Танцуй, танцуй эльфийский народ

Танцуй, танцуй, эльфийский народ Средь тумана, в лесной глуши Под светом звезд, У Клайда вод, Волшебный народ Daoine Seidhe.

      Путь Эйлси к дому лежит по дороге, пролегающей возле холмов с густым лесом. Ветер игриво покачивает кроны высоких деревьев, треплет её платье и волосы. Вокруг пахнет лишь свежестью, какая бывает только на природе.       Эйлси знает, как пахнет в городах — тяжёлым дымом, лошадиным навозом, человеческими отходами, духами и выпечкой. В деревнях запахов меньше, но даже там невозможно ощутить именно этот, такой насыщенный, крепкий.       Но сейчас это не успокаивало.       Эйлси ощущает, как давящая тревога опускается на плечи подобно тяжёлой накидке из грубой ткани. Она поправляет свой арисэд, прятавший её от ветров.       Если продует — будет худо.       Аллан и без того слёг с простудой, а матушки — её и Аллана — сидят с детьми. Некому будет вести хозяйство, некому будет ухаживать за скотом.       Тревога подгоняла Эйлси в спину, вынуждая двигаться быстрее. Мышцы ног горели огнём, но страх, томящихся меж рёбрами, не позволял сделать привал. Не смотри ни на что, надо было двигаться вперёд.       Отдохнуть можно и дома, в безопасности, среди приветливых и знакомых лиц соседей. Деревенька маленькая, волей неволей будешь досконально знать каждого её жителя. Все они были знакомы с самого младенчества.       Мысли о сыне и муже, ожидающих её возвращения, придавали сил двигаться дальше. Гамильтон ещё совсем крошечный, всего шесть лет, хотя растёт не по дням, а по часам! Настоящая гордость и отрада своих родителей.       Стоило поскорее вернуться с деньгами и оплатить лечение Аллана.       Сейчас всё зависело от неё.       Шаг, удар сердце, шаг, тяжёлый вздох, шаг…       Выверенный цикл прерывается, когда с новым дуновением ветра до её ушей доносятся звуки музыки и чужих голосов. Уставшие ноги замирают сами собой, а стук сердца в груди не способен заглушить музыку. Из леса.       Первая мысль — ей чудится от усталости. Вторая — музыка из деревни. Третья — деревня далеко. Четвёртая — на этой неделе праздников никаких нет. И пятая, — самая разумная, — кинуться бежать.       На последнее сил, увы, не хватало.       Дорога выдалась дальней. Повозка высадила её слишком далеко от деревни, а ждать другую можно было до начала зимы.       Эйлси напоминает себе о том, что дома её ждут как можно скорее. Любимый муж, который нуждался в уходе и срочном лечении, а также маленький сын, который ревел в три ручья, цепляясь за подол её платья, когда она уезжала в город.       Она нужна своей семье.       Напоминает она себе и об ужине, ждущем её дома. О сочащейся маслом картошке с укропом и о кружке эля, которую можно выпить перед сном.       Мысли эти — фантазии — соблазняют, от них болезненно сводит желудок и подгибаются ноги, но сдвинуться с места не получается. Усталость ли всему виной иль зародившееся где-то в глубине любопытство — ответа нет.       Эйлси говорит себе уходить.       И стоит, вглядываясь во тьму лесной чащобы на возвышении небольшого холма.       Весёлая музыка не утихает, будто бы призывая пуститься в пляс.       Она цепляется за свой арисэд, сжимает его так, что пальцы белеют.       Сейчас она вспоминает о том проповеднике, который посетил их деревню с проповедями о единственном истинном боге. Пришёл он искоренять языческие верования, но встретил лишь непонимание и враждебность.       Милосердие божественное Эйлси сейчас необходимо, как никогда.       Искушение становится всё сильнее, а мысли о доме — всё дальше.       Музыка кажется чудесной, праздничной и весёлой. От неё вместо чувства тревоги в желудке появляются искрящиеся, весёлые огоньки, как от свечей на празднике.       И это должно быть причиной беспокойства… Но нет.       Следующее дуновение ветра — сильнее, чем предыдущее — почти отрезвляет.       Эйлси обнаруживает себя уже в лесу, пробирающуюся сквозь густой лес. Ноги ныли, горели, колени протестующие подгибались, зрение расплывалось. Да настолько, что она не заметила пробивающиеся из-под земли корни деревьев, неловко споткнувшись. Неловко замахала руками в попытке удержать равновесие, но упала, едва не ударившись головой об кору.       Ребра начали ныть от удара, вместе с коленями. Глаза запекло от едва сдерживаемых слёз.       Но музыка становилась громче.       С трудом поднявшись на ноги, она решительно продолжила свой путь.       Деревья высочайшие росли, своей густой листвой закрывая весь обзор. Если задрать голову, то невозможно углядеть ни кусочка голубого неба, как будто зелень здешняя не принадлежала миру смертных. Невидимая завеса, закрывшаяся за её спиной в тот момент, когда она в безумном порыве алчности забралась на холм.       «Отступи» — кричал разум.       «Или дальше» — стучало сердце.       И она шла.       Разум подкидывал воспоминания о муже — милом, ласковом мужчине, бесконечно терпеливом и внимательном. Он причина зависти всех женщин на деревне! Не пьёт, не бьёт, оказывает всяческие знаки внимания… Аллан чист душой и мягок сердцем.       Она не могла не влюбиться в него, какие бы недостатки у него ни были. Своим характером он покорял женские сердца, тоскующие по любви.       Воспоминания приходили и о Гамильтоне. Крошечном сокровище, чуде, доставшемся ей таким большим трудом. Единственном выжившем ребёнке из восьмерых рождённых. Он был младшеньким, но самым-самым крепким, удачливым, благословенным богами.       Ослабевшие руки Эйлси отодвинули тяжёлые ветки в стороны, открывая себе вид на чистую поляну. Здесь деревья расступались, образовывая почти ровный круг.       Пока она шла по лесу, солнце успело скрыться за горизонтом. Мир неожиданно окунулся во тьму, лишь слабый лунный свет освещал двигающиеся в дивных танцах силуэты людей. Кто-то играл на причудливых музыкальных инструментах, кто-то танцевал, но голос — прекрасный и глубокий, как воды озера Лох-Несс — певца пробирает до самых костей, окутывая шёлком дорогих, заграничных лент.       Мельтешащие силуэты расступаются, открывая слабому человеческому взору певца, залитого серебристыми лунными лучами.

В волосах ее звездная пыль серебром Тонкий стан, дивный взгляд И кажется все только сказочным сном, Но не будет дороги назад.

      Этот свет окутывал его высокую фигуру подобно дорогим одеждам, любовно играя в его белоснежных волосах. В серебристом море проступала бледная кожа обнажённого тела, обтягивающая подтянутые, крепкие мышцы.       Певец двигается в удивительной красы танце, изгибаясь под немыслимыми углами. Он поднимает руки, переставляет ноги в ритме музыки незнакомых Эйлси инструментов, и, наконец, замирает, подставляя своё прекрасное лицо лунным лучам.       Эйлси видит, как трепещут его белые ресницы на закрытых веках.       Наконец, она замечает это.       Из-под снежных, коротких прядей волос показывались острые, длинные уши.       Он раскрывает веки, позволяя миру увидеть сияющие сотней драгоценных камней очи. Дикие моря таились в них, и льдины плыли острые, смыкаясь над бурными волнами.       — Здравствуй, Эйлси.       Он растягивает розовые губы в мягкой улыбке.       Это всего лишь мгновение, но из головы Эйлси вылетают все мысли. Воспоминания о семье, друзьях и работе тонут в этих диких волнах, погребённый под толстыми льдинами. И мешочек с монетами уж не обжигает кожу.       Его голос окутывает подобно тёплым шкурам в холодную зимнюю ночь.       Сердце в груди Эйлси всё сильнее поёт, когда дивное создание приближается к ней.       Он идёт медленно и плавно. Каждый шаг его обнажённых стоп аккуратен и выверен — танец продолжается. Под ногами его не принимаются изумрудного цвета травы, но цветы прорастают буйством красок, украшая лесную поляну.       — Я ждал тебя.       Он протягивает ему ней руку.       Сердце у неё в груди сладко сжимается.       Всё это кажется сказочным сном. На мгновение Эйлси хочет забыться, растворяясь в буйном цветении и лунном свете ночи, в полной уверенности — это благословенное касание самой Каэр.       Быть может, она никогда не покидала свою деревушку, и никогда не пробиралась сквозь густо лес на холмах, а эльфы кружащиеся в танце — сон. Быть может, через одно мгновение она глаза раскроет в своём доме, не вспомнив, как под обнажёнными распускались цветы.       Но мыслей о муже и сыне — ни одной.       В целом мире лишь он один.       Эйлси позволяет себе прикоснуться к его протянутой ладони своей. Цепкие, длинные пальцы с изящными костяшками впиваются в плоть крепко, но осторожно.       Он утягивает её в круг водящих хороводы эльфов.       Музыка лишь становится громче, когда он кружит её в танце.       Не замечает она, как развязанный ловкими пальцами арисэд спадаем с плеч, бесследно исчезая в ночи. И верхнее платье отправляется следом, пока подувший ветер развивает юбку нижнего.       Ей бы — благопристойной горянке — в ужасе отпрянуть от обнаженных тел, закрыться от взглядов чужих. Представать перед чужими мужами лишь в нижнем платье — позор. И она бы, в самом деле, убежала.       Усталость и боль в этом сказочном сне покинули её, будто бы их никогда и не было.       Но эльф прижимает её к себе, томным взглядом светящихся очей заманивая в ловушку оживших сказаний.       Эйлси не может взгляда отвести.       Он стягивает с неё нижнее платье, оставляя лишь в исподнем. Эльфы наги, под лунным светом танцуют они, в чём мать родила, и благочестивому люду следует отсюда бежать, никогда не вспоминая об этом порочном таинстве.       Эйлси танцует с прекрасным эльфом, водя руками по его обнажённому телу.       — Как зовут тебя?       Она цепляется за его плечи, старается запомнить каждую, мельчайшую деталь, но в глаза сразу бросаются ослепляюще белые волосы, голубые очи и длинные-длинные уши. Черты лица словно тонут в лунном свете. Он сам как иллюзия, игра света.       Он кружит её в танцевальном движении, прежде чем обхватить руками за талию, прижимая спиной к себе.       Горячее дыхание касается её уха, и шепчет он тихо-тихо. Настолько, что можно упустить, спутав имя с шумом дрожащей на ветру листвы.       — Сатору.       Дивное имя. Дивное создание. Дивная музыка.       Такие имена ей незнакомы, но эти существа и их напевы — тоже.       Сатору отпускает её, вновь поворачивает к себе лицом и садится, подгибая под себя ноги. Утягивает её за руки следом, вынуждая сесть. На его лице — улыбка, в глазах — сияние драгоценный камне, припорошенных звёздной пылью ресниц.       И Эйлси улыбается в ответ.       Её глаза блестят лихорадочным обожанием, на щеках распускается маков цвет, как распускались под стопами Сатору цветы. Сердце в груди стучало быстро-быстро, оглушающе, яростно. Но в голове — пусто. Хмельна и без эля.       Силуэты приближаются к ним, сужая круг хоровода.       Музыка играет, слышатся прекрасные, как колокольчиков звон, голоса и воздух наполняется ароматами мёда, полыни и яблок. На их головы опускаются цветочные венки.       Сатору целует её трепетно и нежно, а она — отвечает.       Ни мысли об Аллане. Ни мысли о Гамильтоне.       Сатору укладывает её спиной на цветы. Эйлси обнажена, как и эльфы, одежда исчезла бесследно, растворившись во тьме ночного леса. Даже исподнее платье исчезло. Но это последнее, что её сейчас беспокоит.       Сатору проводит костяшками указательного и среднего пальца, игриво подёргивая длинными ушами. Взгляд Эйлси буквально прикован к ним. Внизу живота растекается горячий, пульсирующий ком нетерпения.       — Я буду нежен… — звучит обещание, похожее на журчание ручейка.       Сатору проводит большими ладонями по её бедрам, скользит вниз и хватает её ноги под коленями, разводя их в стороны.       Эйлси не маленькая девочка.       Возлежать с мужчиной для неё не впервой, опыт её числится в восьми душах, семь из которых отошли во владения Моригган. Вот только сейчас всё, как в первый раз: объятия, поцелуи, улыбки, смех…       Сатору меняет позу, ложась на землю.       Его горячий, влажный язык медленно проходится по чувствительным складкам. Носом утыкается в её клитор.       Эйлси рефлекторно приподнимает бёдра, пытаясь насадиться на его лицо. Сатору осторожно закинул её ноги себе на плечи, проникая языком во влагалище.       Он мягок, нежен и осторожен.       Блаженство затуманивает разум. Пальцами Эйлси цепляется за цветы, сминая лепестки, открывая их, вырывая и сами цветы из земли. Перед глазами раскинулось бескрайнее ночное небо с серебряным диском луны и россыпью звёзд.       Бёдрами она ощущала эти его соблазнительные уши…       Язык вскоре возвращается к клитору, но внутрь проникает длинный палец, мягко надавливая на судорожно сжимающиеся стенки. Через несколько мгновений он добавляет второй палец. На клиторе он плавно, ритмично выводил круги, вырывая из Эйлси прерывистые вздохи наслаждения.       Всё это время за ними наблюдали.       Жизнь не останавливалась ни на мгновение. Эльфы продолжали водить хороводы, петь, играть на музыкальных инструментах и смотреть. Они видели всё от начала и до конца.       Эйлси внимания не обратила на чужие взгляды.       Сатору поглощал всё её внимание, как тьма поглощала свет — алчно, неумолимо. В целом мире — этом сказочном сне — существовал он один. Сиянием лунным, журчанием ручья, звоном колокольчиков и буйным цветением красок.       Эйлси падает с края обрыва вниз, в манящую бездну. Под закрывшимися веками вспыхивают красные пятна, а тело — содрогается от оргазма. На долгий миг, казавшийся вечностью, её ноги крепко обхватили его голову, буквально вжимая лицом в промежность.       Когда мощная волна оргазма схлынула, тело начало расслабляться. Она перестала сжимать мужскую голову, как в тисках, и ноги устало соскользнули с его плеч.       Сатору отстранился, жадно вдыхая воздух.       Эйлси видела звёзды, видела белоснежные пряди волос, сияющие голубизной очи и уши. Длинные, тонкие и шевелящиеся.       Между ног заныло. Особенно ярко Эйлси ощутила пустоту — мучительную, бездушную, холодную. На фоне ощущений тонких, изящных пальцев, совершающих медленные, почти любовные движения, становилось почти что больно.       — Ты в порядке? — он касается её густых, вьющихся волос чистой рукой.       В глазах небесных его искренняя обеспокоенность вперемешку с нежностью, звёздный свет и медленно плывущие в воде ледники. Прекрасные черты лица искажаются, между тонких, белёсых бровей залегают складки, а губы вопросительно открываются. Длинные ушки настороженно замирают где-то посередине — не в своём обычном состоянии, но и не так низко опускались.       Эйлси смотрит на эти ушки жадно, неловко ерзая на смятых весом тела цветах. Неловкая попытка потереть бёдра друг о друга не остаётся незамеченной.       — Я в порядке…       Уши его приподнимаются, а брови приподнимаются, складки между ними разгладились. В небесах его очей отразилось смущающие понимание, от которого щёки Эйлси загорелись алым.       Сатору издал мягкий смешок.       В её ногу упёрся твёрдый член. С розоватой головки уже сочился предэякулят.       Эйлси облизнула пересохшие губы.       — А я не очень. Поможешь мне?       Сатору нависает над ней с самым пошлым, развратным выражением, которое невозможно представить на этом прекрасном лице. Хитрая улыбка вкупе с прищуром и очаровательным румянцем придавали ему вид фейрийского плута, сбежавшего прямиком из неблагого двора.       У Эйлси сердце сжалось.       Бабочки в животе распахнули свои крылышки, но оказалось — это не бабочки. То дьявольские отродья, отбивающие своими ногами чечётку в такт музыке, издаваемой причудливыми музыкальными инструментами этих созданий.       — Да…       Конечно.       Разумеется.       Как ему отказать? Как отказать когда он смотрел этим потрясающим взглядом, в котором лениво мерцали звёзды — лукавым, мягким, томным.       Сатору целует Эйлси нежно, сминая её губы своими.       Она поднимает руки, — от пальцев отлепляются смятые, оторванные лепестки, — плавно пробегается пальчиками по его плечам, шее, линии подбородка и скользит к соблазнительным, привлекательным ушам. Подушечки пальцев нежно массируют вытянутую ушную раковину.       Мужчина неловко дёргает ушами, издавая стон, приглушенный поцелуем.       Эйлси закусила нижнюю губу.       Ничего в жизни она не желала так сильно, как укусить эти прекрасные ушки.       Даже рождение Гамильтона лишь на втором месте.       Сатору трётся членом о её промежность, отвлекая от любых мыслей, мелькающих в голове. И смотрит этим взглядом новорождённого телёнка, будто бы они не лежали обнаженные на поляне, перед толпой таких же обнаженных эльфов.       — Останови меня, если будет больно.       Когда она кивнула, Сатору насад входить — медленно и плавно, внимательно вглядываясь в мельчайшие изменения её мимики. Его длинные уши дёргались, улавливая каждый с даже самый тихий вздох; громкая музыка не мешала ему.       Эйлси простонала.       Он такой большой…       Сатору улыбается, едва обнажая нечеловечески белоснежный ряд идеально ровных зубов. И щурится так нагло-нагло, явно показывая, что он знает себе цену.       — Т-тору…       — Что такое? Тебе больно?       Улыбка спадает с его лица.       — Тору сделал тебе больно?       Его ушки опускаются низко, делая его похожим на расстроенного, обруганного хозяином щенка. Взглядом он выискивал любые признаки, которые указали бы на её дискомфорт или боль.       Эйлси видела, как мечутся его зрачки.       — Нет, нет… Всё хорошо.       Мужчина ещё некоторое время настороженно смотрит на неё, но, убедившись, что она говорит правду, облегченно выдохнул.       Эйлси обнимает его за шею.       Сатору склоняется ниже, оставляя невесомые поцелуи на её лице. Одновременно с этим он начинает двигать бёдрами, вырывая из Эйлси тихий, робкий, неуверенный стон.       Его уши приподнялись.       На звук он реагировал, как кот.       Эйлси начала нежно массировать его уши и почесывать ногтями кожу за ними.       Прекрасное лицо Сатору покрылось румянцем, сильные, накаченные руки, которыми он упирался в землю по обе стороны от головы Эйлси, ослабли. Он едва не рухнул на неё. Кадык несколько раз дёрнулся, а глаза в блаженстве закатились.       — Ещё, пожалуйста… — хныкал он.       Эйлси сжалась вокруг его члена сильнее.       Не было песни прекраснее, чем его сладкое хныканье и низкие, гортанные стоны, которые вырываются наружу птичьими песнями, божественными песнопениями и шумом листвы в густом лесу. Он — голос природы, её сердце.       Эйлси кусает край его чувствительного ушка, вынуждая его всхлипнуть.       Как же он прекрасен…       — Тору…       На его глазах выступают слёзы удовольствия.       — Мне так хорошо… — он жмурится.       Эйлси слизывает слёзы с его щёк. На вкус слёзы эльфа подобны вину из цветов, какое по традиции изготавливали в их деревеньке. Это сладко, пьяняще, абсолютно дурманяще и вызывает привыкание, не хуже эля.       — Не останавливайся, — зашептала ему на ухо она.       Сатору тяжело задышал, смотря на неё мутным взглядом.       Двигать бёдрами в моменте, когда твой разум затуманен удовольствием — настоящее испытание. Некоторое время он так и смотрит, пытаясь понять, о чём она вообще говорила. Слова будто бы растворялись в густом тумане, не задерживаясь в голове.       Он шумно сглатывает.       — Ты меня понимаешь?       Эйлси гладит его по щеке ладонью, прекратив стимулировать уши.       Мужчина жалобно заскулил.       — Ещё…       И смотрит ещё с таким обвинением, что становится стыдно.       — Двигайся.       И он послушно двигает бёдрами, своей влажной щекой потираясь о её, словно пытаясь умаслить и намекнуть, что его ушки нуждаются во внимании. Сейчас же.       Прекрасный, потрясающий, изнывающий и наполненный отчаянием мужчина, на чьей голове до сих пор красовался венок — помятый, передавленный её ногами, но всё ещё целый.       И на её собственной голове тоже всё ещё держался венок.       Сатору набирает темп постепенно, оставляя невесомые поцелуи на её лице, шее, плечах, а потом спускается к полной, испещренной белоснежными растяжками, обвисшей груди. Покусывал и посасывал соски, дёргая ушами от каждого её стона.       На них смотрели, их обсуждали, смеялись, хлопали в ладоши… И продолжали танцевать.       Это был праздник жизни, веселья…       Свадьбы.       Но чьей?       Отстранённо смотря на веселящихся эльфов, ощущая на себе их взгляды и быстрые, ритмичные движения между ног, пришло резкое, почти отрезвляющее осознание:       Её свадьбы.       Но она ведь уже…       И дома её ждут…       Сатору приподнимает её бёдра, входя глубже.       Эйлси цепляется пальцами за цветы, которые вырывает вместе с корнями и кусочками земли. Из её горла вырвался крик.       — Тебе хорошо? — мужчина воркует, окидывая её нежным взглядом.       И она вновь теряется в голубых приливах, утопая в нём.       И нет ничего, кроме удовольствия.       Нет ничего, кроме Сатору.       Когда её настигает оргазм, она видит не звёзды. И не луну. Она видит буйные океаны и льдины, и девственно чистые небеса…       Горячо.       Сатору кончает с хриплым стоном, от которого внутренности сводит сладкой истомой.       Сатору подносит её ладони к своим ушам и с жирным намеком трётся, подобно выпрашивающему еду коту.       Это кажется сказочным сном. Божественно прекрасное создание и нежность его сводят с ума, а сладость его слёз — сок ягод, вызывающих привыкание с первого раза. Это кажется сказочным сном, но дороги назад нет.       Он наполняет её до краёв.       — Назови меня мужем…       Он хлопает длинными, пушистыми ресницами, похожими на звездную пыль и смотрит с тем самым обожанием, от которого пальцы ног поджимаются.       Никто и никогда не смотрел на неё так.       Эйлси всегда считала, что с мужем ей повезло. Он был добр, внимателен, заботлив, трудолюбив и весел, но, стоило только заглянуть в голубые очи, как всё это потеряло значение. Не было нигде любви больше, чем в этих океанах.       И Эйлси чешет его за ухом, отвечая обожанием на обожание.       — Мой муж… — шепчет ему в губы.       И он целует её так сладко, что в пору раствориться в этом мёде.       И Эйлси согласна оставаться в этом сне навсегда.

***

      Столетия летят, сменяют друг друга правители и гниют в земле человеческие трупы, изъеденные личинками. Давно уж нет той крошечной деревушки, в которую однажды не вернулась Эйлси. На том месте осталась лишь густая зелень, покрывающая то, что когда-то называлось домами.       И перестали раздаваться в лесу человеческие голоса, казавшиеся Эйлси такими знакомыми, почти родными…       И казалось, что когда-то они кричали её имя…       Но всё это стихло в вихре музыки и шуме лесной листвы.       Кружилась она в хороводе с эльфийским мужем и слушала его песни как величайшую молитву, сцеловывала напевы с его розовых губ. Ложилась спать в цветах и его объятиях, смеялась с эльфами, извивалась под лунным светом, да каталась на оленях.       И под ногами у её эльфийского мужа росли цветы.       И повиновалась ему природа.       И смотрел он на неё, как на самый прекрасный цветок. Смотрел, как на сердце леса.       Под светом звёзд, под взором луны, под защитой дубравы танцует она столетиями.       И ни на минуту не стихает музыка, песни и хохот.

Летят над грешной землей года, Храбрый воин забыт давно. Остался средь эльфов МакЛир навсегда И пьет лунный свет как вино Танцует он ночною порой Вот уже не одну сотню лет Кружит в хороводе с эльфийской женой И эльфы смеются в ответ.