грязь

то, как чужие клыки впиваются в плоть яоши отдает тяжестью в паху и физической болью там, где у смертных бьется и трепещет. мать чумы стонет, запрокидывая голову и булькая своей грязной, проклятой кровью, когда несколько ее глаз обращаются к нему, отвлекаясь от изучения нанука. она издевательски щурится, кроваво улыбаясь и захлёбываясь хрипом. слышится отвратительный треск, когда разрушение голыми руками выдирает одно из ее ребер, вскрывая грудную клетку. нутро черное, вымазанное дегтем, влажное и горячее легко принимает в себя плоть другого божества, глухо хлюпая гнилью, бесконечным водопадом стекающей на землю — земля живёт. под эонами ползают насекомые, появляются сотни новых видов цветов и кустарников, рождаются неизвестные животные, с воем и рычанием разбегающиеся, чтобы не пасть под взглядом нанука. охота не приглашён на этот пир, он одиноко стоит поодаль, молчаливо наблюдая и раздирая свои ладони, сжимая кулаки слишком сильно. яоши улыбается шире, сильнее запрокидывая голову и когтем вскрывает себе же глотку, очевидно, лишая себя возможности дышать. очевидно, приглашая и лань присоединиться к их веселью. очевидно, провоцируя нанука обратить внимание на третьего лишнего. разрушение, похрустывая выдранной бедренной костью, поднимет взгляд на лань. он замирает, щурясь по-хищному — подбирается весь и вдыхает шумно. это празднество греха он устроил для себя и делиться не собирается, чтобы ты там яоши не задумала. само изобилие лишь хрипло хихикает, как только глотка зарастает обратно — охота недовольно сглатывает — и тянет одну из своих рук за голову разрушению. это опасно, она все еще безумно сильна, но нанук даже не думает остановить ее, когда его сильно дёргают в низ. охота отворачивается, позорно обмякая и падая, при виде чужого животного поцелуя.