А.В.

Яркое апрельское солнце слепило глаза, и Андрей прищурился, со вздохом отводя взгляд от окна. Теперь пялиться было решительно некуда. Сконцентрироваться на алгебре тоже не получалось: математичка выводила на доске скучные формулы, которые Андрей перестал понимать еще в начале учебного года, да и не видел никакого смысла заниматься зубрежкой и разбираться в сложных вычислениях. Домашку он делал, контрольные с грехом пополам сдавал на четверки, а больше ему и не нужно было. После школы он собирался поступать в консерваторию; нужно было лишь сдать базовую математику, которую он и сейчас спокойно мог решить на твердый трояк. В десятом классе Андрей забил почти на все предметы, учил только литературу и русский, которые нужны были для поступления. А глядя на Валеру с Вахитом, которые и в одиннадцатом умудрялись забивать на учебу, Андрей совсем расслабился. Ирина Сергеевна, их классручка и географичка, взявшаяся за Андрея словно тот был ее приемным сыном, договорилась с учительницей литературы о дополнительных занятиях, чтобы помочь ему с подготовкой к ЕГЭ. Русский же ему с его способностью к языкам и так удавался. Гораздо сложнее было с музыкой: уже с сентября в училище начали готовить программу для вступительных, было трудно, и Андрею требовалось репетировать по несколько часов каждый день, чтобы подготовить всю программу. Хорошо, что Ирина Сергеевна, зная о его семейной ситуации, смогла выбить ему ключ от актового зала, где стояло потрепанное жизнью пианино, и Андрей каждый день после уроков шел туда разучивать малую и крупную форму. Найти стимул для учебы никак не получалось, и на всех непрофильных предметах — кроме, разве что, английского и географии — Андрей тайком готовился к экзаменам. Или, как сейчас на алгебре, смотрел в окно и любовался просыпающейся от зимней спячки Казанью. Когда прозвенел звонок с урока, Андрей вскочил в числе первых, кинул учебники в сумку и помчался на перемену. Совершенно не получалось сосредоточиться на учебе, когда так ярко светило солнце и на улице совсем было тепло. И как он переживет еще шесть уроков? На перемене он поднялся на пятый этаж, где его уже дожидались Вахит с Валерой: ключом от актового зала они пользовались при любой возможности, и на переменах любили тусить именно там. Из-за этого, конечно, опаздывали почти на все уроки, и Ирина Сергеевна ругалась, грозилась отобрать ключ, но в конце концов смирилась. Андрей почти не прогуливал, ниже четверок успеваемость не ронял и мог сдать профильные экзамены на высокие баллы. Так что Ирина Сергеевна ворчала больше для проформы. В этот раз на урок — это был английский — Андрей тоже опоздал. Всю перемену они втроем рубились в дурака, и Андрей умудрился проиграть Вахиту десять подтягиваний. Его больше бесили не сами проигрыши, а попытки его воспитывать: Вахит то на подтягивания с ним спорил, то заставлял делать домашку по геометрии, то еще что-нибудь придумывал. Валера только ржал, не вмешиваясь, а Андрею как-то сказал по секрету, что Вахит привык за сестрами и братьями следить, вот и воспринимал Васильева как одного из детей. В кабинет английского Андрей влетел с опозданием на минуту, хотел было пройти к своему месту, но застыл: там уже сидел парень. Крепко сбитый, хотя и мелковатый ростом, ниже Андрея, с коротко стриженными волосами. Незнакомый парень. В его классе. На его месте. Андрей даже оглянулся на одноклассников — точно ли он не перепутал расписание? Нет, все было верно. — А вот не надо опаздывать, — сообщила Флюра Габдулловна, когда увидела его удивление. — Тогда бы и знал, что у вас в классе новенький. Какой еще новенький? В апреле десятого класса? — Это мое место, — сказал Андрей. Новенький поднял на него взгляд. «Лицо тупое» — подумал Андрей. И повторил, чуть громче: — Я тут сижу. — Тут занято, — ответил тот и вновь уткнулся взглядом в тетрадку. — Андрей, — с нажимом сказала Флюра. — Сядь на свободное место. И когда ты уже прекратишь опаздывать? Андрей выдохнул сквозь сжатые зубы, прошел назад, швырнул сумку на свободную парту. Что вообще происходит? Он знал всю параллель, и этого новенького не было среди ребят. Значит, он поменял не класс, а школу. И почему именно к ним? Да еще и наглый такой! И наверняка тупой. Мысли Андрея вскоре подтвердились: новенький, которого, как оказалось, звали Маратом, действительно был тупым. Флюра Габдулловна спрашивала его больше всех, пытаясь понять его уровень языка, но тот, кажется, вообще не мог выдавить из себя ни одной фразы и не понимал, что Флюра у него спрашивала. Это был не просто не уровень их спецшколы с английским уклоном, но даже не уровень обычной общеобразовательной. Андрей не отказывал себе в удовольствии усмехаться каждый раз, когда тот отмалчивался или нес какую-то фигню, путая слова. И каждый раз, когда тот не мог ответить на элементарный вопрос, Андрей вскидывал руку вверх, прекрасно зная правильный ответ. Флюра даже поставила ему пятерку за работу на уроке — но для Андрея оценки были не так важны, как возможность утереть нос наглому новенькому. На выходе из класса Андрей толкнул Марата плечом; тот обернулся, посмотрел исподлобья, но ничего не сказал. Андрей сам не мог себе толком объяснить, что так раздражало в Марате. Только одно он знал точно: такие, как Марат, обычно издевались над такими, как Андрей. Тупые и недалекие, нагловатые пацаны, которые учились с Андреем до того, как ушли после девятого, частенько задирали его: в средней школе он учился на отлично, был хорошим, воспитанным мальчиком, ходил в музыкалку… И его дразнили. От этих издевательств Андрей сам едва не поверил в то, что ему нельзя быть умным. И вот теперь, увидев Суворова, напоминавшего ту гоп-компанию, он решил сразу показать ему: да, я умный, и мне плевать, что ты мне скажешь. Таких сразу надо было ставить на место, чтобы потом не вздумал самоутверждаться в классе за его, Андрея, счет. Остальные уроки проходили также: новенького спрашивали все учителя, а он не мог выдавить из себя никаких толковых ответов. И точно так же, как и на английском, Андрей старался быстрее всех ответить правильно. Он сам почти ничего не знал, но, пока Марат тупил, успевал подсмотреть ответ в учебнике или в телефоне. И только на истории Суворов смог более или менее вменяемо ответить на вопросы историка — наверное, просто повезло. После уроков Андрей отправился в актовый зал, и, как и всегда, сел разучивать этюды. Валера с Вахитом, которые всегда торчали вместе с ним в зале, пока он занимался, о чем-то негромко переговаривались, развалившись на стульях. Они проводили так почти каждый день: после уроков шли втроем в зал, Андрей играл на пианино, а Валера с Вахитом общались. Иногда Валера играл в телефон, а Вахит — более ответственный из этих двоих — готовился к экзаменам. В отличие от музыкального мальчика Васильева, Вахит собирался поступать на физмат и прорешивал по одному варианту физики или математики в день. И пока Андрей разучивал ноты, Вахит разучивал формулы и алгоритмы решения задач. Сегодня Андрей никак не мог сосредоточиться на игре: все время думал про новенького. Переживал — не перегнул ли палку? Он боялся показаться слишком грубым, но еще больше боялся оказаться жертвой издевательств. Знал, конечно, что больше не позволит над собой издеваться. И все равно — хотелось ударить первым. Только фигурально, конечно. Бить Суворова он бы не стал. Но про себя решил: если тот полезет с кулаками, придется ему ответить. — Андрюх! — Окликнул его Вахит, отвлекаясь от разговора с Валерой. — Ты сегодня часто сбиваешься… Случилось чего? Валера тоже вопросительно уставился на Андрея. Он и правда сбивался чаще обычного сегодня: все мысли возвращались к Суворову. — Нормально все, — откликнулся. — Просто не идет. — Тогда погнали гулять? — предложил Валера и широко улыбнулся. Ну вот как было отказать этому улыбающемуся котяре? Андрей закрыл пианино, спустился со сцены к ребятам. Кивнул: — Погнали. Со смехом, толкаясь, закрывали дверь актового зала. Когда вышли на улицу и поймали улыбками солнце, сразу стало лучше. Гуляли по казанским улицам. Было начало апреля, и весна в Казани звенела, блестела, и они радостно улыбались, широко шагая по родному району. Все трое ощущали себя королям улиц: казалось, что все казанские дворы принадлежали только им. Домой их не тянуло. У Валеры был отец, частенько уходивший в загулы, и мать, работавшая на двух работах, чтобы прокормить семью. У Вахита — мал мала меньше, измученная мать и вечно работающий отец. У Андрея — мать, сидевшая на антидепрессантах, и отчим, обычно возвращающийся с работы уставший и раздраженный. Но там, на улицах, они были свободны и могли ни о чем не думать, ни о чем не переживать. И пока гуляли по казанским улицам, пока смеялись, пока подтрунивали друг над другом — все забывалось. Забылся новенький, забылись неудавшиеся этюды, забылись тяжелые мысли.

***

Домой Андрей вернулся только под вечер. По понедельникам у него не было ни училища, ни секции — и он чувствовал себя почти что свободным. Сегодня особенно повезло: и у мамы, и у Ильдара было хорошее настроение. Это он почувствовал сразу, как зашел в квартиру: с кухни доносились вкусные запахи и веселые разговоры. Андрей разделся, заглянул в кухню. Мама, еще не снявшая летнее платье, в котором ходила на работу, сидела за столом и наблюдала, как Ильдар готовил что-то. Андрей потянул носом — пахло мясом. Ильдар обернулся: — О, Андрей. Заходи. Сегодня у нас говядина. Андрей кивнул, уселся рядом с мамой. Та взглянула на него с легкой улыбкой: — Как в школе? — Нормально, — пожал плечами. — Получил пятерку по английскому. А Юлька где? — Уроки делает, — ответила мама. Потом прибежала Юлька; ужинали все вчетвером, Ильдар рассказывал о работе, остальные слушали. Ильдар был суровый мужик, мент, но к маме Андрея относился нежно, заботился о ней; Юльку любил. И Андрей смирился с его присутствием. Когда у мамы случился нервный срыв, и ее увезли на скорой, Андрей знал, что они с Юлькой точно не попадут в детдом — ведь был Ильдар. В мамином нервном срыве Андрей винил самого себя: в тот день он подрался с Искандером, об этом доложили матери, а она и слегла. Искандера в тот день он и правда избил, и от самого себя такой жестокости не ожидал. Но тот довел: он был одним из главных зачинщиков издевательств. Они учились в восьмом классе, и Искандер натравливал на него всю гоп-компанию их класса. Когда Искандер в очередной раз прикопался к Андрею, тот не выдержал и вмазал ему со всей дури. Искандер был крупнее, но Андрей был очень зол. Да и тот не ожидал такого напора. Разнимали их Ирина Сергеевна с примчавшейся завучем. Когда о драке сообщили матери, той стало плохо. Хорошо хоть Ильдар не был на дежурстве в тот день и смог вызвать скорую. Потом уже, когда Андрей вернулся, Ильдар дал ему затрещину. Андрей отлетел, но в ответ не ударил — посчитал, что заслужил. Впрочем, после того случая Ильдар руки не распускал; но Валера, наученный горьким опытом собственной жизни, до сих пор придирчиво оглядывал Андрея в раздевалке на наличие синяков от отчима. После драки от Андрея отстали. Но он все равно ходил злой и нервный и из-за мамы, которую посадили на таблетки, и из-за Ильдара, которого стал бояться, и из-за самого себя: от учебы и музыки его тошнило, ничего не хотелось делать. У него тогда и друзей совсем не было — он чувствовал себя брошенным и одиноким. Ему помогла Ирина Сергеевна: заметила, что что-то не так. Сначала хотела отвести его к школьному психологу, но поняла, что это не поможет; и тогда предложила сходить в школьную секцию бокса. По средам и субботам их физрук — чемпион Татарстана по боксу — учил мальчишек боевым искусствам. Константин Александрович, которого старшеклассники звали просто Костей, тогда только-только устроился в школу и набирал ребят для подготовки к районным соревнованиям. Андрей пошел в секцию и пропал — так ему понравились бои. Бои окрыляли его, позволяли чувствовать себя свободным. Когда его кулак врезался в грушу, сразу становилось легче и лучше. Проблемы больше не казались такими же страшными и сложными, как раньше. Все становилось понятнее. Все становилось проще. Там же, в секции, Андрей и познакомился с Валерой и Вахитом. Они были старше на год, и сначала опекали его, как младшенького, а потом, когда Андрей перешел в девятый, а они — в десятый класс, возрастные различия как-то стерлись и они стали друзьями не разлей вода. И все стало налаживаться: матери прописали лекарства и отпустили домой. Ильдар окончательно переехал к ним, свою квартиру стал сдавать, деньги не ныкал, все нес в семью. Матери стало легче — она устроилась на работу на полставки и больше времени проводила дома, с Юлькой. Теперь Андрей был уже не тот, что два года назад: он точно знал, что может постоять за себя. Словами, а если понадобится — и кулаками тоже. Так что никакого Марата Суворова он не боялся. Пусть только попробует сунуться к нему. Пусть только попробует.