Сам невзрачный

Митрич топтался на месте, крутясь вокруг собственной оси, он то заламывал, то воздевал руки к небу, желваки на его лице ходили ходуном, на спутниц своих он если и ронял взгляд, так тут же отворачивался. Вася сидела на земле, приткнувшись к дереву: несколько часов она ускоряла время, чтобы нива с пассажирами смогла выехать с заколдованного луга, и теперь выглядела так, будто не ела и не спала с неделю. Чуть поодаль притихшая Шура расчищала место для палаток. Едва они вышли из машины, Митрич первым делом заставил всех вывернуть одежду наизнанку, у Васи совсем не было сил доказывать, насколько в их случае это бесполезно, и она подчинилась. Дух зачарованного поля был необычайно силен — возможно лес тоже принадлежал ему — и сразу понял с кем имеет дело. Ему весело было забавляться с шептальщиками, и отлип он наверняка не насовсем. Зачем он привязался в первую очередь, сказать было трудно. На Митрича Вася теперь смотрела другими глазами: как быстро тот сообразил, чем отвлечь духа. Один ноль в их пользу — улыбнулась она сама себе. — Вторую не ставь, вместе будем ночевать, — прикрикнул Митрич, когда заметил, как Шура разворачивает вторую палатку, — не зыркай на меня так. — Батюшка, вы бы пореже в адрес Шуры использовали отрицания. Для яростника слово «нет» — то же, что для быка красная тряпка, — вздохнула Вася. — Ты, ты… — начал было он, но махнул рукой. Они договорились не отходить далеко от лагеря даже по нужде, и ни в коем случае не покидать леса. Ночью Шуре слышались отдаленные топот и то ли ржание, то ли смех. Она не решалась спросить, что именно произошло там на поле, и от ее волнения в палатке было невыносимо жарко. Ей никак было не найти удобную позу, пока Вася, лежавшая к ней спиной не вложила свою маленькую ручку ей в ладонь. Ручка эта была такой холодной, что Шура, не долго думая, притянула ребенка к себе, чтобы согреть, и сама не заметила, как уснула. Митрич, лежавший головой к выходу, несколько раз высовывал голову, чтобы покурить и вдохнуть свежего воздуха. Этот день отнял у него год и без того подходящей к концу жизни. Звук дыхания его спутниц напомнил ему, что он тоже когда-то был отцом и дедом, и что проклятый этот дар стоил ему слишком многого. Проснулся Митрич поздно, от переливов свистульки: по мелодичности и мягкости трелей можно было догадаться, что играла Шура. Выбравшись из палатки, он увидел яростницу, на корточках сидящую у костерка. Утро было зябким, а на девушке не было ничего кроме майки и черных семейников. С волос ее катились капли, видно, нашла поблизости водоем. Без одежды она была похожа на кого угодно, кроме молодой женщины: чрезмерно вытянутые руки и ноги, выпирающие жгутами мышцы, огромная сырая косища, обмотанная вокруг плеча будто корабельный канат. Ко всему прочему она когда-то успела покрыться ровным золотистым загаром. И все это создавало впечатление не то отлитого из металла божества, не то зверя, выскочившего на поляну из напитанной туманом чащи. В котелочке над костром побулькивало нечто судя по запаху едва съедобное. Митрич скривил лицо: в те дни, когда очередь готовить выпадала Шуре, еда всегда получалась пресной и переваренной, как стол для больных желудком. Вот и сейчас похлебку пора было снимать с огня, а девушка знай себе наигрывала. — Ты специально ждешь, пока оно в кисель не выварится? Подойдя к Шуре, старик накинул ей на спину куртку и переставил котелок на землю. Содержимое было похоже на «суп», что дети, играя в семью, готовят из рваных листьев, песка и камней. Под щедро насыпанной зеленью в непрозрачной жиже можно было различить бледные куски рыбы и ломтики картофеля. Девушка убрала свистульку от лица и взглянула на дело своих рук: — Еда как еда. — А эта где? Давно ее нет? — Митрич выловил из котелка в миску несколько кусков потверже и, посыпав их солью, поставил остывать, — Лошадь не появлялась? Шура неопределенно мотнула головой: хоть дух был рядом, ночь и утро прошли спокойно. Проснувшись, Шура первым делом сверилась с картой. Расположение дороги, поля и леса было правильным, с пути они не сбились. До Звон-камней, из-за которых все это и случилось, отсюда было рукой подать. Но что если с дорогой опять будет твориться неладное как вчера? Из-за деревьев вышла Вася, на лице ее читалось раздражение. Она ничего не сказала, только взяла у Шуры свистульку и принялась в нее дуть. Закрыв ладонями уши, Митрич поковылял прочь от визгливых пронзительных звуков. Со вчерашнего дня девочка была сама не своя, Шуре было совестно, что она втянула ее в свою затею. Не зная, как подступиться, какой вопрос задать, она достала зачарованные очки и вышла на край леса. Через темную линзу все выглядело совсем иначе: осеннее тяжелое небо низко висело над полем пожелтевшей травы, поодаль на выровненном и выстриженном участке стояло несколько устаревших самолетов и военных машин, а ближе к лесу с опущенной головой прогуливалась лошадь в яблоках. Заметив Шуру, она иноходью направилась к девушке. Чем ближе она подходила, тем меньше в ней оставалось лошадиного. Существо встало на задние ноги, и кожа его распалась на множество тонких ремней, похожих на шелковые ленты, что привязывают к священным деревьям. Погода была безветренная, а ремни эти развевались, сворачиваясь и разворачиваясь спиралями вокруг звериного скелета. Из-под движущейся без остановки мешанины выглядывали круглые затянутые белесой пленкой глаза и огромные желтые зубы. — Хи-хи-хи-хи-хи, — засмеялось существо, и Шура, до этого не отводившая глаз от дивного зрелища, сделала шаг назад, глубже под сень леса. Зубы несколько раз щелкнули и безобразный, но уже более похожий на человеческий, смех зазвучал вновь. Сухая трава у кромки дороги загорелась, и вот уже все поле охватил огонь, облака взрывов вспухли там, где недавно стояли самолеты и машины. — Хи-хи-хи! Хи-хи-хи-хи-хи! — лошадь подходила все ближе и ближе, клацая зубами и вращая выпученными глазами. Остановившись ровно там, где начинался подлесок, она опустилась на четыре ноги, махнула хвостом и принялась бить копытом землю, мотая головой, обратившись в совсем обычную игривую лошадку. — Не трогай его! — надорванный крик прервал звук свистульки. Пусть видение и было завораживающим, выходить на поле или прикасаться к этому странному созданию Шура не собиралась. Она просто подняла руку, чтобы поправить очки. Но Вася издалека сквозь сетку веток и листьев не разглядела этого. Оглянувшись, Шура увидела, что лес охвачен пламенем, и сквозь него как живые факелы бегут люди в зеленой одежде, а у костра рядом с палаткой шевелится что-то белое громоздкое и бесформенное. — Берегись! — Шура стянула очки на шею и бросилась к девочке. Лес как и прежде пушился свежей зеленью, Вася с лицом чернее тучи и свистулькой в руках стояла на полянке. В спину Шуре летело гадкое ржание. — Только что тут все горело и мертвые, и что-то еще… — начала было Шура. — Ты бы пока убрала очки, можно такого повидать, что потом спать не сможешь. — Но вы же как-то спите? — Так мы привычные. Шура не сводила глаз с Васи, которая после завтрака рассеянно бродила по лагерю. Пошептавшись с кем-то невидимым за нивой, она вышла на кромку леса с пакетом сухарей и горстью сухофруктов и долго стояла там, глядя на горизонт. Дары дух охотно принял, но было ясно, что в покое путешественников он не оставит. Вася не рассчитывала, что лошадь заговорит с ней на человеческом языке, то ли она была диким духом, то ли отвращение к людям было слишком сильным. Но ей доставляло удовольствие показывать картины ужасов, что происходили на этом поле, и Вася всматривалась, надеясь увидеть хоть какой-то намек. Лошадь была не настолько неразборчива, чтобы хватать каждого, кто сюда забредет, иначе дорогу бы уже давно перекрыли, но она не могла покинуть это место, а значит останки ее были где-то здесь, в этом поле или лесу. — Вот как найду твои кости, как развею их в пыль по ветру! — пригрозила девочка, и к ее удивлению лошадь вместо того чтобы снова зловеще заржать, одобрительно фыркнула, — И где же они? Вместо ответа перед ее глазами луг заносило снегом, и в этой буре плутал, замерзая насмерть, мужик. Не желая больше уговаривать упрямую лошадь, девочка вернулась в лес. Проходя мимо нивы, она заметила, горшочек, как и прежде стоял на приборной доске. Из любопытства и тщетной надежды Вася забралась в машину и осторожно развязала платок: на дне горшочка лежала обработанная красной ниткой по краю высохшая шкурка. — Матушка-жаба, твоему шептальщику помощь требуется, знаю, что домашние духи с лесными не всегда в ладах, но может в этот раз смилостивишься? Духи не отвечали, и Вася принялась увещевать их и обещать разное, но просьбы ее и в этот раз остались без ответа. Девочке ничего не осталось только замотать горшочек обратно, старательно повторяя прежний узел. — Я не скажу Митричу, — Шура попыталась подбодрить Васю, когда та села к костерку. — Не за чем. Ты не скажешь, так матушка-жаба скажут. — А что это за нечисть такая на поле, и неужели она сильнее вас? — Может и не сильнее, но это его место. Слышала, что в своем дому и стены помогают? Это и к духам относится. — А можно ее как-то задобрить? — Проще будет через лес напрямик пройти. — Значит идем через лес? Вася долго и внимательно смотрела на Шуру и вдруг рассмеялась. — Тетя Шура, я так рада, что ты с нами поехала, с тобой ничего не страшно. Надо будет — ты и море переплывешь, и сквозь чащу пройдешь. Еда, что отложил себе Митрич, давно остыла, а он все не возвращался. Успокоившаяся было Шура, снова не находила себе места, в голову ей лезли статьи из газет о пропавших грибниках. Он теперь представлялся ей не старой занозой, а немощным пожилым мужчиной. Девушка разрывалась: где-то там в вечереющем лесу, полном не только злокозненных духов, но и голодных зверей, заплутал Митрич; но чтобы пойти за ним, ей придется оставить одну маленькую Васю. Видя эту внутреннюю борьбу, Вася уверила подругу, что здесь у огня с ней ничего не случится. — Чтобы тебе было спокойнее, я буду дуть в свистульку, так и вам будет понятнее, в какую сторону назад идти. По правде говоря Митрич почти даже и не заплутал. Умывшись в болотном озерце и поделившись с плавунцами и ящерицами своим неодобрением в сторону женского пола, он достал из-за пазухи фляжку и кулек семечек. Он собирался сделать несколько глотков и идти назад, — места были чужие, ему совсем не хотелось встретиться с местной чертовщиной — но сам не заметил, как разомлел на солнышке. — Чтоб вас! — очнулся Митрич от невыносимого зуда: комары облепили все его лицо и с аппетитом сосали кровь. Разогнав паразитов, старик выругался еще раз: пока он разлеживался, начало смеркаться. Прогретое долгим солнечным днем, болото испаряло влагу, пахнущую землей, мхом, истлевшими животными и грибами, хотя для грибов было еще слишком рано. Поверхность его была подернута едва светящейся дымкой, и в этой дымке вспыхивали то ли светляки, то ли искорки. Откуда-то из-за леса звучал свист, похожий на шептанье ветра в трубе. Митрич поднялся на ноги и, прикуривая трубку заметил за деревьями в сумеречном небе гигантское темное облако, похожее на человеческую фигуру. Через просвет в облаке помигивала луна. Похоже, он не совсем еще проснулся: рядом с первой луной ему мерещилась вторая. Облачная фигура сначала медленно, а потом быстрее и быстрее начала распухать. Луны огромными глазами стремительно понеслись в сторону Митрича, будто желая поближе рассмотреть человечишку. А он, увязший ногами в пористом мхе, не смел пошевелиться. Свист стал громче, и звучал уже с бульканьем, будто в трубе висел глиняный колокольчик. Луны все приближались, и Митрич смотрел в них как в очи смерти, когда крепкая рука перехватила его поперек на уровне груди и вырвала из болота как спелый гриб. Летя спиной вперед он видел, как темная фигура над лесом будто отвернулась, и сложилась пополам. После недолгой тряски Митрича почти аккуратно бросили к костру. На знакомых резиновых сапожках, покачивавшихся перед его лицом, плясали отблески огня. Шура — это от ее каменной руки Митричу теперь тяжело было дышать — жадно пила воду из чайника. Вася, отняла от губ свистульку с рожками, и противный свист наконец-то прекратился. Митрич покосился на лес, казалось затылок той махины еще маячит над кронами. — Нам сейчас любая помощь пригодится, — произнесла девочка, проследив за его взглядом.