Счастье

Трост встретил ее шумом, запахом горячего хлеба и пылью, которая поднималась от десятков шагов людей, совершенно не подозревающих, что среди них в гордом одиночестве брела убийца. Микаса, все еще опасающаяся собственного раскрытия, надела повязку на один глаз. «Они прекраснее любого опала и самого граненого алмаза, Тридцать шестая…» Налегающие друг на друга веки брали на себя слишком много внимания. Разрешение на выезд перед выпуском казалось почти щедрым жестом. Микаса практически не слушала оживленные разговоры сослуживцев и не разделяла их нетерпеливого возбуждения от встречи с цивилизацией, потому что город для нее не представлял никакой памятной ценности. Уже к полудню, когда остальные разбрелись по трактирам и разъехались по домам родных, Микаса приняла решение последовать их примеру: отправиться в Стохесс. С деньгами (когда находишься на попечении одного из трех корпусов) проблем не было, чтобы снять повозку и комнату в гостевом доме. Изначально она хотела, чтобы и Леви приехал в Трост. Они бы погуляли, в какой-нибудь лавке до отвалу поели и долго в полупьяном бреду обсуждали ужасный вкус на платья здешних аристократок. Но у того появились неотложные дела в корпусе, и теперь ей придется свой краткий отпуск провести одной. Этот Эрвин начинал все больше действовать на нервы со своей бухгалтерией. В Стохессе все было иначе — строгие фасады, размеренная поступь патрулей, строгая геометрия каменных жилых домов, в которых не было ни пыли Троста, ни его шумной простоты. Здесь все казалось чересчур возвышенным. На первый взгляд. За годы Микаса была осведомлена о десятках черных ходов и обратных сторон «прекрасного» города. Пока местные смотрели урезанным взором на свою обитель, Микаса из тени следила за множественными переплетениями ходов и выходов, скрытыми за их спинами. И даже так этот город являлся самым знакомым из того не многообразия имеющегося. Она шла по широким улицам медленно, позволяя себе редкую роскошь —бесцельную прогулку, и внезапно ощутила болезненно родной взгляд Йохана на своей спине. Мысли нарисовали его неловкую улыбку на лице, следом теплый взгляд карих глаз, а после… после… Микасе хотелось смаковать его образ, детально, точечно, но больше ничего вспомнить не могла. Нет… Она не забыла. Просто слишком хотела увидеть его вновь — живым и осязаемым: почувствовать под пальцами его мозолистые ладони, потрепать уложенные темные волосы против пробора, услышать голос. Микаса шла по дороге, по которой когда-то шли они вдвоем. Дрянная ностальгия теребила потрепанные струны ее души, заставляя вновь и вновь проживать моменты многолетней давности. Сбоку промелькнула аристократка в нежном сиреневом платье с пышными молочными вставками по бокам. «Тебе бы подошло белое», — мигом отозвалось в голове. Микаса остановила свою бесцельную ходьбу и развернулась, провожая потерянным взглядом девушку. Она смотрела ей вслед, когда внезапная мысль о Леви возникла почти автоматически. На этот раз она вызывала только еще большее смятение: вопреки тому, что в его глазах Аккерман была большей проблемой, чем пользой, тот упорно продолжал держать ее за руку над пропастью. Микаса не могла найти этому объяснение. Это должно было раздражать, но почему-то лишь сбивает с толку. «Мика, ты продула, просто тебе стыдно признаться!» А в прочем, может, всему причина их схожесть… Леви видел в ней оружие, союзника, равного по внутренней жесткости и способности выживать. Он не давал ей рыбу, лишь за редким исключением, в его руках всегда была удочка, предназначенная ей. На ее месте другие могли бы возмутиться, но для Микасы этот жест давал понять, что ее будущее кому-то хоть немного, но не безразлично. И пусть он учил давно пройденным вещам — его намерения, вот что важно. Пожалуй, в этом и была их с Йоханом главная схожесть: печься о близком, будучи вдали и даже после смерти. Аристократка давно ушла, а Микаса так и стояла посреди улицы, пока не услышала позади знакомый голос и стук катящихся по земле предметов: — Прошу простить! — нагнулась женщина к рассыпавшимся яблокам из корзинки. Микаса застыла на месте. Женщина заговорила вновь уже более спокойно, словно вовсе не переживая за неудачу: — Ваш лик все также бледен и скован глубокими переживаниями. Я сразу узнала вас. Это была она. — Прошу, не называйте своего имени. После смерти мужа… и всего того, что он сделал, жить стало труднее. Микаса присела на корточки и принялась помогать в сборе фруктов. Звуки окружения сузились до них двоих. — Он не был хорошим человеком, ровно как и мужем. Его погубили собственные грехи, а я расплачиваюсь за них работой в продуктовой лавке с утра до ночи, ибо не разглядела демона за врачебными очками. На них никто не обращал внимания. Женщина, заметно сбросившая в весе, спешно запустила руку в корзинку, где уже лежало несколько яблок, и выудила оттуда красную материю. — Я знаю, это были вы. И я до глубины души вам благодарна, что я больше не скована путами нерадивого мужа. Уж лучше прозябать в нищете, чем в синяках. Микаса позволила себе единый раз приподнять голову и увидеть ее лицо. Женщина протягивала ей вязанную вещь. — То была зима и я наивно полагала, что судьба сведет нас в этом сезоне. Я не знала, чем могу вам отплатить, не имея средств. Но хотела быть готовой встрече, посему всегда носила его с собой. Прошу, примите, мой скромный подарок. Микаса не успела ничего осознать, как у нее в руках уже находился шарф. Красный, с бордовым отливом вязанный шарф. Женщина спешно подобрала полы юбки и кивнула на прощание: — Я вижу в ваших глазах смятение и терзающие душу тревоги. Но, прошу: вернитесь на путь человека. Не расплачивайтесь за грехи, когда уже будет слишком поздно… Она ушла. И звон толпы вновь ударил по ушам. В руках покоился прощальный подарок. Подобно крови он стекал с ее ладоней вместе с последними словами, молящими разорвать порочный круг; перестать тонуть в чужой смерти, в которой она уже по горло и ниже. Микаса не хотела ничего обещать. Сейчас обещать. Посему обхватила два конца шарфа и повязала у себя на шее, несмотря на погоду. Она непременно сожжет его. Но тогда, когда поймет, что от ее рук больше не веет смрадом смерти. Что в ее жизни заложено чуточку больше смысла, чем быть просто орудием в чужих руках.

***

— Хочешь сказать, люди — это титаны? И они совершенно не неразумны? — переспросил Эрвин, переваривая доклад Леви. — Именно. Тут уже отозвалась Ханджи, сидящая на мягком диване офицера. — Это невозможно. А если и возможно, то с огромной натяжкой, приправленной отборной ложью. — В ее голосе отсутствовала искра ученого. Это был голос командира, думающего в первую очередь об опасности и рисках. Когда Зоэ так начинала себя вести, это значило, что ситуация действительно принимала серьезный оборот. — Леви, эта девочка одурачила весь врачебный и исследовательский состав, если не забыл! А еще она много лет работала на того, кто готовил революцию. Она может… — …сказать все, что угодно. Да, знаю. Но примите это хотя бы к сведению. Звучит абсурдно, самому с трудом верится. — О-о-о, Мария! Я сдаюсь. Он пересказал им историю Микасы в точности, как та поведала ее. Упомянул грохот, какой был в их последней экспедиции; внезапное появление титанов там, где их быть не может; осознанность и разумность; еще затронул о непосредственном нахождении человека внутри существа, и не абы какого, а того самого — четвероногого с когтями и гривой. Их «давнего знакомого». Но для разведчиков информация и без того была из ряда вон выходящего. Нужно было время, чтобы принять ее и обмозговать. Леви самому пришлось сжиться с гудящей от изобилия мыслей головой последние несколько дней. Но вопрос с фермой наконец был закрыт. Закономерной проблемой номер два стало всеобщее недоверие к будущему члену разведки. Конечно, какой реакции еще стоило ожидать. И все же Леви надеялся, что его бывшая подопечная докажет идею права на свое существование в социуме делом. Если правильно подать ее вступление в корпус, то все пройдет неплохо. А зная ребят, год-два и привыкнут: Ханджи (зуб дает) так и вовсе сто процентно завалит ее вопросами, как она идеально ссимулировала душевно больную. У Эрвина и без того амбициозные планы на нее. Так что оставалось только ждать.

***

Микаса свернула на более узкую улицу, где тени от высоких домов укутывали ее с головой. Повязка больше не представляла какой-либо ценности. Уже вечерело, а она так и не нашла себе гостевой дом. Аккерман нарочно оттягивала этот момент, желая подольше побродить по перекресткам города. Но момент так и не настал. Найти лачугу разведчиков труда не составило. За проведенные в ней дни Микаса уже ориентировалась по району как птица в небе. Поэтому потаенную дряхлую дверь отличила сразу. Внутри все оставалось прежним. В этом месте остановилось даже время, что без труда возвращало в прошлое. Даже пыль здесь застыла в воздухе. Микаса меланхолично окинула взглядом помещение. Взгляд уцепился за стол и недоеденное ею яблоко, которое уже давно сгнило дочерна. Кровать была словно и нетронута: изрядно потрепанное временем покрывало без единой складки покоилось на перине. Одинокий стеллаж хранил в себе пару книг, обвитых паутиной. А больше, в общем-то, в убежище ничего и не было. «Повесь ружье на стенку, чего ходишь с ним в обнимку?» Рука в привычном жесте хотела потянуться к лямке на плече, но сейчас она находилась в настоящем. И оружия у нее с собой нет. Микаса прошла к кровати, села на самый край. Она рассматривала свои ноги, потолок помещения, потом снова пошарпанный пол. Несмотря на весну, ночью все еще было прохладно, так что подарок на шее был очень кстати. В сон особо не клонило, так что она решила просто полежать. Не снимая сапог, Микаса подогнула к себе колени, зарылась носом в приятную ткань и просто слушала тишину, прерываемую всплывающими в сознании человеческими голосами.

***

Тональтье Дюго.

Никто не знает, кто он, откуда пришел и какие планы вынашивает у себя в голове многие годы. Известно лишь то, что он пришел в Квартал десять лет назад, и с того момента занял главенствующую роль, прогнув всех действующих авторитетов. Его именуют по разному: проблеск света и надежды для людей подземного мира, многоликий творец истории и расчетливый лидер, жадный до власти тиран и спаситель. Его боятся и безмерно уважают по ту сторону света, потому что он создал систему с нуля: свод правил и законов, позволяющих разрозненным обществам жить единым организмом. Он образовал связи за пределами кротовых нор, нашел ключи к средствам существования. Тональтье — диктатор, революционер и предатель.

Этот человек не мог так просто проиграть.

Поэтому Микасу волновало в тот момент их уединенного разговора лишь одно. «Что молчишь, Тридцать шестая? Неужто сказать давнему знакомому нечего?» — Он чувствовал себя в темнице как в своем кабинете. Леви отошел достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора. Микаса тупо глядела на Тональтье сквозь железные прутья, пока не заговорила: «Ответь: почему ты тогда меня не убил? К чему нужен был весь этот фарс с фермой?» Тот улыбнулся без присущего себе коварства. Простой улыбкой без второго дна. «Как долго тебя тревожит этот вопрос?» «Начиная со дня рождения его причины». Он на пару секунд задумался. «Может, ты хочешь поговорить, о чем-нибудь другом? Поверь, у нас есть масса тем для дискуссии». Микаса ощерилась. «А у тебя не так уж много времени пожить. Меня интересует только это». — Дюго негромко рассмеялся. «Не сомневаюсь, дорогая. Только вот загвоздка… Конкретно на эту тему я готов поговорить, но не сегодня. И не завтра». «От сырости совсем крыша потекла? Тебя повесят уже скоро. Если решил умолчать об этом, — она резко просунула руку меж прутьев и притянула бывшего командира за ворот, — я выбью из тебя ответы. Отвечай. Что. Ты. Задумал?!» — пришлось перейти на шипящий шепот, чтобы ее не услышали. И только теперь он выпустил наружу свое лицемерное нутро, расплывшись в безумной улыбке, от чего даже Микаса на миг заколебалась. Его губы шевельнулись насколько раз, назначая дату. Совсем скоро. И еще меньше до его повешения. Микаса отпустила его и молча пошла прочь, где ее дожидался Леви.

***

Настоящее время. Стохесс.

В этот раз все было иначе. Встреча с Тональтье удачно выпадала на последний день кадетского выезда в город. Так что отпрашиваться на подольше не пришлось. Разве что официального допуска к преступнику больше не было — надо будет с этим что-то придумать. Лучше с Тональтье поторопиться и поставить крест на этой мутной истории. А то скоро придется отправляться в дорогу до Троста, и простым выговором она точно не отделается. Микаса не мало раз думала о том глупом споре с Леви, где из чистого упрямства требовала с него убийства своего бывшего командира. Ей на самом деле это не настолько и категорично. Может, просто поутихла неуправляемая обида, уступив рационализму. А она, между прочим, всегда отдает ему приоритет! Просто последние события наслоились друг на друга так, что без взрыва эмоций там не обошлось бы. Что касается Дюго… На виселице ему самое место! Пусть задыхается урод медленно на глазах возбужденной публики и также не спеша гниет в земле, чтоб побольше опарышей зарылось в его плоть! А с Леви она чего-нибудь другого взыщет. Даже само ощущение преимущества в чем-то радует. Микаса подходила к нужному адресу, а вместе с этим все больше терялась в догадках, как проникнуть в темницу незамеченной. Ну или хотя бы без последствий. На этот раз она шла только с чистой импровизацией в кармане. — Микаса Аккерман? — раздался низкий голос за спиной. Ее аж передернуло. Кто мог быть в курсе ее личности?! В тени переулка Микаса разглядела лицо незнакомца не сразу. Все еще находясь в стойке и держа дистанцию, она держала его на мысленном прицеле. — Кто вы? — Вам назначена встреча, — отчеканил высокий мужчина в форме. Без слов он прошел по коридору, словно игнорируя ее присутствие. «Открыл спину? — недоумевающе провожала его взглядом кадет. Но следующая мысль ошпарила ее своей внезапностью и смутным пониманием ситуации. — Не-е-ет… Только не говорите мне, что это он тебя послал». Конечно. Кто еще мог знать ее реальное имя и то, что именно в этот день ее персона объявится тут? Одна проблема решена, зато с десяток других навалилось… «И сколько у него здесь своих людей?» Стоило ли вообще сейчас идти в логово змея? Донести весть до разведки времени не хватит, да и что они сделают, когда казнь состоится уже совсем скоро. Нет, он что-то другое задумал. Не стал бы Тональтье затевать подобное, только чтобы убить ее на самой охраняемой территории. Остается только выяснить это. Мужчина почти скрылся из виду, когда Микаса решила последовать за ним. Он услышал ее тихую поступь и коротко бросил: — Мудрое решение. Вскоре они дошли до главного здания, но сейчас нужна была не парадная: черный вход, не предназначенный для простого гражданского лица. За всю дорогу Микасе не встретилось ни одной живой души. «Специально подобрали время?» В мыслях она уже подумывала, где бы можно было избавиться от своего сопроводителя, а перед этим выпытать имена остальных засланцев из Квартала. Жаль, что сейчас шансы на это как выход из костра живым. — На этом откланяюсь. — Они пришли. На каблуках темноволосый надзиратель развернулся и зашагал прочь. Микаса вновь находилась в коридоре, в конце которого ее смиренно дожидался Тональтье. Идти в логово змеи было не просто смело, это было чем-то на грани безбашенности и опрометчивости одновременно. Конечно, она не могла не взять с собой хотя бы ножик в сапоге — банальная привычка, без соблюдения которой становилось неуютно, но даже с таким скудным арсеналом далеко не уйдешь. Сделав глубокий вдох, Микаса направилась к Тональтье. Одна однообразная решетка за другой, пока в самой далекой не показалось инородное пятно. — Ты все-таки пришла. На его некогда изящном полотне сюртука отразились дни заточения в виде пятен пыли и засохшей грязи. Однако лицо не потеряло своей важности: он все с таким же надменным выражением встречал своих гостей. — Заканчивай юлить, мы договорились. — Глупо звучало слово «договор» в обращении к нему, но других карт у Микасы не было. Нужно было закончить прошлую беседу. — Зачем ты устроил весь тот спектакль с фермой? Он сидел неподвижно, расслабленно. — Ты помнишь доктора Альбериха? — Того, кто собирал кровь и из-за которого умерло много людей? — Бледное лицо болеющей Мэди нарисовалось перед лицом. — Думаешь, можно забыть? Тот натянуто ухмыльнулся, смотря куда-то в пол. — Как думаешь, почему они умирали? — Полнейшая антисанитария и убогие руки докторишки. — Ха-ха-ха… Не-ет, руки у него, как раз-таки, что надо. И все иголки обрабатывались спиртом. Да и забор крови он проводил в перчатках. — Если есть, что сказать, — говори. — Ты ведь пропустила тогда первую процедуру, я прав? Ты была лишь на повторной, а последствий от нее никаких. Микаса подозревающе нахмурилась. — О чем идет речь? Но Тональтье продолжал: — Тебя никогда не волновало, куда отправлялась вся полученная кровь? — Он встал с койки и не спеша подошел к Микасе. — В прочем, не буду забегать вперед. Скоро сама все поймешь. — Что ты имел в виду под «повторной процедурой»? — Ничего впечатляющего. Все самое интересное было на первой, от которой я тебя «совершенно случайно» отгородил, сослав на задание. — Что? — Да-да, дорогая. Забор крови производится лишь на второй процедуре, тогда как на первой вводится препарат, чтобы было что проверять. — Дюго положил руку на железный прут, полностью выпрямившись и почти что заслоняя Микасу собой. — Инъекцию мог пережить не каждый. Это был своеобразный естественный отбор, который позволял с точностью выявить «пригодных». Жаль, но твоя подружка оказалась слишком хлюпенькой, а ты мне слишком полюбилась, чтобы рисковать. Микаса еле сдерживала изумление на своем лице, сохраняя строгость. — Ты рассказал только половину: так куда же девалась все собранная кровь и с какой целью?! — Для исс-ле-до-ва-ний. Все просто! Я завел очень дальновидную дружбу с некоторыми людьми. Им-то кровь и требовалась. А я человек щедрый. — Тональтье пожал плечами, отходя от решетки. Его взгляд был прикован ко смятению на лице Микасы, словно тот наслаждался каждой новой его переменой. — Т-ты из-за этого… И Мэди… — Агх, не разочаровывай меня. Она бы рано или поздно умерла от чего-нибудь другого, — отмахнулся он. — А вот ты меня очень даже удивила… Может, тебе наконец захотелось поделиться секретом той внушающей силы? «Мой дар. То единственное, что полностью принадлежит мне. Убью. Убью, если посмеешь забрать его». С закипающим гневом Микаса уставилась на бывшего командира. — А тогда ты тоже думал, что я от чего-нибудь другого да подохну, а?! Когда я была в твоих глазах «одной из многих»? Кишка тонка была убить с честью, даже в знак уважения за былое? Вместо этого как псину морил голодом… Но тут раздался странный грохот со стороны улицы, сотрясший темницу изнутри. Микаса впала в краткий ступор, тогда как Тональтье улыбнулся во все зубы. Поистине жуткая улыбка. Даже для нее — палача. Предчувствие выло и рвалось наружу, оно кричало об опасности, но Микаса могла его только слушать. — А вот и твой ответ подоспел… Каменную стену проломило. Когтистые руки вспороли ее как хрупкий пергамент, поднимая белую завесу. Горло саднило от пыли, глаза слезились и горели. Микаса замыленным взором смотрела на Тональтье, который отряхивал наряд и с грацией короля ступал на открытую ладонь титана — у того сквозь щель виднелась огромная плоская морда с густой гривой вокруг. Перед самым подъемом Тональтье обернулся к Аккерман и выкрикнул: — Возможно, мне и впрямь не хотелось тебя убивать. Уж больно ладно мы с тобой работали. Но когда я узнал о планах своих новых друзей, то решил непременно воспользоваться их услугами, заодно не замарать тобою свои руки. Микаса с тихой ненавистью смотрела на его величественную фигуру. Он вновь прыгнул на три головы выше ожидаемого. И несмотря на беспристрастность в голосе, Микаса услышала в нем новую тональность, когда Дюго произнес: — И голодом я тебя морил не как псину. Рука титана вознеслась над ничтожными остатками темницы. — …А как моего самого опасного бойца. Которого никакие стены не удержат.

***

За пять часов до прорыва Стены. Трост.

«…Я теперь как ополоумевший вынужден таскаться за ней, чтобы головные боли меня не сожрали! Причем тайно!» — выл в душе Леви от абсурдности ситуации. Подумать только, стоило Микасе надолго уехать, как мигрени вернулись. Порой это становилось настолько невыносимым, что Леви был готов самому себе черепушку препарировать, чтобы все прекратилось. Цветик сказала, что с Микасой ничего не случится, а вот ему придется «самую малость пострадать». Но вскоре он забил на все и поехал в город. А конкретнее — в Трост, где сейчас находились все кадеты, взяв отпуск по болезни. Проживали младшие товарищи по службе в гостинном доме и, какое счастье, Леви прекрасно знал, где это. Как говорил Эрвин, каждый выпуск в одно и то же место сбагривают. Сам капитан в кадетке не был, так что остается верить на слово. Сейчас он находился в комнате соседствующего дома и первые часы просто наслаждался состоянием притупившейся боли — чтобы она полностью исчезла необходимо было быть еще ближе к Аккерман. Но сейчас и это чувство было блаженным, да и приехал он сюда не за этим. На столе покоилась баночка — хлороформ. Леви был намерен выяснить, что за вакханалия происходит к его голове. С Цветик ночью они не пересекались по причине беспокойного сна и бессонниц — он в принципе во сне ничего не видел, а на все вопросы девчонка отмалчивается. Да и стала она в разы менее разговорчивой. В основном делает какие-то замечания кратко и по делу, либо пытается делать вид, что все нормально, выдавая свою очередную глупость. А в отношении нее стоило бы насторожиться. Леви закрыл дверь на ключ, зашторил единственное окно и погасил последний источник света. Сквозь кромешную тьму он видел только слабые очертания предметов интерьера. «Пора», — пришло на ум. На улице было спокойно, в ближайшие дни он предоставлен самому себе. Леви обошел стол, сел за стул и закрыл глаза. Сосредоточение мыслей взывало к голосу в голове. Просило забрать его. «Я хочу вернуться в то место и пройти путь, ты слышишь?..» — Он надеялся, что все же не придется прибегать к радикальным мерам, и ситуация решится сама. Жажда познания неизвестного омута была сильнее. Слишком много вопросов обрушилось за последнее время. И единственный способ найти ответы — проникнуть в закулисье собственного сознания. «Цветик». Но даже слабого голоска девочки Леви не услышал. Тогда он нащупал склянку с хлороформом, которым смочил приготовленную тряпочку. Что ж, оставалось только одно. Метод не из полезных, но куда деваться. Леви поднес платок к носу, вдыхая резкий запах. Уже минут через семь-десять вещество подействовало. Держать веки становилось тяжелее, конечности наливались свинцом. Все это время Леви упорно держал в голове одно простое предложение: «Я хочу пройти путь до конца». Левая рука безвольно повисла над полом, обронив платок. За ней потянулось остальное тело. Стул с грохотом перевернулся. Мыслями Леви был уже в другом месте, тогда как его оболочка тихо лежала на холодных досках.