А.В.

На следующий день первым уроком была геометрия. Андрей подозревал, что завуч терпеть не могла весь их класс, раз упорно ставила первыми уроками занятия с математичкой. Он вообще считал, что с утра надо ставить литературу или, на крайний случай, историю — чтобы все успевали как следует проснуться и прийти в себя прежде, чем начнется учебный день. Но геометрия… Пожалуй, она давалась Андрею хуже всего. Даже с физикой было справиться легче. У него и информатика неплохо получалась! Но геометрия — ни в какую. Сколько бы Вахит с ним не бился, пытаясь впихнуть в его голову понимание стереометрии, это почти не помогало. Контрольные он решал на четверки, но, кажется, только на фоне остальных — во всяком случае, он не мог сказать, что решал задачи осознанно и с пониманием дела. Сегодня на уроке не повезло Суворову. Математичка, оскорбленная тем, что вчера он пропустил первый урок, вызвала его к доске и мучила половину урока. Тот снова тупил — кажется, ему незнаком был не только английский, но и язык формул. Но, в отличие от вчерашнего дня, когда он по большей части отмалчивался, в этот раз новенький не выдержал нападок Аллочки, как все звали математичку, и принялся защищаться: — Я эту теорему еще не проходил. И это была ошибка. Спорить с Аллочкой было себе дороже — для нее существовало два мнения: ее и неправильное. Но новенький, конечно, не мог этого знать. — И с каких пор это мои проблемы?! В любой другой ситуации Андрей был бы на стороне ученика. Он знал, что Аллочка была порой несправедлива. Учитель из нее был хороший, а вот человек — так себе. Но это был Суворов. Защищать его Андрей не собирался даже мысленно. — Сначала прогуливаешь алгебру, — расходилась тем временем математичка, — потом не можешь ничего сказать на геометрии! Тебя как в эту школу взяли, Суворов? Или ты только математику считаешь бесполезным предметом, а во всем остальном у тебя все прекрасно? Андрей знал, что Аллочка успокаивалась, если видела искреннее раскаяние на лице ученика (степень искренности зависела от наглости стоявшего у доски). Но Суворов смотрел прямо на нее, не дрогнул даже и раскаиваться, очевидно, не собирался. А у Андрея отключился мозг, и его рот вдруг произнес, совершенно не соглашаясь с его головой: — Да вы не переживайте, Алла Васильевна. Суворов, кажется, все предметы считает бесполезными. У него не только с математикой так. На Андрея тут же уставились все. Марат — со злобой в глазах. Аллочка — с недовольством из-за того, что ее прервали. И одноклассники — с удивлением, ведь Андрей нечасто позволял себе подобные высказывания. Рядом противно заржал Искандер: — Да, Алла Васильевна, вы бы видели, как он на английском отвечал. Суворов сделал шаг от доски к Искандеру, и тут же встряла Аллочка: — А ну-ка прекратили. Васильев, если такой умный — выходи сам. Суворов, сядь. Пока Андрей шел к доске, на него накатило неприятное чувство. Когда Искандер подхватил его шутку, стало мерзко: будто Андрей возглавил травлю. Но Андрей ничего такого не имел в виду. Искандер уцепился за возможность над кем-то поиздеваться, хотя Андрей всего лишь хотел убедить Аллочку, что у новенького предубеждения не только против математики. Может, конечно, со стороны и казалось, что его главной целью было унизить новенького, но ведь на самом деле он этого не хотел? Ведь не хотел же? С задачей у доски Андрей справился с грехом пополам. Тоже, конечно, жестко тупил местами, чем заслужил пару язвительных комментариев от математички, но в конце концов смог все решить. На свое место возвращался уже со звонком и чуть задержался в кабинете, пролистывая беседу с Валерой и Вахитом, в которой всего за один урок — не учиться же им было, в самом деле! — накопилось почти пятьдесят сообщений. Когда Андрей поднял взгляд, то понял, что остался в кабинете один. Суворов, стоявший прямо перед ним с самым суровым видом, был, разумеется, не в счет. — Че ты ко мне прикопался? — Резко спросил Марат, когда Андрей убрал телефон. — У тебя проблемы какие-то или что? А Андрей ведь догадывался, что этим дело и кончится: Суворов выразил ему претензию в классических традициях гоп-стопа. — А че? — В той же манере ответил Андрей. — Стрелку мне кинешь? Так давай. Выйдем раз на раз. В глубине души он надеялся, что разозлит его настолько, что тот согласится. Но Марат посмотрел на него как на психа, выразительно покрутил пальцем у виска, выдохнул: — Отъебись от меня, отличник сраный. Хочешь всем показать, какой ты дохуя умный — давай, вперед. Только на мне не вздумай отыгрываться, понял? Что и следовало ожидать — лексикон и воспитание Марата Суворова оставляли желать лучшего. Андрей сделал шаг вперед, подошел почти вплотную к нему: — Я буду говорить все, что считаю нужным. Понял? Неясно, чем кончилось бы дело, ведь ни один из них не собирался отступать, но в класс начали заходить другие ребята, и Суворов отошел первым, развернулся и вылетел за дверь. Андрей, собравшись, вышел следом. Следующим уроком была литература, и Андрей приготовился отыгрываться на Суворове по полной программе. Но Анна Владимировна решила не спрашивать Марата, и урок прошел как обычно. На перемене Андрей вырвался к Валере и Вахиту: те затащили его в «курилку» — учительский туалет на четвертом этаже, где обычно курили завхоз и историк. А в те перемены, когда туалет пустовал, его оккупировали старшеклассники. С недавних пор — с валеркиного совершеннолетия — троица курила чаще, чем обычно. Теперь-то сигареты были не в дефиците, а Валера хвастался паспортом с завидной регулярностью. Андрей курение, конечно, не одобрял. Говорил — они же спортом занимаются! Но все-таки, хоть и ворчал, сигарету выкуривал вместе с ребятами. Потом журил их: видите, мол, все ваше плохое воспитание! Вахит привычно давал ему легкий подзатыльник, и Андрей привычно затыкался. Сегодня Валера болтал об очередной первокурснице КФУ, к которой он клеил ласты. В этот раз это была Венера с «вот та-а-акими буферами!» и «плоской жопой, жаль, конечно, но у всех свои недостатки». Болтовню Валеры Андрей уже привычно пропускал мимо ушей — чужие бабы его не интересовали. Его вообще мало интересовала чужая внешность. Он слабо себе представлял, как можно влюбиться в кого-то только из-за смазливого личика или ладной фигурки. Хотя на порнуху он возбуждался только так! Однажды они втроем решили посмотреть порно — и пообещали друг другу не задаваться никакими сакральными вопросами по этому поводу — так Андрей не выдержал и первым умчался в туалет: снимать напряжение. Вахит тогда знатно хохотал: говорил, мол, сразу видно, что маленький еще, гормоны не успокоились… Сам Вахит, в отличие от Валеры, на девчонок почти не смотрел — ждал ту самую, единственную. Девчонку эту он искал тщательно, повторял, что такое дело требует тщательного подхода. Валера в ответ только ржал, а Андрею говорил, что Вахит втюрится — и все, потеряем мужика. Вот Туркин из-за девушек теряться не собирался, но, как сам признавал, толку от этих его влюбленностей было мало: студентки, хоть и велись на его смазливую внешность и кудри, но в постель к школьнику прыгать боялись. А Валерка, как ни пытался, не мог сойти за студента — отчего иногда бесился. Звонок на урок прервал болтовню Валеры; все трое выкинули сигареты и направились на уроки. Андрей закинул жвачку в рот — у него все-таки была репутация и еще целый год жизни в школе, нужно было соблюдать приличия. На физике они должны были писать самостоятельную, и когда Андрей пришел, все задние парты уже были заняты. Свободной оставалась только первая парта, за которой — ну, разумеется, — сидел Суворов. Вот только этого Андрею не хватало. Под серьезным взглядом физички он прошел к месту, плюхнулся на стул, стараясь не смотреть на Марата. Напряжение, исходившее от этого соседства, можно было ножом резать. Пока физичка раздавала задания, Марат наклонился к Андрею и прошептал: — Гордость школы балуется на переменах сигаретами? Андрей с силой двинул головой — Марат с легким вскриком отстранился, и Андрей понял, что все-таки попал затылком по его скуле. — Придурок, — буркнул Суворов. Потом они получили задания и уткнулись в свои листочки. Работа не шла: на выходных Андрей пытался готовиться, но это, кажется, не помогло. Попытался подсмотреть, что там у Суворова, но тот, разумеется, застыл над белым листком и не мог выдавить из себя ни строчки. Даже, кажется, не записал условие задачи. И как его вообще взяли в десятый класс?.. Перед тем, как сдать работу, Андрей уже привычно подписал в углу листа: «А.В.» Это была его своеобразная подпись, которую он ставил на любых контрольных, конспектах и домашках. Так повелось с восьмого класса, когда у него так часто списывали, а он не мог им запретить, что в конце концов решил хотя бы так обозначать собственную идентичность. Потом со свойственной ему педантичностью принялся подписывать все, что попадалось под руку: ноты, одежду, еду, которую ему собирала мама. Иногда так боялся потерять самого себя, что подписывал даже собственную кожу: писал фломастерами на ладонях и запястьях, чтобы самому не забывать. С тех пор ему стало лучше, он больше не нуждался в самоутверждении, но привычка подписываться осталась. Краем глаза он заметил, что Марат сдал пустой лист, а потом быстро ушел из класса, ни с кем не разговаривая. Остальные болтали без умолку, обсуждая физику. Андрей проследил взглядом за выходившим Суворовом и подумал, что тот все-таки был странным. Почему даже не пытался подружиться с одноклассниками, которые, если не брать в расчет самого Андрея, были настроены вполне нормально? Если быть точнее — не обращали на новенького никакого внимания. Сам Андрей лучше всех знал: если сразу не вольешься в коллектив — не вольешься уже никогда. Так почему Суворов всех избегал? На этот вопрос у Андрея не было ответа. Когда уроки наконец закончились, Андрей отправился в актовый зал разыгрываться. Сегодня вечером были занятия в училище, и нужно было хотя бы немного подготовиться. Пока играл гаммы, разминая пальцы, заметил, что Валера, вопреки обыкновению, занялся подготовкой к экзаменам. Вахит устроился на полу рядом с ним и тоже достал справочники. Удивительно, что с людьми делает апрель одиннадцатого класса… — Даже не представляю, как буду сдавать экзамены без музыки, — со смешком поведал Вахит. — Так привык, что ты тренькаешь. — Тренькаю, — фыркнул Андрей и закатил глаза. — А ты напевай себе под нос, прямо на экзамене. — Его выгонят, — развеселился Валера, не отрываясь от сборника тестов. Валера решил не заморачиваться и поступать то ли на политолога, то ли на юриста — Андрей не особо разобрался. Но он сдавал историю и общество, причем и то, и то не очень-то любил. Но это, конечно, было проще, чем физика, к которой готовился Вахит. Актовый зал погрузился в тишину, прерываемую только музыкой. Сегодня игра шла лучше — Андрей смог наконец попасть в поток, пальцы слушались и летали по клавишам. Напряжение спадало, плечи расслабились, дыхание восстановилось; а он и не осознавал, как был напряжен весь день. Неужели опять из-за Суворова? Он все-таки споткнулся, сбился, растерялся. Едва не выматерился. Снова Суворов! Стоило подумать о нем — и все стало валиться из рук. Чтобы вернуться к игре, пришлось успокаиваться: он подышал, покрутил кистями рук, чтобы расслабиться. Потом вновь вернулся к игре, и следующий час сосредоточенно занимался только музыкой, ни о чем не думая. Когда закончил играть, закрыл пианино и спустился к парням. Идти в училище было лень; в такую погоду хотелось только гулять и ничего не делать. Но он знал, что как только сядет за инструмент, как только начнет играть, все сразу встанет на свои места. Но как же иногда было сложно себя заставить! — Я слышал, у вас в классе новенький? — Поинтересовался между делом Валера, когда они, закрыв зал, спускались вниз. Валера был тем еще сплетником. Все новости он узнавал первым и потрепаться о делах, его не касающихся, очень любил. — Ага, — буркнул Андрей. Вот что-то, а разговаривать о Суворове ему точно не хотелось. — И чего молчал? Как он тебе? — Хм, — Андрей неопределенно пожал плечами. — Новенький как новенький. Не знаю. — Да ладно тебе! Может, пообщаешься с ним? Или он совсем додик? Ненавязчивая, по мнению самого Валеры, (на самом деле, очень даже навязчивая, по мнению Андрея) забота Туркина одновременно и умиляла, и бесила. Андрей, конечно, знал, что Валера хотел как лучше: он понимал, что у Андрея не было друзей в классе, и что он общался только с Валерой и Вахитом, а они должны были закончить школу в этом году, и тогда Андрей остался бы один. Он, конечно, мог за себя постоять — но драться против одиночества у него бы все равно не вышло. Вот Валера и уцепился за идею его с кем-нибудь сдружить. Но не с Суворовым же в самом деле! — Да наоборот, — неохотно ответил Андрей. — Он типа Искандера. — А-а… — разочарованно протянул Валера. — Ну, ясно. В тот день они о Суворове больше не говорили, и Андрей этому был только рад.