Сборник Прекрасного

      — Ты никогда не пьешь и не ешь. Ты избегаешь солнца. Я знаю, кто ты...       Замечая закат глаз, слегка шикая, когда пальцы сжимаются на бедрах, все же откровенно веселится, когда видит такую реакцию. Тянет уголки губ, сглатывает, когда чувствует внутри пульсацию и подбирается ближе к шее, чтобы легко коснуться и подняться выше, к самому уху.       —Ты — кровосися.       Наверно, стоило бы попридержать такие слова на другой день, а не в момент, когда все тело напряжено, а клыки уже давно не молодого любовника оказываются в опасной близости от груди, но ему подобное не особо страшно, — пускай кусает сколько влезет, трахает, сколько пожелает, говорит, что грохнет когда-нибудь за такие шутки.       — Господи, какое дерьмо про нас сняли люди.       — Это классика.       — Да в гробу я видел такую классику! — замечая веселье в золотистых глазах, лишь закатывает вновь собственные и бьет по ягодице, намекая на то, чтобы тот поднялся и больше не пытался так насаживаться. — Какого хрена вампира играет Роберт Патиссон? Его два мира выебать хотят!       Фэн Синь громко смеётся, когда видит, что Му Цин выглядит так, будто и вовсе никогда не смотрел Сумерки и не хотел отдать свою анальную девственность батьку Эдварда, который, между прочим, был звездой мирового масштаба, и даже как-то встречался с ним лично, но и то было не столь важно.       Падает на кровать, обещая, что в следующий раз раунд будет за ним и очко Му Цина будет болеть, как и течь, так же сильно, как и его сейчас, приглашающие кладет руку и не замечая сопротивления со стороны собственного вампира, притягивает к себе спиной.       Пожалуй, когда пубертат ударил в голову, ему безумно хотелось быть на месте Беллы, но он никогда и не думал, что подобное может произойти с маленькими изменениями...       Целуя в шею, чувствуя пленительный запах кожи, точно снова умудрился принять ванну с тысячами масел, аккуратно принялся облизывать место и, стоило услышать нелепый вздох, резко укусил за него и услышал тихий стон. Чувствует на кончике языка металлический привкус, сглатывает и отстраняется на пару секунд, чтобы осмотреть чувствительное, слишком тонкое местечко, которое всегда поддается столь невинным укусам. Его Му Цин выглядит божественно с его метками, будто на снегу лежит окровавленная бардовая роза, что губит не только собственные лепестки, но и окружающие собой пространство.

Возбуждающие.

      — Знаешь, наверно, мы единственные такие странные...       Фэн Синь кивает, ибо прекрасно знает, что его вампир и вовсе не любит пить человеческую кровь, больше заменяя ее на обычную еду, чтобы быть больше похожим на простого человека, ведь за столько столетий откровенно устал от метки «особенного», хотя иногда на него что-то накатывает такое, после чего еще несколько минут дрожат коленки, а сам заканчивает без прикосновений к себе.

Пожалуй, если бы тот мир узнал, что его Му Цин сходит с ума от прикосновений человека к своей шее, то немного бы посчитал сумасшедшим.

      — За предпочтения не осуждают, — замечая спокойную улыбку и потемневший серый взор из-за плеча, шикает и плотно укрывает того в одеяло. — Му Цин нет. Мое очко — мои правила.       Ага, сейчас, кто его послушает, когда что-то большое упирается в бедро, так еще и губы, что так чувствительно ищут жилку на шее, которая, к удивлению, бьется сильнее, когда вампиреныш чувствует яркое желание.       Странные? Ну и ладно, за то вместе будут доживать свой век. И, пожалуй, Фэн Синю не нужна вечная молодость, лишь вампиреныш рассекающий в исподнем по его кухне в поисках нужных продуктов для завтрака.