Wake Up

      Артём о родителях Толи знает только со слов самого Толи, и, надо сказать, слова эти были сказаны не во время милой беседы за чашечкой чая. Каждый раз, упоминая родителей, Толик либо пожимал плечами, мол, а как со мной ещё, либо рыдал у него на руках, проснувшись от довольно жуткого и реалистичного сна, либо нервно смеялся, кусая губы. Он постоянно называл себя придурошным, обесценивал всё сказанное, называя это хренью, считал себя наивным и при этом мечтал о том, чтобы быть любимым. Тёма всё ещё не до конца вытравил из Толиной головы всех паразитов, поселившихся там благодаря людям, которые должны были быть ему самой надёжной поддержкой, но он очень старался. И старается до сих пор.       Артём много раз представлял себе разговор с родителями Толи — иногда действительно хотелось высказать этим людям всё, что он о них думает. Но никогда не думал, что эта встреча и правда состоится.       — Он не придурок.       Это короткое возражение — всё, на что его хватает. Таким, как находящийся перед ним мужчина, обычно бесполезно что-то доказывать. Собственные нервы дороже.       Руку он ему так и не пожимает.       — Ну, мне лучше знать, — отмахивается Георгий. — Беги давай, тебя же срочно где-то ждут.       Он не грубо, скорее, пренебрежительно пихает Толю в плечо, а глаза у него прищуренные и взгляд какой-то самодовольный и почему-то злой. И Артём всем своим нутром чувствует, как Толя задействует всё своё самообладание, чтобы не отскочить в сторону от этого короткого касания.       — Нет, вам не лучше знать, — жёстко отвечает Артём. — Пойдём, Толь, нам нужно идти.       Сейчас Тёма остро чувствует взгляд Толиного отца, направленный ему вслед, и внезапно понимает, что значит постоянно повторяемое Толей «я хочу чувствовать себя в безопасности». Рядом с таким человеком, как Георгий, безопасно себя чувствовать невозможно, даже если ты опытный агент ЦРУ и десять раз качок. И дело вовсе не в страхе быть побитым, хотя Ломов-старший тот ещё бугай. Нет. Тут что-то гораздо глубже, Артём никак не может понять, что…       «спасибо извини»       Уже в машине Тёма читает напечатанное сообщение Толи, разворачивается к нему настолько, насколько это возможно. Берёт его за руку и легонько сжимает.       — Толь, тебе не за что извиняться.       «всё равно извини»       — Всё в порядке, не переживай, — Артём пристёгивает ремень безопасности и снова поворачивается к Толе. — Что он делает в Москве?       «командировка я и сам не знал мы случайно столкнулись у магазина»       — То есть, он скоро уедет?       Толя молча кивает.       Артём просыпается от крика. Испуганно подскакивает на кровати, машинально включает лампу на прикроватной тумбочке, поворачивается и чувствует, как собственное сердце стучит в ушах.       Толя.       Мечется по кровати, весь мокрый, с зажмуренными глазами, в кровь искусанными губами и залитым горячими слезами лицом, прижимает руки к груди, хватается за одеяло, за пижамную футболку. И отчаянно, почти умоляюще кричит.       — Больно! Пусти, не надо! Не надо!       Надо срочно его разбудить, срочно. Пока он во сне сам себе не навредил.       Артём осторожно касается Толиного плеча и тут же получает довольно сильный пинок ногой в живот, от которого отъезжает на край кровати, а сам Толя падает на пол, задевая головой угол тумбочки.       — Не трогайте! Не надо!       Всё происходящее кажется Тёме каким-то нереальным — то ли он так сильно отвык от Толиного голоса, то ли ещё не до конца проснулся. Но глухая боль в месте удара неожиданно идёт на пользу — заставляет взять себя в руки и сосредоточиться на том, чтобы помочь Толику.       Артём быстро хватает его, брыкающегося, дрожащего, под руки, рывком поднимает на кровать и стискивает в кольце рук.       — Толя! Толя, проснись! Ты слышишь меня?       Лёгкая пощёчина — и Толя резко распахивает глаза, делает пару неудачных попыток вырваться и застывает в Тёминых руках, тяжело и прерывисто дышит, всё ещё хватаясь за край хлопковой футболки.       — Всё, всё, всё хорошо, ты в безопасности, — Тёма гладит его по взмокшей от холодного пота спине, проводит пальцы сквозь взъерошенные волосы, мягко целует нежную кожу за ухом.       — Больно… Не надо… — продолжает бормотать Толя.       — Тш-ш… Я рядом, я здесь, всё хорошо…       Сейчас бы обрадоваться, что к Толе вернулась способность говорить — но не тот случай. Неизвестно, надолго ли. Когда его только привезли, он, будучи в сильном шоке, повторял одну и ту же фразу — «я в порядке». Сейчас этой фразой стала «не надо, больно».       Толя держится за Тёмино предплечье, постепенно успокаиваясь от тактильного контакта, успокаивающего голоса и наличия родного человека рядом. Дыхание его приходит в норму, и Тёма позволяет себе облегчённо выдохнуть — обошлось без тяжёлых приступов. Правда, дрожь, к сожалению, никуда не исчезает.       — Где болит?       Вопрос краткий и понятный — какие и нужно задавать человеку, находящемуся в состоянии сильнейшего стресса. Чтоб сразу стало ясно, что имеется в виду, потому что быстро соображать Толя сейчас вряд ли способен.       — Вот здесь, — Толя накрывает ладонью грудную клетку. — Они меня… Ботинками…       — Кто?       Значит, ему приснилось, как его избивали. И сон оказался настолько реалистичным, что Толя эту боль почувствовал физически.       — Я… Я не знаю, их двое было… Кажется…       Господи Боже…       Артём прижимается губами к Толиному лбу и замечает быстро текущую тонкую струйку крови. Всё-таки удар о тумбочку не прошёл даром. Хоть бы обошлось без сотрясений…       Он почти невесомо касается рассечённой кожи подушечками пальцев и слышит тихое шипение.       — Голова не кружится? В глазах, может, двоится?       Толя мотает головой, сильнее прижимаясь, продолжает цепляться за Тёмино предплечье, не замечая, что царапает его уже отросшими ногтями. Совсем как маленький испуганный котёнок… Даже волосы чуть ли не дыбом стоят.       — Я мог спасти её… Я мог спасти Любу… Я должен был спасти Любу!..       Вот оно. То, чего Артём ждал и боялся одновременно, о чём его предупреждала психиатр. Толя начинает оттаивать, размораживаться, приходить в себя, и этот этап окажется самым сложным. Это как отойти от наркоза, когда первое и самое яркое, что ты чувствуешь — быстро нарастающая боль.       — Я должен был…       — Всё, всё, Толечка, всё, — Тёма совсем не обращает внимания на исцарапанную руку и всё ещё отдающийся лёгкой болью живот. Пусть. Если это поможет Толе чувствовать себя лучше — пусть делает, что хочет. — Дыши ровно, давай, вместе со мной. Вдох-выдох…       Толя послушно повторяет дыхательные движения за Артёмом, стараясь попасть в его ритм, и действительно постепенно успокаивается. Сердце его всё ещё заходится бешеным ритмом, но по крайней мере, он уже не колотится так сильно.       — Умничка. Давай теперь встанем аккуратненько, пойдём, я голову твою посмотрю…       Наверное, оставлять Толика одного в ванной было ошибкой. Пока Артём ходил за аптечкой, он сунул всю голову под холодную воду, и стоял так, согнувшись, опираясь руками о край раковины. Холодная вода, может, конечно, и помогает в борьбе с кошмарами, но риск простудиться никто не отменял. А болеть Толе сейчас ой как нежелательно.       Тёма осторожно, чтобы тот не ударился о навесной шкафчик, вытаскивает Толю из-под крана и сажает на край ванны. Берёт с крючка полотенце и бережно вытирает мокрые волосы, стараясь как можно меньше наклонять голову в разные стороны — кровь от воды течёт с удвоенной силой, заливает левый глаз. Толя жмурится, старается проморгаться и вытирает лоб тыльной стороной ладони, размазывая кровь ещё сильнее.       — Не надо, не трогай, — Тёма ловит его руку, отводит в сторону.       — Что там?       Слова Толе всё ещё тяжело даются — рефлекторно потирает грудную клетку, когда говорит. Но он говорит — это уже хорошо. Спустя почти месяц, да, но говорит.       Тёма берёт его лицо за подбородок и осматривает повреждение.       — Кожа немного рассечена, ничего страшного, даже зашивать не потребуется. Сейчас, подожди…       Он мочит кончик полотенца водой комнатной температуры и мягко стирает уже загустевшую кровь с Толиного лица, с особой нежностью промакивает зажмуренный глаз, очищает слипшиеся от крови влажные прядки светлых волос, откидывая их назад, чтобы не мешались. Лезет в аптечку за антисептиком и ватными дисками.       Толя даже не дёргается, когда Тёма обрабатывает ссадину на лбу. Морщится слегка, тихо шипит, прикусывает губу и чуть сильнее напрягается. Но не шевелится. Спокойно сидит, пока Артём заклеивает рану тремя узкими полосками пластыря.       — Можно я тебя обниму? — спрашивает.       Артёма этот вопрос удивляет настолько, что он отрывается от аптечки и разворачивается к Толе лицом.       — Что за вопросы, Толь, конечно!       — Не хочу тебя кровью испачкать, — поясняет Толя и утыкается лицом Тёме в живот, оборачивая вокруг него руки. Тёма гладит его по голове, по спине, дарит мягкий поцелуй в макушку.       — Извини, что разбудил…       — Хорошо, что разбудил. Упал бы во сне, ударился головой о тумбочку и… — Тёма трясёт головой. — Думать об этом даже не хочу.       — За всё это время вы пытались попробовать заговорить?       — Нет, — Толя тяжело вздыхает, перебирая браслет на запястье. — Честно говоря, я плохо… Помню, что было всё это время. Я после вчерашней ночи как будто в себя пришёл. Хотя говорить всё ещё больно…       — В каком смысле — больно? — уточняет Светлана Ивановна.       — Я… Не знаю? — с полувопросительной интонацией отвечает Толя. — Вот здесь, в груди, как будто всё резко сжимается. И дышать сложно.       — Но сейчас вы говорите, верно?       — Да, сейчас уже полегче, чем было раньше. Гораздо легче. Или, может, я просто привык…       — Может, и так. — Психиатр тянется за рецептурным бланком.       Толя рассматривает шнурки своих ботинок, вслушиваясь в корябающий звук движения шариковой ручки по листу бумаги. Зачем-то начинает считать картины на стене.       — Возьмите, — голос Светланы Ивановны приводит его в чувство, однако протягивает она ему не рецепт, а пачку сухих салфеток. — Как часто вы так сильно губы кусаете?       Ой. А он и не заметил, как снова разодрал зубами ещё толком не успевшие зажить трещины.       — Оно как-то само, — пожимает плечами Толя, вытирая кровь с подбородка.       — Вы не замечали, вы кусаете губы больше когда злитесь или когда нервничаете?       — Наверное, второе.       — Постарайтесь как-то сдерживаться или отвлекаться на что-то в такие моменты, — Светлана Ивановна наконец заканчивает писать и даёт Толе рецепт. — Я понимаю, что это сложно, но, может, руки чем-то занимать? Купить антистресс, или блокнотик маленький для рисования?       — Я буду рисовать и одновременно жевать губы, — невесело усмехается Толя. — Проходили.       — Смотрите: мы начинаем постепенно уменьшать дозу антидепрессантов, но увеличим противотревожные. Я всю дозировку тут расписала, сейчас поставьте печать в регистратуре, — вздыхает психиатр. — И всё-таки попробуйте походить на психотерапию. У вас очень много внутреннего напряжения накапливается, отсюда и физические симптомы.       — Сложно это, — Толя снова пожимает плечами. — Я не могу… Ну, взять и рассказать всё…       — Ну мне же вы рассказываете.       — Ну вы — это… Вы. К вам я и попал в состоянии несостояния, и как-то само…       — И всё-таки я настаиваю, — говорит Светлана Ивановна.       Толя забирает рецепт и очень тяжело вздыхает.       Легко звучит — «попробуйте походить»… А вы попробуйте походить.       Единственный человек, которому Толя может рассказать о своих душевных переживаниях — это Артём. И то после того, как он сто миллионов раз убедится, что он не помешает, не перегрузит Тёму своим словесным водопадом. Тёма пресекал Толины сомнения одной фразой.       — Тогда в чём смысл наших с тобой отношений, если мы не можем поделиться друг с другом болью?       Логично.       А вот излить душу перед совершенно незнакомым человеком Толя решиться никак не может. Тем более он сам не знает, что с ним такое происходит — как он будет это объяснять тому, кто его вообще не знает?       От психиатра Толя едет на метро — Тёма, обычно его дожидавшийся, уехал на работу. Наушники не наденешь из-за слишком громкого шума, приходится оставаться один на один с собственными мыслями.       Он виноват перед Любой. Действительно виноват. И перед Томой виноват. Это из-за него погибла совсем молодая девушка, из-за него её пятилетняя дочь сейчас находится в детском доме. А ведь он мог надавить на Любу, выяснить, в какую она ввязалась игру.       Спрятать от неё этот второй телефон, потащить её в ФЭС, да что угодно сделать, лишь бы она не попала в ситуацию в которую попала! В конце концов, заставить её взять деньги, которые сам взял в кредит. Выплатил бы, это не страшно. Человеческая жизнь стоит гораздо, гораздо дороже, чем полтора миллиона.       И Тома… Неизвестно, отдадут ли её им с Артёмом. Неизвестно, смогут ли они справиться с ребёнком. Кто останется с девочкой, если оба будут на работе? Что Артём на самом деле думает о возможном пополнении в семье? Через год-два Тамара пойдёт в школу, ей будет нужна своя комната, своё личное пространство. И на всё это нужны деньги, время и силы.       Вот ты сидишь, о Тамаре думаешь. Хоть бы раз её навестил, трус несчастный.       Толя останавливается прямо посреди перехода на другую ветку метро, сталкиваясь с какой-то раздражённой дамой, и даже не обращает внимания на её ругательства. Резко разворачивается и едет по другому маршруту.       Он едет в детский дом.       Тамара не любит рассольник. Она никакие супы, кроме борща, в принципе не любит. Как и сам Толя. Возможно, поэтому она так радуется его приходу — повод прервать трапезу, а точнее, попытки воспитателей запихнуть в неё ненавистный суп, и, подхватив плюшевого носорога, радостно бросится дяде на шею. А может, просто рада Толю видеть. Кто знает.       — Привет, солнце моё, — Толя не может не улыбаться при виде этой яркой и светлой девочки с двумя криво заплетёнными хвостиками. — Ну как ты?       — Я хорошо, только суп невкусный, его даже Фигня не ест, — Тамара обнимает его за шею, даже чмокает в щёку, и Толя просто тает от какого-то странного охватывающего его чувства.       Он такого никогда не испытывал. Это что-то между нежностью, заботой, любовью и желанием защитить…       — Всё в порядке, я рассольник тоже терпеть не могу, — Толя поглаживает девочку по спине, не обращая внимания на неодобрительный взгляд воспитательницы.       Какой же пример он подаёт детям — суп не любит… Кошмар какой…       — Ты поранился? — обеспокоенно спрашивает Тома и аккуратно касается заклееного полосками пластыря рассечения на лбу.       — Ерунда… Они с Тамарой выходят в игровую комнату, пустующую, пока дети заняты обедом.       — Рисовать любишь? — Тома кивает. — Тогда это тебе.       Толя протягивает девочке недорогой, но вполне качественный детский набор для творчества, содержащий альбом, цветные карандаши, простые карандаши разной мягкости, всякие ластики-точилки и книжку-самоучитель. Ради этой штуки он умудрился замучать до состояния изнеможения трёх консультантов в канцелярском магазине.       — Ух ты! Спасибо-спасибо-спасибо! — Тома радостно бросается ему на шею, стискивая так сильно, что у Толи на пару секунд от удушья темнеет в глазах. — Я буду самой лучшей в мире художницей! А ты порисуешь со мной? Я обещала Фигне нарисовать её портрет!       Девочка тянет его за руку, усаживая на неудобный пластиковый стульчик, явно не предназначенный для стовосьмидесятисантиметрового парня. Придирчиво оглядывает.       — ДядьТоль, ты коленками поднимаешь стол, мне неудобно будет. Садись на пол.       — Благодарю, — кивает Толя.       Тамара — золотой ребёнок. Не заставила его сидеть враскоряку за детской мебелью. Хотя, надо признать, если бы она запихнула его в кукольный домик и заставила пить воображаемый чай — Толя безо всяких возражений сидел бы согнувшись в три погибели и пил воображаемый чай.       Артём сидит на диване, вытянув ноги, и щёлкает каналы по телевизору — никак не может выбрать, что посмотреть. Толя привычно усаживается к нему под бок, трётся о плечо головой.       — Ну чего ты, котёнок? — Тёма мягко улыбается, притягивает Толю к себе, приветственно целует в губы. Слегка хмурится, когда видит свежие укусы, гладит по щеке, снова целует, но уже в уголок рта.       Толя от этих нежностей едва не урчит. Сворачивается комочком, жмётся к Тёме ближе, обнимая его за талию и устраивая голову у него на груди. Прислушивается к размеренному стуку сердца.       — Солнце ты моё, — ласково отзывается Тёма. — Хороший ты мой… Нежностей захотел, да, котёнок мой маленький?       Толя снова трётся о него головой. Ему нравится быть маленьким Тёминым котёнком. Чувствовать его тёплую ладонь в своих вечно лохматых волосах. Тёма на ласку в отношении Толи никогда не скупился, и сейчас с удовольствием её дарит. Гладит, обнимает, мягко целует в макушку. Смотрит так… Так заботливо-нежно-любяще, что Толя под этим взглядом натурально плавится.       — Нежностей, да, — бурчит куда-то Артёму в плечо. — И поговорить, если ты не против.       — Ты знаешь, тебе не нужно моё разрешение.       — Нет, не просто поговорить. Серьёзно поговорить.       Тёма разворачивается к Толе лицом.       — Ну в смысле… Я… Я должен тебе всё рассказать.       Толя разглядывает свои колени, не в силах смотреть Артёму в глаза. Ощущает, как его плечо легко сжимают.       — Должен или хочешь, Толь?       — Хочу. И должен.       Он делает пару глубоких вдохов и выдохов, чтобы настроиться. Сложно это — рассказывать разные истории, даже самому близкому человеку. Тёма всё понимает, не торопит его — только протягивает свою ладонь, мол, сиди и мни вместо того чтобы губы кусать. Толя послушно берёт его за руку.       — В общем, где-то через день-два после того, как ты уехал в командировку, мне Люба и позвонила. Сказала, что, ну, она из детского дома, но начала интересоваться биологическими родителями и какая-то старая нянечка или уборщица… Не знаю, короче, кто… Подсказала ей, у кого спросить можно, ну… Где искать и всё такое… Она там рассказывала подробно, я точно не помню, что… — Толя резко вздыхает, чуть сильнее сжимая ладонь Артёма.       — Не страшно, — мягко кивает Тёма в ответ. Смотрит прямо на него и внимательно слушает.       — Ну, в общем, она каким-то образом вышла на моего отца… Ну ты его видел… — Тёма не может сдержаться и не поморщиться при упоминании Ломова-старшего, и Толя винить его зато совершенно не может. — Он в командировке в Москве по какому-то делу… Фиг его знает, короче, даже знать не хочу… Он ей и рассказал, что, да, первый ребёнок у нас с Альбиной… ну, мама моя… была девочка, а нужен был сын, наследник и всё такое. Вот и сдали в детдом. Ну и про меня наговорил там… Разного…       Артём рядом с ним ощутимо напрягается, и Толя жмётся к нему ещё ближе.       — Люба ему не поверила, она сразу поняла, что гнилой он человек, и ну его, в общем-то, нафиг… Ну ты согласен, я думаю…       Артём молча кивает.       — Ну и она разыскала меня. Она там тоже рассказывала, как, но я уже не помню… Короче, мы общались какое-то время, но Тому я ни разу не видел — в садике была. Я предлагал свою помощь, да и Люба хотела нас познакомить… И познакомила бы…       В груди что-то больно-больно сжимается. Толя крепче хватается за Артёма, который молча обнимает его в ответ.       — Толь, не торопись. Я никуда не уйду, дай себе время.       Нет, рассказать надо сейчас. Чтобы как пластырь содрать — лучше резко, но болеть будет недолго, чем растягивать этот процесс.       — Ей нужны были деньги на образование… Она на нормальную работу хотела устроиться, пойти куда-то заочно на менеджера первое время, заработать денег и дизайнером стать… Она рисовать очень любит… Любила…       — Прямо как ты, — замечает Тёма, поглаживая Толю по спине.       — Да… — Толя горько вздыхает. — Тамара тоже любит… Ты бы видел, какого мы с ней сегодня нарисовали носорога… Кривого и уродливого…       — Ты был у неё? — удивляется Тёма.       — Да, после врача сразу поехал. Неправильно это как-то, что ты навещаешь её чаще меня… Она так рада была… А ещё мы с ней, оказывается, оба рассольник терпеть не можем… Нет, ну ты бы видел носорога, это такой шедевр… Тём, ты чего?..       Артём, приоткрыв рот, заворожённо смотрит прямо на Толю.       — Эй… Всё хорошо?..       — Ты улыбаешься… Ты улыбаешься, Толь…       — А… Ну…       Карие глаза наполняются влагой и это не может Толю не пугать. Он тут же берёт Тёмино лицо в ладони, осматривает на всякий случай — мало ли что.       — Тём, всё точно хорошо?..       — Всё отлично, — Тёма выглядит до слёз расстроганым и светящимся от счастья, обнимает его за шею. — Последний раз я видел твою улыбку больше месяца назад… Ты улыбаешься, Толь!       Толя молча притягивает Артёма к себе, вовлекая в мягкий, нежный, такой долгожданный поцелуй.