Wake Up

      Нет ничего хуже посторонних людей, вторгающихся в твоё личное пространство.       Толя сейчас как никто понимает Артёма, всегда не спускающего глаз с нежеланных гостей его драгоценного морга, будь то пришедшие на опознание родственники или подозреваемые, которых нужно осмотреть.       — Можно же сначала выйти, потом устраивать допрос! — нередко вздыхает Тёма, лёжа у Толи на коленях. — Нет, надо заставить нас с трупом на это смотреть. А у меня, между прочим, работы полно, мне тишина нужна…       Очевидно, ворчит он просто для себя — если о чём-то поныть, гораздо легче это самое что-то переносить становится. Понимает, что процедуры вроде опознаний, освидетельствований, всего прочего действительно необходимы. Просто не может расслабиться, если в морге находится кто-то чужой.       Так же и Толя сейчас. Устраивает органам опеки экскурсию по их с Артёмом квартире, пока сам Артём на работе. Он очень хотел присутствовать, чтобы не оставлять Толю один на один с внушающими страх людьми, но не смог отпроситься.       Сотрудников как будто специально подослали таких, чтобы Толя ещё больше старался обходить их стороной. Высокая крупная тётка лет пятидесяти с очень придирчивым взглядом и поджатыми губами, маленький худенький мужичок в очках, семенящий маленькими шажками за ней по пятам и какой-то сотрудник правоохранительных органов с абсолютно безразличным лицом.       — Зачем вам так много аптечек? Какова вероятность, что ребёнок не найдёт их и не решит попробовать лекарства на вкус?       И голос у крупной тётки как гудок у теплохода… Интересно, она со своими детьми дома таким же разговаривает?       — Переставим, — кивает Толя. — Я просто… Эээ… Недавно болел, — вспоминает их легенду про потерю голоса от простуды, — вот и положили под кровать, чтобы каждый раз не бегать.       — Не забудьте, — женщина ещё сильнее поджимает губы, и Толя загоняет тревогу внутрь как можно глубже. Главное — не начать кусать губы или грызть ногти… Или ещё что-нибудь саморазрушающее делать…       Ещё не хватало, чтоб в психи записали.       Артём — неожиданно для всех — появляется во время обеденного перерыва, и берёт ситуацию под свой контроль. Уверенно отвечает на вопросы сотрудников опеки, показывает, где в квартире лежат опасные для детей предметы. Толя в его присутствии расслабляется, выдыхает облегчённо, только сейчас понимает, насколько разбитым себя чувствует после всех этих пыток в виде общения со странными людьми в форме. Уходит в спальню и устало падает на кровать.       — Ваш сожитель точно уже здоров? — О Господи, эту тётку-теплоход и отсюда слышно… — Почему он ушёл? Его не интересует судьба ребёнка, которого он собирается удочерить?       — Конечно, не интересует, именно поэтому он уже полдня отвечает на ваши не всегда уместные вопросы…       Толя улыбается уже сквозь сон. Пусть говорят, что хотят… Пусть думают, что хотят. Самое главное — Тёма рядом. А значит, ему нечего бояться. Он в безопасности.       На антидепрессантах совсем есть не хочется, и так тошнит от любого телодвижения. Но Валя, продолжая вздыхать о том, что Толя — сплошные кожа да кости, упрямо накладывает ему полную тарелку салата.       Толя печально вздыхает. Как не крути, а Валя права. Он действительно очень сильно и очень нездорово похудел. Сначала он узнал о гибели Любы и стало не до еды — нужно было в одиночку копать под эту микрофинансовую организацию. Потом он какое-то время жил дома у мужика, которым притворился, питаясь одной лапшой быстрого приготовления — страшновато было выходить на улицу. Потом его повезли в тот жуткий дом, и снова было не до еды.       А потом начался тот самый месяц с лишним, который Толя помнит лишь отрывками — холод, адская боль в груди при попытках хоть что-то сказать, тёплые руки и ласковые поцелуи Артёма, возмущённая своим портретом на медведе Таня… Мягкий вкрадчивый голос психиатра… Маленькая девочка с косичками и плюшевым носорогом, обнимающая его за шею…       — Ешь, — Валя по-матерински треплет его по волосам. — Ешь спокойно, не торопись.       — Меня Галина Николаевна съест, если я вовремя не доделаю…       — Я Галину Николаевну сама съем, — твёрдо заявляет Валя. — После того, как накормлю.       Толя всё больше Антоновой восхищается. Единственный на этой планете человек, который вертит строгой Галиной Николаевной, как хочет, заставляет её есть, спать, следит за её здоровьем, наверняка сплетничает с ней о чём-то…       Толь. Куда твои мысли опять плывут?       Есть не хотелось совершенно. Хотя салат вкусный — его любимый «Цезарь», между прочим, заправленный оливковым маслом вместо майонеза.       — Толь, ну хотя бы половину… Ну ради меня…       Ради Вали надо. Надо преодолеть очередной приступ тошноты и нежелание тратить силы на то, чтобы пережёвывать пищу.       Помимо сильно сниженного аппетита, Толю преследовали частые головокружения и сильная слабость. Возможно от голода, а может, тоже побочный эффект от таблеток. Он постоянно что-то роняет, неуклюже врезается во все углы и дверные косяки, несколько раз людей. Устаёт от долгой ходьбы, хотя раньше всегда предпочитал прогулку пешком душному общественному транспорту.       Но самое страшное — это невыносимо разъедающее чувство вины.       Тамара так Толю любит, каждый раз при встрече лезет в объятия, чмокает в щёку, рассказывает последние новости из жизни, просит его порисовать с ней или привести на работу и показать какой-то клёвый химический опыт. А что сделал Толя? А Толя, по сути, убил её мать. Самого близкого ей человека. Свою родную сестру.       Это он виноват в смерти Любы. Это он должен был тогда заставить её взять эти несчастные полтора миллиона. Выпытать у неё, что за второй телефон, отговорить от участия в этой страшной игре на выживание, притащить её, наконец, в ФЭС, попросить помощи у Рогозиной… Да всё что угодно Толя мог сделать, но почему-то предпочёл забить…       И сейчас последствия этого решения бетонной стеной давят на его плечи, пришивая к земле. Не дают нормально спать по ночам.       Если бы не Тёма, Толя бы умер. Точно умер бы. Валялся бы на кровати, абсолютно обессиленным, не способным встать и налить себе воды. А если бы начался приступ, даже не потянулся бы за ингалятором. Не было сил.       Толя Тёму не заслуживает…       Валя всё-таки заставляет Толю доесть салат, поит его чаем с чабрецом, какими-то витаминами и возвращается работать в морг. А Толя… А что Толя?       Вечером он долго смотрит на себя в зеркало. Валя права. Действительно кожа до кости… Почти чёрные синяки под глазами, сильно впалый живот и выпирающие рёбра…       — Зашибись, — негромко вздыхает Толя.       Он очень хочет вернуться в норму. Очень хочет. Но, к сожалению, его собственных сил не хватает.       Наличие одной ванной комнаты в доме, где живёт более одного человека, имеет один вполне существенный минус — невозможность в спешке куда-то собираться. Но Толе с Артёмом, как оказалось, это вообще не помешало. Во-первых, Тема встаёт раньше, а во-вторых, они настолько к друг другу привыкли, что никого из них во время утренних процедур присутствие в ванной другого человека нисколько не смущает.       Толя сидит на краю ванной в одних пижамных штанах, вяло водит по зубам щёткой, морщась от какого-то странного вкуса зубной пасты — его клубничная закончилась, пришлось воспользоваться Тёминой какой-то очень полезной для зубов гадостью. Артём у зеркала мажет щёки пеной для бритья.       Впервые в жизни им на руку играет работа в разные смены — можно будет по очереди смотреть за Тамарой. За которой Тёма сегодня поедет, пока Толя будет сидеть в лаборатории, как на иголках, и кусать губы в попытках не названивать ему каждые пять минут.       Толя этому всё ещё поверить не может. Они действительно удочеряют маленькую девочку. После долгой Толиной реабилитации, ещё не закончившейся, разговоров с юристами, органами опеки, прохождения курсов приёмных родителей.       Добро пожаловать в новую жизнь!       — Толь?..       — М?       — Ты чего?..       Толя только сейчас замечает, что привычно пялится на себя в зеркало. И что Артём рядом. Артём его в таком состоянии ещё не видел.       — Я… Просто…       Думай. Думай-думай-думай…       — Любуешься? — Тёма вытирает лицо полотенцем и обнимает Толю со спины, устраивая голову у него на плече, целует в шею.       — Чем? Живым пособием для изучения анатомии? — Толя не сдерживается и фыркает.       Тёма вздыхает прямо Толе в шею.       — И что это за приступ самокритики?       — Это не самокритика, это факт… — Толя тыкает себя в особенно выпирающее ребро. — Что-то со мной точно не то…       — Толь, ты пережил сильный стресс. Конечно, организм дал сбой, но это же не значит, что он не восстановится. Восстановится, если мы ему поможем. А мы поможем.       Толя резко разворачивается у Артёма в руках, стискивая его в крепких объятиях.       В любой непонятной ситуации — обними Тёму — и всё будет хорошо. Работает безотказно.       — Толь… Если тебя беспокоит больше не здоровье, а именно внешность… Ты же знаешь, что я тебя очень сильно люблю?..       — Я тебя тоже, — бормочет Толя куда-то Артёму в висок.       — Вот. Ты — самый красивый парень на свете, Толь. И ты должен это знать не от меня. Ты с этим чувством жить должен, понимаешь?..       — Только не начинай снова говорить о том, что мне нужно к психотерапевту…       — Я и не собирался. Я твою позицию по поводу этого знаю, и, даже если я не согласен, я не потащу тебя туда за уши. Я просто хочу прибавить тебе уверенности в себе… И не знаю, как.       Тёма слегка отстраняется от Толи, тут же припадает горячими влажными губами к шее, к ключицам, целует каждое торчащее ребро, берёт его за руку и целует её тоже. Толя от этой неожиданной, но безумно приятной ласки млеет, плавится, готовый буквально растечься у Тёмы в руках.       — Я тебя очень сильно люблю, слышишь?.. Очень… Всего тебя…       — Я правда поеду к вам жить? Навсегда-навсегда?       — Правда, правда…       — И мне больше не нужно есть тот гадкий суп?       — Нет, не нужно.       — И Фигню можно с собой взять? И набор для рисования?       — Можно, конечно.       Тамара прыгает от радости, хлопает в ладоши, бросается с объятиями сначала на Артёма, потом на воспитательницу, потом на макаронину-заведующую и снова на Артёма. Тот поднимает её на руки, позволяя обнимать себя за шею.       — А где Толя?       Ой, Толик долго убеждал Тамару перестать называть его «дядей».       — Понимаешь, Толя — это… Ну, я… А дядя Толя — это… Ну как какой-то алкаш из соседнего подъезда…       — Хорошо, Толя, — кивнула Тома, привыкая к новому обращению. — А кто такой алкаш?       Спасибо Артёму, который вовремя оказался рядом и помог красиво от этого каверзного детского вопроса уйти.       — На работе. Он вечером приедет, — улыбается Тёма. — Ну что? Поехали?       Скажи ему кто ещё полгода назад, что он станет отцом в тридцать семь лет — не поверил бы. Но судьба странная штука. И сейчас он действительно пристёгивает пятилетнюю девочку в детском автомобильном кресле, а потом, по её настоянию, ещё и плюшевого носорога.       Тома в квартире освоилась, кажется, за пятнадцать минут. Походила туда-сюда, посмотрела телевизор, пока Артём сначала полгода думал, чем ребёнка кормить, а потом всё-таки решил сварить пельмени. О чём-то негромко разговаривала с носорогом Фигнёй, даже пыталась ему читать найденные на полке книжки, правда, попытки успехом не увенчались. Наверное, Фигне было неинтересно слушать про влияние артериальной гипертензии на работу почек.       Тёма приходит в гостиную звать девочку обедать и застаёт её за рисованием.       — Ого! — присвистывает, когда видит каких-то разноцветных котиков, гуляющих по немного кривоватой радуге. Для своего возраста девочка слишком хорошо рисует — коты у неё получались очень реалистичные с точки зрения анатомических пропорций.       — Я сначала мультики смотрела, а потом неинтересный начался, и я выключила, — поясняет Тома. — Я ещё почитать хотела, но там слишком много непонятных слов. Что такое «гип-по-по-та-мус»?       — Гипоталамус, — машинально поправляет Тёма, улыбаясь попыткам девочки выговорить сложное слово. — Это в голове у нас есть такая штука. Если будет интересно, куплю тебе детский атлас по анатомии.       — Почему детский? — Тома смотрит на него даже как-то обиженно. — Я хочу родительский!       — Хорошо, родительский, — смеётся Тёма. — Пошли кушать.       Толя слякоть очень не любит. Самая отвратительная для него погода. Снег, дождь, сырость, грязь везде, постоянно приходится сушить носки, отмывать ботинки, мёрзнуть, потому что отопление уже отключили.       Как бы Толя не любил ходить пешком, в этот раз он отдаёт предпочтение общественному транспорту.       Хорошо, что на остановке никого. Можно спокойно сесть и в одиночестве залипать в телефон или просто куда-то в одну точку. Без раздражённых вздохов над самым ухом в стиле «как он смеет сидеть, если он молодой» и тошнотворного сигаретного дыма, от которого восстановить дыхание Толе не помогает даже ингалятор.       Толя резко подпрыгивает на месте, когда слышит визг шин и невыносимо громкий автомобильный гудок. Вырывает из ушей наушники, вглядываясь в происходящее на дороге. Если, не дай Боже, авария, он должен быть готов вызвать «Скорую» и оказать пострадавшим помощь, не зря же его Артём этому учил.       Водители, кажется, даже не обращают внимание ни на скользкую дорогу, ни на то, что уже стемнело. Летят, обдавая прохожих на тротуарах брызгами из лужи. И почему-то резко тормозят или объезжают какой-то участок дороги.       У Толи резко скручивает желудок, когда он понимает, почему.       По мокрому асфальту носится маленький-маленький котёнок, прижимающий к голове уши. Мокрая шерсть стоит дыбом, и из-за яркого света уличных фонарей кажется, что по дороге катается какой-то наэлектроризованный шар.       Котёнок прямо посередине четырёхполосной магистрали. Если сейчас же его оттуда не убрать, его собьют.       Толе страшно. Безумно страшно, до рези в лёгких и дрожи в костях. Но ещё страшнее, чем попасть под машину — услышать визг животного и хруст его косточек под колёсами.       Лучше уж самому.       Толя не помнит, как вылетает на проезжую часть, на бегу наклоняется, хватая животное за шкирку и чуть ли не рыбкой прыгает в придорожную канаву.       Он долго пытается отдышаться — лежит, не двигается и прижимает к себе маленькое дрожащее тельце. Тянется в карман за ингалятором — благо, тот не выпал на дорогу после таких каскадёрских трюков, дышит с его помощью какое-то время. Садится и разглядывает котёнка при свете фонаря.       Маленький. Пушистый. Трёхцветный, одно ушко рыженькое, второе чёрное. И очень пронзительно мяукающий.       — Что ж ты на дороге-то делаешь… — Толя улыбается. То ли котёнку, то ли тому факту, что они оба каким-то чудом остались живы-здоровы и их не переехали.       Котёнок отзывается пронзительным и отчаянным «Мяу!»       Толя встаёт наконец с мокрого снега, срывает с себя шарф, укутывает беспомощного малыша и устраивает у себя под курткой, прямо у сердца.       Планы меняются. Надо вызывать такси и срочно ехать в ветеринарную клинику.