Сам невзрачный

Шура завела мотоцикл в гараж, который так же служил ей мастерской. На рабочем столе на вощеной бумаге сохли глиняные фигурки и бусины. Девушка уже не первый год приходила на праздники как ряженая, но познакомиться, а уж тем более подружиться, с шептальщиками ранее ей не удавалось. Шура вспомнила про маленькое чучелко и стукнула себя по лбу: она же так и не увидела ее лица. Девушка достала из-за пазухи ситцевый мешочек и заглянула внутрь: это был травяной сбор, пестрящий желтыми, белыми и тускло изумрудными обрывками листьев и лепестков. Шура поднесла его к носу: запах был невыразительным, но приятным. Она должна была бросить его в костер, но почему-то не сделала этого. Ничего, духи не обидятся. Шурино жилище находилось в полузаброшенном садовом товариществе Сиреневый Закут за излучиной реки. Из постоянных тут остались одни старики, живущие своей землей и лесом. В зависимости от того, насколько теплым выдавалось лето, приезжали и городские дачники. Природа без человеческой руки пустилась в буйство: на некоторых участках бурьян и сорняки были почти непролазными, крыши ветшающих домов обрастали травой и кустарником. Упомянутый гараж был первым этажом будущего нового дома. Рядом стояла утепленная избушка. Окруженная множеством заброшек и одичавшей сиреневой рощей, она осталась Шуре от бабушки. Отец Шуры был из местных, много лет назад он уехал в соседний регион за деньгами, денег не нажил, а вместо этого встретил раннюю смерть, отравившись газом вместе с женой и младшим сыном. Шуру миновала эта чаша, только потому что ее техникум, вывез выпускников «на картошку». Потратив почти все накопления семьи на похороны, Шура взяла билет в один конец на отцовскую родину. До этого случая с бабушкой она встречалась буквально пару раз, и сейчас везла ей дурные вести. Но кровь не водица. Смена места и безграничная забота, которой бабушка на старости лет наконец-то нашла применение, едва ли облегчали боль утраты. Шура старалась, но никак не могла справиться с ангедонией. Она соглашалась со всеми бабушкиными словами. Та была женщиной доброй, но в ее поколении доброта шла рука об руку с принуждением, и всякую сердечную боль лечили трудом. Потому она нашла внучке сперва одну, а затем и вторую работу. С девяти до пяти по будням Шура заполняла карточки и расставляла книги по местам в городской библиотеке, а по выходным за четверть ставки выполняла поручения в Доме Культуры. Не избежала она и огородной повинности. Девушке казалось, кто-то другой тащил ее тело каждый день на работу, ел, пил, говорил ее ртом. Вода и камень точит: через пару лет Шура наконец начала видеть краски мира. И тут же снова погрузилась во тьму: ее бабушка не справилась с воспалением легких и тоже оставила ее. Шура не замечала пышного цветения сирени, не слышала сладкий удушающий аромат, она не могла больше ни скорбеть, ни плакать, в ее сердце не осталось ни одного чувства. Но слова бабушки оставались той соломинкой, за которую она держалась. Труд — лучшее лекарство, больше делай для других, меньше будет времени думать о себе. Поэтому Шура не взяла ни одного лишнего выходного, только подвязала короткие волосы черной косынкой. Никто не говорил ей в глаза, но среди коллег за ней закрепилось прозвище «Ворона», и если поначалу на нее просто не обращали внимания, то теперь начали открыто избегать, будто ее присутствие могло принести беду. В конце весны в Сиреневом Закуте появился еще один новосел. Он занял дачу, которая пустовала уже много лет. Парень сидел тише воды, ниже травы, раз в неделю появлялся в сельпо, чтобы купить что-то из еды и сигареты. Если его спрашивали: кто таков, какими судьбами в этих местах — он отвечал коротко: «Зовут Некрас, приехал на лето на дачу своего старика». Крепкие руки и широкая спина выдавали в нем человека труда, к чему местные относились с одобрением. Единственной странностью была высокая и будто распухшая шапка-петушок, не подходящая для теплеющей с каждым днем погоды. В том же сельпо Некрас пересекся с Шурой: долговязая изможденная, похожая на привидение девушка с застиранным черным платком на голове и расфокусированным взглядом тенью проскользнула мимо него. Кассирша, желая пресечь его интерес, неодобрительно покачала головой: «Не связывался бы ты с этой вороной, говорят, всем близким от нее смерть приходит. Поди, проклял кто». Некрас отсчитал деньги: «Спасибо, и не собирался». Он действительно не собирался, но по пути домой эта серая тень все время была в поле его зрения, будто он попал под ее морок. Когда тень наконец исчезла из виду, Некрас понял, что стоит у ворот «своей» дачи. Из трубы избушки напротив каждый день поднимался дым, но больше тихий сосед никак себя не проявлял: не показывался во дворе, не включал радио. В один из вечеров Некрас курил на веранде. Теплый ветер качал усыпанную цветами ветку одичавшей яблони, и она с мягким звуком касалась деревянных перегородок. Невидимые насекомые состязались в громкости с соловьем. По гравию едва слышно прошелестели и остановились колеса велосипеда. Всю неделю в одно и то же время привидение возвращалось с работы и тут же скрывалось за калиткой. Он несколько дней просто наблюдал, и сегодня, то ли из-за весны, то ли из-за скуки решился: сорвав с дерева гроздь цветов, он высунулся из калитки: — Эй, ворона, как тебя зовут? — девушка что-то ответила, но он не расслышал, — как-как? Некрас решительным шагом направился к ней, ожидая, что эта одинокая полуживая девушка испугается и спрячется в доме, и потому едва не бежал. Но привидение неспешно завело велосипед во двор, приставило его к забору, вынуло из корзинки сумку и поплыло к крыльцу. Некрас проскочил вперед и преградил ей путь: — Я не расслышал, повтори, — он помахал перед ее лицом яблоневой веткой. — Шура, — прямой невидящий взгляд скользнул по его лицу, девушка равнодушно, но без грубости отодвинула его и прошла в дом. — Очень приятно, меня Некрасом зовут, я твой сосед, угостишь чаем, красавица? Внешность Шуры на первый взгляд казалась заурядной, безликая мешковатая одежда, сутулость и безэмоциональность это только усугубляли. Но Некрас уже успел рассмотреть ее поближе: тонкие длинные кисти рук, заостренные черты лица, неспешность движений делали ее если не красивой, то очаровательной, но в миндалевидных глазах не было блеска, а четко очерченные губы не складывались в улыбку. Девушка пожала плечами. Он последовал за ней. Внутри избушки обстановка была аскетичной. Шура включила электроплитку и поставила чайник. На столе, прикрытая бумажной салфеткой, стояла вазочка с ванильными сухарями и кусками сахара. Шура разлила чай, подвинула вазочку ближе к Некрасу и села напротив. Тем же пустым взглядом она смотрела, как мужчина макает сухари в чай, как грызет кубики сахара. — Ну так и будешь молчать, развлеки что-ли гостя? Хозяйка достала из сумки растрепанную книгу — взяла домой, чтобы подклеить — открыла наугад и начала читать: Поезд ушел. Насыпь черна. Где я дорогу впотьмах раздобуду? Неузнаваемая сторона, Хоть я и сутки только отсюда. Замер на шпалах лязг чугуна. Вдруг — что за новая, право, причуда? Бестолочь, кумушек пересуды… Что их попутал за сатана? — Ну и белиберда, — оборвал ее Некрас. — Это Пастернак, — Шура снова пожала плечами. — А правду говорят, что ты проклята? — еще одно движение плечами. Некрас потянулся через стол и накрыл ладонью холодную руку девушки. Она не шелохнулась: — Хочешь проверить? — свободной рукой она поднесла свою чашку ко рту. Это равнодушие озадачивало, еще больше озадачивало, то что оно не было показным. Ей действительно было плевать, даже если бы он прямо сейчас набросился на нее и сорвал эту уродливую одежду, если бы выдавил из груди обледеневшее сердце. Шура смотрела на гостя или сквозь него, без намека на любопытство. — А если и хочу? — она покачала головой: — Хорошо. — Тогда… тогда… — Тогда что? — Тогда завтра приду к тебе на ужин. — Почему не сегодня? — Сегодня не голоден, — с этими словами Некрас поднялся и будто в насмешку над тем, как держала себя Шура, вразвалочку вышел вон. Эти небрежность и уверенность в себе однако стоили ему некоторых усилий. Если бы она вела себя как положено: тряслась, гнала его прочь, это, наверняка бы его развлекло. Но ни одна подначка не достигла своей цели, неподобающее спокойствие девушки задело его. И все же, проведя в пути много дней, убегая от своей судьбы и забираясь все дальше и дальше в глушь, он изголодался по близости, по человеческому обществу. И эта нелюдимая мрачная девушка сгодилась бы на то, чтобы скрасить пару месяцев, которые он собирался провести в этом захолустье. Он видел, что она не станет поднимать шум. На следующий вечер он поджидал ее на крылечке. Было уже совсем тепло, вокруг кроме них не было ни души. Сегодня Некрас был без шапки, ветер лохматил его длинные светло-каштановые волосы, вечерние лучи солнца подсвечивали их, мужчина словно был окутан маленьким золотистым облаком. Это выглядело неуместно, дико, но по-своему красиво, жаль, что оценить эту красоту было некому. Некрас скалился на Шуру снизу вверх, пока она перешагивала через его ноги. Она ответила на его взгляд только когда он схватил ее за лодыжку. И снова в ее глазах не было ни отвращения, ни игривости. Лето вступало в свои права, он подкарауливал ее каждый день, и не встречая никакого сопротивления, очень быстро перебрался в ее дом и постель. Она не давала ему ни капли любви, ни крошки внимания, но и не отвергала. После моментов близости она лениво перебирала его волосы своими длинными пальцами. Сердце Некраса замирало, ее меланхолия очаровала и поглотила его. Он никогда не знал, что равнодушие и холодность могут быть настолько уютными. Так и попадают под действие проклятья? К сожалению, он не мог оставаться в этом эдемском саду слишком долго, и в конце лета, связав волосы в косы и упрятав их под шапку, зашел посидеть на дорожку. Шура спокойно кивнула ему, она не видела, как он пошатнулся, выходя из калитки, как несколько минут стоял на дороге, закрывая обеими руками рот, прежде чем поправить рюкзак и наконец отправиться дальше. Для Шуры же все это не имело никакого значения. Если бы Некрас вел себя грубо, если бы обращался с ней как с божеством — она не заметила бы разницы. Что мог изменить какой-то мужчина в ее жизни? Однако мужчина этот — в отличие от Шуры — был проклят по-настоящему и это проклятье передавалось как дурная болезнь. Несмотря на простой и вульгарный путь передачи, оно встречалось крайне редко. Зараженный легко приходил в ярость, терял контроль и в таком состоянии мог убить не одного человека голыми руками, не чувствовать боли, и драться, пока его не останавливали пулей или ножом. Чтобы потерять голову одному нужно было получить по этой самой голове, а другому — услышать слово «нет» в свой адрес. Закон называл это состоянием аффекта или психоза. Простые люди — белой горячкой, съехавшей крышей. Именно так оно и выглядело. Некоторые шептальщики слышали краем уха о проклятье и называли таких людей яростниками, но опыта исцеления у них не было. Слишком короткой была жизнь этих несчастных. Шура была затворницей, потому «подарок» никак не проявлял себя. По случаю годовщины Революции работникам библиотеки выдали премию. Коллеги все так же держались от Шуры на расстоянии, никогда не ходили с ней на обед или домой, но в этот день, одна из них, библиограф Анечка, замешкалась, и они закрывались вместе. Быстро попрощавшись на ходу, Анечка ускорила шаг, чтобы оторваться от Шуры, последняя как всегда не обратила на это внимания. Автобус до ее поселка должен был прибыть через двадцать минут, а остановка была совсем рядом, поэтому она неспешно шла следом. На неосвещенном участке пути шаги Анечки замерли, послышался удар, ее сдавленный вскрик и глухой звук падения. Из темноты раздался тихий скрежещущий голос: — Где у этой сучки кошелек? В этот момент невидимые тиски, которые все эти годы сжимали Шурино сердце, разжались. В ледяном воздухе разливался слабый запах жареной рыбы и свежей выпечки, потрескивали голые ветви деревьев, в отдалении из фонаря лился свет, игравший оттенками голубого. Шура почувствовала, как закипает ее кровь, как пульсирует и горит все ее тело: злость на коллег и знакомых, которые брезговали ей, злость на воришек, которые собирались отнять и без того крошечную премию, злость на несправедливость и жестокость жизни бурлила у нее внутри. Шура сделала несколько шагов вперед и обрушила на голову склонившегося над Анечкой грабителя сумку с книгами. Человек начал заваливаться вперед, Анечка завопила и оттолкнула его ногой от себя. Кто-то ударил Шуру сзади, но та не почувствовала боли. Она медленно развернулась и, схватив за грудки, подняла второго обидчика и с силой бросила его об асфальт, послышался металлический звук, видимо, выпал нож. Нож, против миниатюрной девчонки. Второй попытался отползти, но не успел, град ударов сыпался на него, пока он не перестал сопротивляться. Первый приподнялся и поковылял прочь, но его постигла та же участь. Анечка не видела, что происходит, но это что-то было ужасным, и она закусив рукав, чтобы не закричать, только мелко тряслась. Большая пуховая шапка и ватное пальто смягчили падение. Она отделалась шишкой и парой синяков, и совсем не хотела попасть под еще одну горячую руку. Скрытое темнотой чудовище источало горячий пар, с его лап сочилась кровь, оно тяжело дышало, но, похоже, наконец остановилось. Оно подняло что-то с земли и скрылось в темноте. Вспышка ярости постепенно затухала. Шура прошла мимо остановки и несколько часов шагала до дома пешком, слушая как хрустит под ногами мерзлая земля и лед в лужах. Ее сознание прояснилось, но вспышка ярости сорвала печать с ее эмоций, и они начали раскрываться, словно цветы в весеннем саду — все разом. Ее лихорадило. Инкубационный период болезни, которой ее заразил Некрас, закончился.