильным их поднять. — Я объявила тебя наследником. Виктор тихо хмыкнул и отвел взгляд, убирая руки за спину. На ум пришла истерика Милены, вот уж кого эта новость действительно впечатлила… — Этим вы сильно раззадорили темную родню. Полагаю, в этом и была цель. — Нет. Цель — сделать тебя наследником раньше, чем ты сам меня свергнешь. Он поморщился, но не стал отвечать. Причуды темнейшей госпожи с каждым десятилетием только усиливались, а в нем не было особого желания постичь ее логику. Если это какая-то игра, тем более лучше не вовлекаться. — Твоя Элишка вышла за другого, Виктор, — неожиданно ее замогильный голос обрушился холодком по коже. — Я дала ей выбор, остаться с тобой и попытаться обратиться или сбежать с детьми в Венгрию. Ей удалось взять его на крючок. Он тут же обернулся и столкнулся с гордым профилем греческой богини, позабывшей о смертных. Их жизни для нее были лишь занятными историями, которыми она делилась с Виктором. Только теперь это оказалась его история. — Увы, она скорее всего сошла с ума, после того как я перестала пить. Но несколько лет в запасе были. На его непонимание она ответила почти ласковой полуулыбкой. За ними наблюдали печальные ангелы, тоже потерявшиеся в холодной, неуютной Сибири. — Сантименты — лишнее для моего наследника, поэтому я не хотела тебе рассказывать. И все же немного утомляет, что ты смотришь волком… Разрешаю проведать. Он не поверил ни единому ее слову, сказанному небрежным тоном старой змеи. Чтобы убедиться, сорвался в Венгрию и раскопал могилы. До макушки покрытый землей, он грыз старые кости как голодная собака, силясь понять их вкус. Он ни разу не пил жену, даже не показывался ей после смерти, но был уверен, что узнает. Не сразу понял, что даже у сгнивших гробовых досок был запах Элишки. Когда он вернулся, они снова прогуливались в саду, как будто этот разговор длился вечность. — Ты был там, верно? — на губах Валерии мелькнула сухая и слабая, как хворостина, улыбка — Знала, что не поверишь мне. Видел детей? Уже правнуков, наверное. Уверена, что не заговорил с ними. Это правильно. Главное ведь, чтобы живые были счастливы, и лучше без нас... К сожалению, он ее понял. — Но я убила своего отца и всю его семью. О, я устроила ему достойные полководца империи похороны, — ее неожиданный, тихий смех слился с шепотом сосен. — Я хотела создать семью, в которой буду главной. В которой мои дочери не будут умирать от болезней, насилия и голода… Она смотрела только на своих каменных, бессмертных ангелов. — Довольно скоро я поняла, что немертвые — больше не мои дети. Они худшее, что я могла сотворить с ними. Он особенно четко вспомнил этот разговор, стоя перед ее выпотрошенным телом. Величие, сияние древности, которое окутывало сухую фигуру с тонкой, будто просвечивающей кожей, померкло. Она развалилась в старомодной мраморной ванной, свесив за бортик белую кисть, а по грудь ее закрывала кровь, густо намешанная с упыриной. — Милена… Как ты… Блядь, как посмела?! Вот что он должен был разглядеть в своей подопечной раньше. Предательство. — А что такого? Милена сидела на ее бедрах верхом и то ли смеялась, то ли плакала, дергая за слипшиеся в крови локоны. Она играла головой Валерии как кукольной. — Разве не это было твоей целью, братец? Разве ты не мечтал упокоить ее? Теперь будем только мы! Все эти родовитые ублюдки будут перед нами пресмыкаться! Хохот и плеск обрушились на Виктора, и он вовсе потерял слух. Сделал робкий шаг назад, будто кафель, покрытый кровью, обратился в хрупкий лед. Звуки заменил шорох любимого сада Валерии. «А твоя Милена слишком напоминает мне дочь, которой могла бы быть. Удивительная штука кровь, не правда ли?» — Она постоянно унижала меня! — в воспоминание ворвался голос Милены. — И тобой помыкала! Не хочешь принять мой подарок? Я оставила тебе лично отрезать голову. Сыграем ею в мяч? Но Виктор ощутил холодок и касание сухих пальцев к руке. «Однажды я упокоюсь… Не смей перебивать. Я думала, создав великое бессмертное семейство, обрету в нем бессмертный смысл. Как смешно и самонадеянно». — Почему молчишь?! — Милена сорвалась в истерику. — Я опять ошиблась? Я опять сделала что-то не по-твоему? По густому всплеску он понял, что она выбралась из ванной. «Разочарование тянет меня в землю. Поэтому я объявила тебя наследником. Не хочу видеть своих отпрысков на этом месте». Милена выскочила перед ним, одетая в кровь прародительницы, точно фурия мщения. — Ты использовал меня, а взамен я не получила ничего! Почему я не могла сама решить?! Нужно было ставить на надежного мужчину… Хлесткая пощечина мотнула ее голову, хрупкое тело врезалось в край ванной. Закрыв кровящую щеку, она зло посмотрела на Виктора. — Да, ты ошиблась, — спокойно уронил Виктор. — И я очень зол сейчас, сестрица. Поэтому убирайся, пока не упокоилась рядом с ней. — Скотина! Ее упокоила я, а лавры хочешь… — Блядь, свали отсюда. Кто по-твоему будет за тобой убирать?! Милена издала хнычущий звук, выплюнув натекшую из порванной щеки кровь. — Ах… Поздно, братец, — ее тон неожиданно сменился низким и хриплым, будто кровь смыла с облика комедию. Ее когти небрежно поддели подбородок усопшей, мрачный взгляд упал на бесстрастное лицо. — Она… все равно никогда нам не принадлежала. Ни тебе, ни мне. А теперь ты трясешься и из-за пустой оболочки? Ну трахни ее, если получится. Я ухожу! Она дерзко укуталась в шелковый халат Валерии. Виктор дождался, когда за спиной стихнут шлепки босых ног. Этого времени хватило, чтобы он остыл. Склонившись над телом, приподнял веки, затем принюхался к крови. «Полынь… Она влила в нее кровь с полынью. Как ей удалось? Неужели, Валерия позволила это?» Но даже так, полынь травит медленно, у Милены не хватило бы таланта убить Валерию, хотя бы даже коснуться сердца… Рывком он вытащил тело из ванной. Оно уместилось на руках, пуская по его одежде липкие струйки неестественно текучей упыриной крови. Взгляд метнулся к свернутой шее, затем нашел разодранную грудину. В чем-то Милена была права: над телом уже нет смысла трястись. Вопрос в другом. «Убийца — не она. В комнате был третий». Третий свернул шею и выдрал сердце. Но разве оно действительно так нужно для существования? В Сибири Виктор узнал, что сущность упырей заключается в их тени. А значит, даже полностью обескровленный упырь, лишенный возможности качать с помощью сердца кровь по венам — еще не упокоен. Он не знал, можно ли ее спасти, и нужно ли это. Местная шаманка отправилась в камлания и добыла демоническую кровь, которая может питать тень без имитации сердцебиения. Но вместе с сердцем Валерия утратила и разум. Тогда он превратил ее в оружие против ее же семьи. Закончив дела с Юхио, Виктор вышел из кабинета. Странно, ночь еще только вступила в права, а он уже закончил все срочные дела. Как будто появились дыры во времени, и странно, что раньше он их не замечал… Точно, раньше все свободное время занимал Арон. Художник, которого он зазвал в Нове-Корвин из прихоти или даже придури, и который уже давно должен был отработать и убраться подальше. Кто знал, что он вызовет такой переполох. В первую очередь, в самом Викторе. «А может, так даже лучше. Все равно мне пришлось бы с ним разобраться до вокняжения. Просто он решил все раньше и за меня…» И тут же заметил, что ноги привели к синему залу — совершенно бесполезному без художника. Виктор поморщился мысли, что придется столкнуться с зудящей тишиной и безликим двойником на холсте. — Агрх, да что за черт. Он развернулся на каблуках, намереваясь убраться подальше, но услышал тихий, едва различимый даже для упыриного слуха звук макания кисти в воду. Его тут же заглушило гулкое сердцебиение, застрявшее в глотке. Почудился даже запах свежестиранной рубашки на идеальном белом теле. Виктор сделал резкий поворот в сторону зала. — Ты, блядь, сумасшедший, раз сюда вернулся!